take away your pain

Пальцы сжимают карандаш, графит неровными штрихами ложится на бумагу. Пристроив на согнутых коленях альбом, Тилл сидит в густой тени раскидистого дерева, прячась от вездесущего солнца. Солнце в Саду Анакт яркое и теплое, а еще, если верить Ивану, ненастоящее — Иван говорит, что это просто большой-большой прожектор, которым на них светят, чтобы проще было наблюдать. Иван вообще много чего такого — странного — говорит. Вернее, говорит-то он в целом немного, но бо́льшая часть из этого немного — какая-то стремная чушь, которую никто не слушает, даже Мизи — ее обычно просто утаскивает Суа, как только Иван вообще открывает рот. Тилл вроде не слушает тоже — фырчит, отмахивается, закатывает глаза — и почему-то начинает пытаться передвигаться по Саду перебежками от тени к тени. Дурацкий Иван со своими дурацкими бреднями. Сам Иван лежит рядом — растянулся животом на траве и уткнулся носом в книгу. Что-то о звездах, Тилл у него такой еще не видел — наверное, новый подарок-поощрение от его хозяина. Иван их постоянно получает за то, какой он образцовый питомец — всегда тихий и покладистый. Ха. У Тилла на скуле, между прочим, еще не сошел до конца синяк, который «тихий и покладистый» Иван поставил ему несколько дней назад, а левое запястье все еще зудит фантомным ощущением крепко сжавшихся на коже зубов после вчерашней драки. Тилл уже даже не помнит, из-за чего они опять поссорились — да и зачем запоминать, когда, самое большее, через пару дней, наверняка найдется новая причина. Иван опять что-нибудь сделает или скажет, что-нибудь чертовски глупое и раздражающее — это повторяется из раза в раз так часто, что можно уже считать это частью общего распорядка дня. Тилл почти уверен, что в странной маленькой голове Ивана вместе с идеально выученным расписанием всех занятий есть еще обязательный пункт «вывести Тилла из себя». Тилл, не поднимая головы, бросает на Ивана взгляд исподлобья. Сегодня он, правда, на удивление спокоен и тих — за все время они перебросились всего-то парой фраз. Иван просто пришел сюда, почти напугав Тилла своим бесшумным появлением — Тилл правда не понимал, где он научился так подкрадываться, наверное, если бы захотел, он мог бы незаметно прошмыгнуть под носом даже у того пугающего двухголового стража — и просто сел здесь со своей книгой. Тилл попытался было возмутиться — потому что это его укромное место, и он первый сюда пришел, и пусть Иван идет читать куда-нибудь еще. Иван на его недовольство даже бровью не повел — сказал только «не кричи, ты мне мешаешь», и Тилл задохнулся от этой поразительной наглости, и даже хотел было бросить в Ивана ластиком, примерился к черной макушке — и передумал. Ластик у него был один-единственный, и потерять его потом в траве из-за Ивана было бы ну совсем уж обидно. Так что ему пришлось просто смириться с присутствием Ивана рядом. На самом деле, оно почти его не беспокоит, можно было бы вообще забыть, что у Тилла есть компания — Иван вроде как никак ему не мешает и вообще не обращает на Тилла внимания. Это странно. Тиллу кажется, что здесь должен быть какой-то подвох. Иван странный и напрягающий, даже когда не делает ничего странного или напрягающего, потому что это Иван, и он всегда делает что-то странное или напрягающее. Но, может быть, все-таки даже Иван не может быть засранцем постоянно и ему нужно делать перерывы. Или, может быть, просто эта его новая звездная книга слишком уж увлекательная. Интересно, он расскажет потом Тиллу, о чем там написано? Он всегда рассказывает. Но пока что они сидят в тишине. Тилл, на самом деле, тишину не любит, потому что тишина — это про маленькую тесную клетку и про впивающийся в щеки намордник, про наказание, про боль, про скуку и одиночество. Тишина между ними сейчас — она другая. Она по сути и не тишина вовсе, потому что все еще есть шорох листьев над головами, шкрябанье карандаша по бумаге и шелест переворачиваемых Иваном страниц. Забавное сочетание звуков, почти гармония. В пересечении линий уже почти можно уловить чужое лицо — Тилл прикусывает кончик карандаша и рассматривает придирчиво набросок — похоже, но что-то как будто не так, и он бросает еще один взгляд на Ивана. Иван выглядит забавным, когда вот так во что-то погружен — слегка хмурит брови и поджимает губы, из-за чего его кривой зуб выступает еще сильнее. Мизи когда-то назвала его — то ли зуб, то ли самого Ивана — милым. Тилл в любом случае считал, что дурацкий, или глупый, или еще что-угодно-кроме-милый, подошло бы гораздо больше, но не стал ничего говорить. Просто не хотелось показаться грубым перед Мизи. Кончик карандаша с едва слышным треском отламывается, когда Тилл давит на него слишком сильно в попытке добиться идеального уровня черноты в глазах нарисованного мальчика — карандаш приходится отложить — Тиллу нечем его заточить, ему не дают острых предметов — и потянуться к лежащей рядом на траве коробке за новым. Это предпоследний, и Тилл хмурится. Он уверен, что пару дней назад карандашей было больше. И куда они только постоянно деваются? Когда Тилл в следующий раз поднимает взгляд от альбома, Иван уже смотрит своими черными глазами прямо на него. По спине невольно продирает мурашками. Вот оно. Тиллу одновременно и интересно, сколько Иван вот так на него пялится, и в то же время он не очень-то хочет знать. — Чего? — Что ты рисуешь? — Иван зачем-то тыкает его пальцем в голую пятку. Тилл закономерно подумывает этой пяткой его лягнуть, но в итоге только подтягивает ногу к себе, сверкнув недовольно глазами, — дай посмотреть. Иван протягивает к Тиллу ладошку и требовательно сжимает-разжимает пальцы. Даже не говорит «пожалуйста» — и куда только рядом с Тиллом девается вся его хваленая пришельцами вежливость? Тилл фыркает. — Не дам. — Почему? — Потому что я не хочу. На взгляд Тилла это более, чем исчерпывающий ответ — он складывает руки на груди и задирает подбородок, исполненный гордости от своей победы в этом маленьком споре. — Почему? — Иван, однако, так не считает — переспрашивает и подползает ближе, вытягивает шею, пытаясь заглянуть в листок. Тилл напрягается и быстро прижимает рисунок к груди. Хмурится предупреждающе. — Потому что ты дурак! Ты все равно ничего не понимаешь в ис. .ист. .искусстве! Иван не выглядит обиженным — он вообще никак не выглядит, совершенно не меняясь в своем бесстрастном выражении лица, и взгляд его такой же неизменно-нечитаемый. Под этим взглядом вдруг начинают гореть уши, и Тилл сильнее прижимает к себе рисунок. Когда-то Иван спросил его, почему он рисует. Он сидел слишком близко, его маленький острый подбородок упирался Тиллу в плечо — было неудобно, но спустя три неудачных попытки его от себя отпихнуть — Иван упрямо лез обратно, сколько не отталкивай — пришлось сдаться. По крайней мере, это было его левое плечо, и это не мешало ему держать карандаш. Могло быть и хуже. День был спокойный и теплый, до ушей доносились отголоски нежного девичьего смеха, и Тилл был в достаточно хорошем настроении, чтобы попытаться пояснить: — Чтобы запечатлеть эмоцию, или момент, ну. . что-то такое важное, что хочется сохранить. Иван смотрел на него так внимательно и сосредоточенно, и лицо у него было при этом такое глупое-глупое, что Тилл, не сдержавшись, фыркнул и ткнул его тупым концом карандаша в лоб. — Забей, ты все равно не поймешь. Иван посмотрел на лист, на котором неровные карандашные линии складывались в две фигуры играющих поодаль в речке девочек и больше ничего не сказал. Наверное, и правда не понял. — Не покажешь? — снова спрашивает Иван, слегка наклоняя голову к плечу. Тилл мотает головой. Иван продолжает смотреть на него своими чернющими глазами, по которым невозможно понять, о чем он думает — или, скорее, что он задумал. Тилл смотрит в ответ, напряженный, как будто стоит лицом к лицу с диким зверем — отвернуться значит проиграть. Поэтому Тилл готов, когда Иван бросается к нему — готов, но Иван все равно слишком быстрый, чтобы Тилл мог увернуться от протянутой руки. Цепкие маленькие пальцы впиваются в край бумажного листа, и Тилл возмущенно вопит, пытаясь пнуть его куда-то в колено. Их маленькая потасовка заканчивается так же стремительно, как началась — они замирают оба, когда слышится треск. Иван моргает, глупо смотря на ощерившийся неровными зубьями оторванный кусок бумаги, оставшийся у него в пальцах. Тилл подскакивает на ноги, чувствуя горячую волну, поднимающуюся внутри и со всей силы, что только есть в его маленьком возмущенном теле толкает Ивана в грудь — и даже сам почти удивляется, как легко тот заваливается спиной назад куда-то на узловатые корни. — Идиот! Вечно ты все портишь! — он сжимает кулаки и поджимает губы, и его лицо, наверное, совсем красное и страшное от злости, когда он выплевывает, — ненавижу тебя! И просто уходит, резко развернувшись, не обращая внимания ни на оставшуюся лежать в траве коробку с карандашами, ни на свой драгоценный ластик, ни на Ивана — тоже оставшегося лежать.

***

Тилл опаздывает на ужин – снова, это уже третий раз за неделю, и ему приходится долго и старательно тупить глаза в пол перед недовольными воспитателями, прежде чем ему позволяется сесть за стол. Их явно не особо волнует, что Тилл может остаться голодным, им просто не нравится, что он не следует установленным порядкам. Как бы не пожаловались на него хозяину – во рту от одной только мысли растекается кислый железистый привкус. За столом он замечает еще одно пустое место, и какая-то его часть почти радуется, что не ему одному влетит – пока он не понимает, что это место Ивана. Тилл не видел его с момента их ссоры днем, да и не то что бы хотел его видеть, все еще обиженный, но что-то неприятно царапается внутри, когда он обводит других детенышей внимательным взглядом, но так и не находит дурацкой черной макушки. Это странно. Иван никогда не опаздывает на ужин – он вообще никуда никогда не опаздывает, образец послушания и подчинения, тьфу. Тилл поворачивается к сидящей рядом Суа, пихая ее локтем в бок: – А где Иван? Суа смеряет его недовольным – как и всегда – взглядом, но ответить на вопрос – или скорее сказать что-нибудь колкое не успевает. Из-за ее плеча показывается ярко-розовая макушка. – Ты не знаешь? И без того большие глаза Мизи расширяются еще сильнее за стеклами ее очков, и она выглядит настолько искренне удивленной, прижимая ладошку ко рту, что Тилл чувствует себя неловко и глупо, как будто спрашивает о чем-то совершенно очевидном, что грех не знать. Он качает головой, и Мизи ахает, и Тилл борется с желанием неловко втянуть голову в плечи, уже жалея, что открыл рот. Опять все из-за этого дурацкого Ивана! Повисшее неловкое молчание, как ни странно, нарушает Суа – она слегка сдвигается, почти полностью закрывая Мизи, и бросает негромкое: – Ивана забрали ветеринары. Тилл чувствует, как его лицо вытягивается. Что? – Ветеринары? Зачем? – Не знаю точно, – она легко пожимает плечами, – он, кажется, неплохо ударился где-то головой или что-то вроде, и его оставили под наблюдением, чтобы убедиться, что все в порядке. Нет, серьезно, что? – Бедный Иван. .наверное, ему сейчас так грустно одному, пока мы все здесь. .как думаете, ему хотя бы принесли еду? Мизи, нежная и ласковая Мизи, вдруг тихонько шмыгает носом, словно одна только мысль о голодном одиноком Иване вызывает у нее желание заплакать, и Суа тут же кладет ладошку ей на спину. Она поглаживает ее между лопаток, шепча что-то успокаивающее, и бросает на Тилла уничижительный взгляд, словно это все его вина. Тилл опускает голову и растерянно рассматривает булочку на своей тарелке.

***

У Тилла определенно будут неприятности, если его поймают, пробирающимся в веткрыло после отбоя. Но вот он – прячется в темном углу и ждет, пока один из патрулирующих коридоры роботов уйдет в другую сторону, чтобы прошмыгнуть мимо. Он добирается до нужной двери спустя еще несколько минут таких пряток, и замирает перед ней. Думает вдруг, как же это глупо – зачем он вообще сюда пришел? С Иваном наверняка все в порядке – просто потому что это Иван, и наверняка ветеринары просто перестраховались, боясь гнева его хозяина, Тилл уверен в этом на все девяносто девять, и. . Внутренние его дилеммы прерываются внезапно появившимся из-за угла охранника – ничего не остается, кроме как все же скользнуть внутрь, и желтоватый луч фонаря только чудом не цепляет его спину, скрывшуюся за дверью. – Тилл? Тилл едва не подпрыгивает, когда за спиной раздается голос. Ошейник на шее неприятно защемляет кожу от того, как резко он оборачивается, делая страшные-страшные глаза и шикая на Ивана. Иван, к счастью, действительно замолкает, и в повисшей тишине Тилл остается напряженно вслушиваться в гулкую тяжесть шагов охранника. – Тилл? – снова зовет его Иван чуть погодя, когда шаги после небольшой заминки перед дверью удаляются и затихают где-то дальше по темному коридору. Тилл выдыхает и прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоить беспокойно стучащее сердце – пронесло – и огрызается – зачем-то: – Да что, чего Тилл-то? Я знаю, как меня зовут! Иван моргает. – Что ты здесь делаешь? О. Ну. Взгляд Тилла очень уж деловито рассматривает обстановку погруженной в темноту комнаты. – М-м, это. .Мизи волновалась о тебе, и. . Что «и» он так и не договаривает, прерываясь на неловкий кашель. Какой-то логической связи между беспокойством Мизи и нахождением Тилла тут нет, как нет у Тилла и каких-либо других объяснений на этот счет. Может быть, стоило продумать их заранее – а может, просто не стоило приходить. Тилл снова ощущает себя глупо, и снова из-за Ивана. – Волновалась? Обо мне? Иван зачем-то переспрашивает. Он звучит странно, а еще Тилл все еще кожей чувствует его внимательный взгляд. – Ну да, я именно это и сказал, ты что, глухой? – он фыркает и засовывает руки в карманы штанов, пытаясь выглядеть невозмутимо. Пальцы натыкаются на что-то, и Тилл спохватывается, – о, и еще, Мизи сказала, что боится, что ты сидишь тут голодный, и. . Тилл подходит ближе к большой белой кровати у окна, на которой все это время сидит Иван, наполовину укрытый одеялом. На его коленях лежит, кажется, та самая очень интересная книга о звездах. Он читает ее целый день? – Вот, в общем. Это тебе. Тилл достает из кармана и протягивает ему на раскрытой ладошке булочку, припасенную им с ужина. У Ивана такое лицо, как будто Тилл сует ему под нос червяка. Ничего не выражающее, разумеется. – Мне? Опять почему-то переспрашивает – может, это из-за удара головой? Тилл кивает. – Тебе, – добавляет спустя еще пару мгновений, на случай, если Иван все еще не понял. Протянутая рука начинает уставать. Иван больше ничего не говорит и не делает – просто смотрит на эту несчастную булку. Тилл тоже смотрит – на подсохшие крошащиеся края. До чего же все это глупо. – Хотя, знаешь, забудь, я унесу ее. . Он даже не успевает договорить – Иван вдруг дергается вперед, выхватывая булочку из его ладони и вцепляется в нее обеими руками. На раскрытые перед ним страницы сыпятся сухие крошки от того, как он сжимает пальцы – словно боится, что Тилл сейчас и правда попытается отнять ее назад. Эм. Тилл моргает. Может, Мизи была права, и его тут правда не кормили? Он выставляет перед собой раскрытые ладони и даже делает маленький шаг назад. Иван бросает на него еще один настороженный взгляд, прежде чем его поднятые в защитном жесте плечи опускаются. – Спасибо. Булочка в его ладонях наполовину раскрошена, и Иван откладывает ее на маленький столик рядом с кроватью с какой-то бессмысленной бережностью. Тилл не знает, собирается ли он съесть ее позже – он даже не уверен, что это можно будет есть. – . .ага. Он не знает, что еще сказать. В комнате повисает неловкая тишина – Иван тоже ничего больше не говорит и даже на Тилла не смотрит – глаза опущены в книгу на его коленях. Это не выглядит так, как будто он читает. Тилл абсолютно без понятия, что у него в голове, но он хочет думать, что, может быть, Ивану неловко тоже. Было бы честно. Тилл тоже опускает взгляд на книгу. Он не может разобрать, что там написано, света луны – интересно, она тоже, как и солнце, ненастоящая? – из окна недостаточно, и буквы слишком маленькие. На боковой части страниц темнеет пара буроватых пятен, и Тилл почти уверен, что днем их не было. В животе что-то неприятно скручивает, ресницы дрожат, когда он быстро вскидывает глаза на Ивана – на плотно обхватывающую его голову белую-белую повязку. – Прости, – говорит вдруг Иван негромко, – что порвал твой рисунок. Тилл так и застывает с открытым ртом. Это первый раз, когда Иван просит у него прощения, и Тилл едва удерживается от того, чтобы ущипнуть себя, потому что все это ощущается каким-то сном, ненастоящим и неправильным. Иван все еще на него не смотрит. Плечи Тилла невольно опускаются, но он кашляет и пытается звучать беспечно, отмахивается: – А, да, просто забей. .там все равно некрасиво вышло. Это неправда – ему нравился этот рисунок. Он хотел сохранить его – сохранить момент на нем, но – какая уже разница. Иван вдруг поворачивает к нему голову, и в его тихом голосе сквозит какое-то упрямое недовольство: – Я так не думаю. Ты красиво рисуешь. Мне нравится, – и добавляет после короткой паузы, – хотя я правда ничего и не понимаю в искусстве. Тилл прикусывает язык. Запомнил же. . . Глаза Ивана в тусклом освещении луны кажутся еще темнее, чем есть, и Тиллу почти хочется, чтобы Иван снова отвернулся. Он прокашливается – опять, может, он заболевает? – Что сказал ветеринар? Твоя голова. .больно? Иван моргает. Он не отвечает сразу, как будто опять не понял вопроса, а затем как-то странно дергает плечом, снова отворачиваясь. От этого движения воротник соскальзывает, обнажая бледную кожу. Это, кажется, не его одежда – она ему слишком большая, и Тилл хочет было спросить об этом тоже, но передумывает. Должно быть, его переодели, потому что его старая рубашка испачкалась, только и всего – Тилл снова опускает взгляд на книгу Ивана, и во рту почему-то кисло. Лежащие поверх страниц пальцы наполовину скрыты длинными рукавами. Иван выглядит каким-то совсем уж маленьким, Иван сам по себе – маленький, меньше всех остальных детенышей в Саду, но сейчас это бросается в глаза совсем уж остро, и Тилл думает о том, как легко было сегодня его оттолкнуть, и ему совсем не нравится эта мысль. – Сказали, что. .потрясения? нет. – Сотрясения, – машинально поправляет его Тилл. Иван послушно угукает. Он не отвечает на вторую часть вопроса. Тилл хочет что-нибудь сказать – что-то, похожее на прости, или на мне жаль, или я не хотел, чтобы тебе было больно, что-то, что вместило бы в себя все это дурацкое ощущение, которое, наверное, называется виной. В итоге, Тилл говорит: – Закрой глаза. Иван – склоненная на бок голова, не понимает, но все же слушается, опускает веки, и Тилл вдруг отмечает, какие длинные у него ресницы. Он убирает ладошкой закрывающие лоб черные волосы и неудобно вытягивает шею, подаваясь вперед, чтобы коротко мазнуть губами по бледной коже над бинтами. Иван распахивает глаза и поднимает руку, чтобы потрогать свой лоб в том месте, куда пришлось касание губ – он выглядит до смешного озадаченным, его брови застывают в странном положении, как будто он не сумел решить, поднять их или нахмурить. – Зачем ты это сделал? Хочется думать, что в полумраке не видно, как начинают гореть у Тилла уши – он бы тоже хотел знать, зачем. В моменте это просто показалось ему правильным. – Это. .чтобы не болело. Так делают, чтобы забрать чужую боль. Он не уверен, откуда в нем это знание, и насколько вообще имеет смысл. Иногда Тиллу просто снится. .что-то. Кто-то. Теплые мягкие руки и губы, забирающие с собой страх и боль. Это хорошие сны, но просыпаться после них отчего-то очень грустно. – О, – Иван издает тихий задумчивый звук, а потом его лицо делает какую-то странную вещь, – теперь и правда лучше. Спасибо, Тилл. Он как-то нелепо поджимает губы, и уголки его рта слегка изгибаются вниз, но это не выглядит так, словно он расстроен, скорее, наоборот – и Тилл с удивлением осознает, что эта странная вещь – это улыбка. И с еще бо́льшим удивлением – что улыбается в ответ.