Лох-Несская Роза

— Я убил Чаки.  Фраза виснет в пустоте. Вроде, тихим шёпотом сказанная, а оглушает, как раскат грома в горах.  Николас стопорится на пороге палаты, не зная, куда себя деть. Дверь уже открыта, беззвучно отступить в коридор и сделать вид, что не слышал ничего - не получится.  — Что?  У Артура перепуганное лицо. Обычно такое спокойное и невозмутимое, сейчас оно отражает весь спектр замешательства и ужаса.  Старший сын, который не смотрит на родителя, а всё комкает больничную простыню, бурчит ещё тише:  — Она всё равно тебе расскажет. Будет использовать это в суде. Я убил Чаки. И... кажется... я плохой человек, пап. Маньяк? Психопат? Ну, тот, у кого все пункты триады Макдональда.  Они в клинике третий день, и Ноа скоро должны, по идее, выписать. Никки пошел за чем-нибудь вкусным в кафе возле основного корпуса, а вернулся в какую-то непонятную драму с уклоном в психологический триллер. Так и торчит сейчас, парализованный потрясением, в дверном проёме, не рискуя даже дышать слишком громко, с бумажным пакетом, прижатым к груди, словно это шуршащее коричневое непотребство с фирменной маркировкой может от чего-то защитить.  — Ноа, давай спокойно и по порядку, — Артур приходит в себя на удивление быстро, сменяет испуг на хмурое ожидание, тянется к скрюченным пальцам сына, которые всё продолжают измываться над больничным текстилем. — Ник? Закрой дверь, пожалуйста, и дай ему чего-нибудь попить. Кажется, у нас тут намечается долгий разговор.  Его все-таки заметили. С момента возвращения детей из Лондона Николас узнал о своём парне много нового. Например, о том, что у него очень развито периферийное зрение, отличная память и дотошность, достойная восхищения. Артур помнил названия всех препаратов, которые назначали Ноа, их противопоказания, побочки и дозировки. Глядя на то, как мужчина общался с врачами, складывалось впечатление, что ему для получения диплома нужно всего лишь сдать пару тестов. Бред, конечно. Просто Артур слишком долго и слишком плотно общался с докторами.  Подтолкнув ногой свободный стул поближе к койке, Никки садится, стараясь сохранять максимально невозмутимый вид. Роется в принесённом обеде, словно там может обнаружиться что-то неожиданное.  — Вот твой сок.  За последние семьдесят два часа Николас успел привыкнуть к молчаливости Ноа. Мальчик не стремился знакомиться с ним ближе, говорил, в основном, с отцом, но на внезапно появившегося рядом с родителем парня смотрел спокойно, даже с некоторым снисходительным умилением, проскальзывающим на юном лице, когда, вдруг проснувшись, пару раз заставал взрослых обнимающимися или замечал, как отец больше необходимого задерживает руки на плечах и ладонях рыжеволосого парня. Это вполне тянуло на молчаливое благословение их отношений. Вот только сейчас, сидя по другую сторону больничной кровати, напротив Артура, Ник всё равно чувствует себя не в своей тарелке. Имеет ли он право слушать откровения Ноа? Может, лучше оставить еду и выйти?  — Спасибо, Николас, — бурчит подросток, принимая стакан. Добавляет тут же, не давая себе передышки и шанса в последний момент передумать. — Так вот, про Чаки. Я его раздавил. А потом добил домкратом. В гараже. Помнишь, там было пятно синей краски на полу? Это Патрисия разлила, чтобы скрыть пятна крови.   Бумажный стакан овощного фреша подрагивает в тонких длинных пальцах. У Ноа тяжелые веки. Полупрозрачная бахрома густых ресниц делает взгляд мутным и полусонным. Сейчас он на отца не смотрит, опустив голову и спрятавшись за белобрысой вьющейся чёлкой. У Николаса возникает иррациональное желание пригладить эти бесцветные пряди. Погладить по опущенной голове или просто заправить шелковистую шторку за ухо. Приходится себя отвлекать, протягивая Артуру его чёрный чай и коробку с сэндвичем.  На второй день в больнице Ноа перестал называть мать матерью. После телефонного разговора с бабушкой, состоящего, в основном, из упреков за побег и вопиющую ложь, обращённую против его “образцовой и преданной родительницы”. Ник не знал, как долго будет продолжаться подобный бойкот, просто воспринимал всё спокойно. Мальчик имел полное право злиться.   — Как это случилось?  Артуру вся эта беседа очевидно неприятна. Он своих детей любит и точно ухватится за любой повод оправдать старшего, что бы тот ни натворил. Даже если Ноа действительно...  — Я сел за руль авто Патрисии. Хотел сбежать. К ней как раз пришёл один из её… — после секундной заминки в попытке подобрать подходящий эвфемизм всё-таки выдаёт конкретное, — любовников. Я был очень зол. Чаки выбежал за мной. Не уверен, что действительно не видел его. Может, видел? Не знаю! Помню только этот ужасный визг и как машину подбросило на выезде из гаражных ворот. Ударил по тормозам, и Патрисия успела вытащить меня из салона. Чаки был ещё жив. Он весь дёргался. Окровавленный. Похожий на комок измазанных в чём-то тряпок. Она... она... — судорожный вздох с присвистом, — ... сказала, нужно добить. Раз уж я настолько спятивший садист, что раздавил своего пса, нужно прекратить его страдания. Она дала мне домкрат и сказала заканчивать начатое.  Палата становится тесной. Из неё выкачали весь кислород. Дышать становится все тяжелее, и Ник сам опускает голову максимально низко, стараясь незаметно ущипнуть своё запястье, чтобы прийти в себя. Сложно представить, что переживает Артур. Стоит поднять голову и посмотреть на этих двоих, как ровно столько же усилий приходится прикладывать, чтобы не сорваться с места и не броситься обнимать отца подростка, обойдя койку с кающимся в своих грехах мальчиком.  — Я не помню, сколько раз ударил. Визг прекратился. Кажется, я продолжал бить. Потом она отвела меня в комнату и сказала подумать о произошедшем. Патрисия сама куда-то дела тело. Залила там все краской и пришла ко мне. Она сказала, что теперь мы будем хранить секреты друг друга. Как семья. Сказала, что ты отдашь меня в психушку, если всё узнаешь. Что об этом у вас уже был разговор. Потому что у меня в детстве случалось недержание мочи, я однажды поджёг гостиную бабушки. А если выяснится, что к этому добавился ещё и зоосадизм, мне прямая дорога в дурку. В школу для агрессивных подростков. С решётками на окнах. Куда-то, где меня будут накачивать препаратами и держать под контролем. Подальше от нормальных людей. Я очень боялся. И не хотел, чтобы меня забрали. Поэтому прикрывал её.   Никки радуется, что Ноа попросил сок вместо горячего чая или шоколада. Подросток делает несколько больших глотков. На худой шее проступает сетка голубоватых вен. Кожа такая светлая, что сквозь неё все видно. Продолжает парень, опустив стакан и вытерев рот рукавом больничной пижамы.  — А потом этот ублюдок на Рождество сказал, что я его биологический сын. Представляешь? Мол, они с Патрисией встречались ещё на флоте, и он до смерти рад теперь иметь сына. Они купят домик на берегу и будут счастливо жить на его пенсию. Со мной. А Олли отправится в пансионат для мальчиков, потому что этот урод не собирается растить сирийского ублюдка. Я не выдержал, пап. Лучше уж правда в психушке, чем с этими... и Олли... что он им сделал? Не помню, что я там орал этому Джефри, но его хорошенько так взбесило.  О том, как и почему произошёл конфликт на Рождество, они уже говорили. Правда, всплывшие подробности добавили новых деталей, показали, что всё было еще хуже . Ноа, оказавшийся заложником собственной матери, укрывательство её грязных тайн, угрозы, давление, чувство вины.  Николас молча наблюдает за тем, как Артур пересаживается на край кровати и обнимает подростка. Оливер говорил, старший братик не плакал даже после болезненных процедур. Сейчас он заходится тихими всхлипами, едва Артур притягивает паренька к себе.  Неловко.  Чёртов стакан с горячим в руках. Обед, который никто из них уже не хочет есть. Никки таскается за Артуром, как на привязи, стараясь поддержать в сложный период. Но получается ли у него? Делает ли он достаточно? За последние трое суток дома они побывали, только чтобы помыться. Да и дом стал совсем незнакомым. Бенджамин с женой заняли спальню Патрисии. Гостиная, где они с Артуром столько вечеров провели в обнимку, превратилась в филиал игровой комнаты. На кухне царствовала Ребекка. Мачеха Артура оказалась милейшей женщиной и к Нику относилась почти с той же заботой, что к младшему внуку. Вот только привыкший к замкнутой и одинокой жизни Николас с трудом переносит все эти изменения. Излишне нервничает, сам себя корит за неуместные эмоции и всё равно боится отойти от Артура на пару шагов, словно весь этот безумный круговорот событий может в любой момент подхватить мужчину его мечты, утащить куда-то далеко, навсегда отсекая их друг от друга.  Очень страшно терять что-то действительно важное-родное-значимое. Особенно, если это что-то свалилось на голову, как выигрыш в лотерее, совершенно незаслуженно. Ник не сделал ничего, чтобы получить его. И сейчас это счастье нуждалось в поддержке, в помощи, которую деревенский дурачок не мог предоставить.  Сидеть на неудобном больничном стуле и смотреть, как запуганный матерью подросток рыдает в плечо отцу - неуютно. В первую очередь, из-за чувства собственного бессилия.   Всё, что он может - отложить в сторону нетронутую еду, встать и пригладить серебристо-русые волосы на макушке мужчины. Бессмысленная ласка и молчаливое напоминание - он не одинок. Ник не может сделать ничего для решения всей этой ситуации. Просто стоит у больничной койки, методично наглаживая Артура по голове, пока Ноа, хлюпая носом и громко всхлипывая, успокаивается. 

🌹🌹🌹

    Полуприкрытое одеялом плечо. Бледная кожа, медные петли тоненьких прядей, выбившиеся из общей копны волос, улегшейся поверх лопаток и полностью скрывших высокую шею. Жаль. Артуру нравится прикасаться губами к Николасу именно там, у самой кромки роста волос. Целовать бледный сатин его кожи, зарывшись носом в пахнущие цитрусом локоны.  Никки подходят свежие легкие ароматы, синяя шерсть, коралловый шелк, серебристый кашемир и уют их дома.   Жаль только, в последнее время в доме этом неспокойно.  Артур придвигается ближе. Осторожно укладывает ладонь на талию спящего под одеялом, придвигается вплотную, прижимается грудью к лопаткам.  Николас уснул, пока он смывал в душе больничный флёр.  Николас устал.  Николас очень хорошо держался.  Лавируя между его сыновьями и его родителями, между его раздражением и его переживаниями, позволяя делать пару глубоких вдохов где-то в тупиках больничных коридоров, сжав свои рёбра слишком крепко, ткнувшись лицом в изгиб плеча, точно так же, как совсем недавно Ноа утыкался в его собственное. Артур, конечно, не плакал. Хотя не мог с полной уверенность сказать, что ни разу не хотелось.  Ему бы сейчас чувствовать угрызения совести за то, что украденный из провинциальной фермы парень вместо романтики первых месяцев отношений угодил во всё это. А получается только устало улыбаться в щекочущее лицо облако рыжих локонов и млеть от того, что даже сопящий Никки, поворочавшись в их общей постели, придвигается ещё ближе, притёршись кожей к коже, словно им руководит безусловный инстинкт и существовать можно только вплотную друг к другу.  Артур улыбается, пряча за веками погружённую в сумрак спальню. Последние дни были совсем безумными.  Ноа сегодня вернулся домой.  Впереди их ждет затяжная борьба за опеку, судебные тяжбы, грязь и нервы. Работа с психологами, частные детективы, новая должность Артура и, вероятно, помощь Бриндена, с которым непонятно, как теперь общаться.  Он обещал, что Никки сможет заниматься тем, что ему нравится. Надеялся помочь ему найти себя и свой путь.  Пока что Николас занимается только его поддержкой и помощью его сыновьям.   Потом они это исправят.  Потом. Когда самое худшее останется позади.                                                                                                                  

🌹🌹🌹

    Мигающие огоньки. Теплый золотой свет. Эту елку они украшали всей семьёй за пару дней до Рождества. Артур ещё помнит, как держал вертлявого, словно юла, Олли на вытянутых руках, чтобы он мог усадить на верхушку антикварного ангела с фарфоровым личиком. Патрисии было важно сохранить иллюзию их идеальной жизни, сделать памятные фото, показать их потом всем знакомым. Кажется, вечность прошла с того времени. Тогда его семья состояла и из жены, в том числе. Привычная, исподволь удушающая маска, под которой уже не помнишь своего лица. Сейчас в доме больше людей, беспокойства, повисших в воздухе опасений, шумно, и Николас сидит на ковре под этой же елкой, украшенной в цветовой гамме, которую любила бывшая жена, рассказывая Олли сказку про фейри. Вокруг них разбросаны вырванные из альбома листы и карандаши. Патрисию удар бы хватил от подобного. Вдруг кто-то наступит на карандаш, и на светлой натуральной шерсти останется цветная клякса?  Никки важнее увлечь Олли чем-то весёлым. Он улыбается, нахваливая мальчика за смелое решение нарисовать овечкам драконьи крылья и время от времени бросает на Артура взгляды, наполненные таким теплом, что невозможно не улыбаться в ответ, игнорируя все свои тревоги и внимательно наблюдающего за их перемигиванием Ноа. Старший в кресле по другую сторону ставшего картинной галереей ковра. Укутан в плед, молчалив и сосредоточен.  Они вчера отпраздновали Новый год. Вдогонку. Второго числа. Когда старший сын вернулся из клиники и немного отдохнул. Да и случилось всё празднество лишь благодаря стараниям Ребекки, втихую приготовившей стол и подарки.   Ноа не был особо рад, в отличие от младшего брата и Николаса. Вот кому действительно нравилось буквально всё. А подросток, ради которого и затевалась вся эта возня с фаршированной гусыней и запоздалым фейерверком на заднем дворе, выглядел отстранённым, тихим больше обычного, и кровоподтёки на детском лице делали его взгляд почти невыносимо тяжёлым. Артур хотел с ним поговорить, едва они все оказались дома. Николас уговорил подождать, дать мальчику время навести порядок в собственных мыслях и успокоиться. На них столько всего свалилось за неполную неделю, что спорить со своим парнем Артур не стал. Просто не хватало сил.  С Никки в принципе невозможно было спорить. Как это делать, глядя в бесконечно преданные влюблённые глаза?  В гостиной тепло, и треск дров в камине едва различим за бесконечным потоком болтовни Оливера и Ника. На контрасте с уютом и светом внутри, утонувший в первых вечерних сумерках мир за окнами кажется размытым и нереалистично-враждебным. Как угольный очерк чего-то зловещего. Дрожащая тёмная тень, не имеющая плоти, но навевающая нехорошие предчувствия. И заоравший входной звонок вынуждает Артура нервно дёрнуться и встать со своего кресла.  — Арт? — Никки поднимается с пола одновременно с ним.  В гостиной только Олли не чувствует внезапной тревоги, продолжая раскрашивать что-то в альбоме.  — Мы никого не ждем, — отвечает Артур на молчаливый вопрос во взгляде любимого, уже направляясь в сторону прихожей.  Это мог быть заказанный Ребеккой курьер, о котором забыли предупредить, или кто-то из соседей. Могли даже копы по только им ведомой причине прийти перепроверить семью, где не так давно был зафиксирован случай насилия над ребенком. Даже им Артур был бы в теории рад.  Правда, подойдя к окну рядом с входной дверью, ни яркой формы доставщика, ни ещё более ярких мигалок полисменов он не обнаруживает. Вместо этого у запертых ворот стоит незнакомое авто, а на кнопку рядом с почтовым ящиком давит такой же незнакомый мужчина. — Кто это?  Ник, оказывается, пошёл за ним и успел подойти вплотную, смотрит из-за Артурова плеча на улицу, на этого, незваного и не сулящего ничего хорошего. И то, что парень обнял его за талию, сжав в кулаке мягкий кашемир домашнего пуловера, скорее, признак нервозности, чем проявление ласки. Чуть повернув голову, Арт осторожно прикасается губами к тёплому виску Ника. Кожа слегка солоноватая и успела пропитаться древесным дымом от камина. Когда они познакомились, Николас пах точно так же. Дымом, древесиной и немного прелым сеном. В комнатушке под крышей, где не было другого источника тепла, кроме грубо сложенного из камней камина и ослепительной улыбки этого вот бесстрашного парня, ставшего для Артура лучшим подарком на Рождество.  Приходится говорить максимально спокойно и уравновешенно, всем своим видом показывая - беспокоиться не о чем.  — Я выйду и сейчас всё выясню. Пожалуйста, будь в доме, хорошо? Не оставляй мальчиков одних.  Парень встревоженно смотрит на Артура, но всё-таки кивает и разжимает кулак, позволяя выйти за порог.  Там Артура ждёт жалящий ветер припозднившейся зимы, липкие сумерки на грани между пеплом и сажей, ощущение надвигающихся неприятностей. Незнакомец у ворот перестаёт давить на кнопку звонка сразу, едва замечает хозяина дома, шагающего по припорошенному снегом газону напрямую от крыльца к запертым воротам. Мужик отступает на шаг от забора, скрестив руки на груди, всем своим видом выказывая недовольство. Он высокий и грузный, слегка обрюзгший. Старше Артура лет на пятнадцать, с залысинами и рыжевато-русой бородой. На переднем сидении авто почти сразу удаётся разглядеть знакомое лицо.  Патрисия.   Удивительно, что они рискнули явиться. И сразу понятно, кем является хмурый мужик.  — Артур? — зачем-то спрашивает тот, словно из его дома мог выйти кто-то ещё. — Мы приехали за вещами и моим сыном. Открой ворота.  Забавно. В голосе ни тени сомнения в том, что он получит желаемое. Приказной тон, уверенный взгляд. Альфач!  Артур улыбается, облокачиваясь на кованую ограду.   — Именно в таком порядке? Хорошо ты приоритеты расставляешь.  Ирония мужику не нравится. Он дёргается вперёд, грозно тыкая в хозяина дома пальцем.   — Слышишь ты, шлюха, немедленно верни мне сына!  О, ну ясно, Патрисия успела поделиться деталями его насыщенной биографии. Ожидаемо.   Артур выравнивается, не особо веря в то, что эта туша кинется через забор, но готовясь перехватить его, если придётся.  — Здесь нет твоего сына.  — Не ври! Пат сказала, ты бы ни за что его от себя не отпустил. Ноа в доме! Я имею право увидеться со своим сыном!  Сын, сын. Заладил. Артур с трудом заставляет себя сохранять спокойное выражение лица. Смотрит на этого недопапашу, сомневаясь, получилось ли скрыть искреннее презрение за тонкой-мутной плёнкой невозмутимости?  — Слушай, Джефри, да? Пораскинь мозгами. Ну какой Ноа тебе сын? Когда мы с его матерью познакомились в госпитале, она сказала, отец ребёнка - генерал. А ты на пенсию полковником вышел, да? К тому же сомневаюсь, что у тебя в семье передаётся синдром Кернса - Сейра. У Ноа оба родителя были носителями. Можно, конечно, сделать анализ ДНК и установить отцовство. Вот только зачем? И без этого я знаю, кто родители Ноа. И это не ты. Поспрашивай лучше Пэт. Она тоже всё знает.   Лучший способ отвадить этого урода - отнять у него иллюзию кровного родства. Для таких, как он, это очень важно. Наследственность, передать фамилию, родить сына. Словно они - аристократы семнадцатого века, для которых кровь важнее здравого рассудка. Вот и этот бывший полковник хмурится и поджимает губы, нервно двигает своей бородой, пережёвывая разумные мысли с той стороны забора. Дойдет? Не дойдет?  Нет, понимает Артур, когда это условно человеческое существо дёргается в его сторону. Не для того, чтобы схватить за шиворот, просто тупо в желании напугать и этим потешить своё ущемлённое эго. Даже не смешно.   Артур подаётся вперёд, ухватившись за узорный край кованой ограды. Она не слишком высокая: черное кружево, зависшее между каменными столбиками-окоченевшее-превратившееся в металл. Наползающие сумерки сгустились настолько, что пролегли нерушимой линией, запутались в завитках ковки, отсекая частную территорию от общественной.   И Джефри Мистер «Достойная Пенсия» за эту линию не суётся. Потому что ещё один позор и отягчающее обстоятельство. Очень неразумно пытаться силой прорваться на территорию, где живёт избитый тобой ребёнок.   — Ну ты, подстилка дырявая, думаешь, я поведусь на твои манипуляции? Позови Ноа! Немедленно! Нам нужно с ним поговорить! Его мать хочет убедиться, что с мальчиком всё в порядке. Она имеет право…  — Нет! — оборвать поток бессмысленных требований приходится криком. Один короткий возглас, приоткрытая над своим истинным лицом завеса, и Джефу хватает, чтобы заткнуться. Продолжает Артур уже спокойнее, чеканя слова, чтобы точно дошло. — Ни ты, ни Патрисия не имеете права видеться с Ноа. У меня на руках предписание. Подойдёте к ребенку ближе, чем на сто метров, и будете дожидаться решения суда уже в камере. Дом под наблюдением. Один мой звонок - и вас упакуют. Так что убирайтесь, пока можете. Если Патрисия хочет забрать какие-то вещи, пусть пришлёт список на электронную почту, я вышлю всё её матери. — И вдогонку, разрешив себе брезгливо скривиться, добавляет: — Проваливайте. Иначе вызову полицию.   Это самое простое и действенное решение. Лучше, чем самому махать кулаками и давать им повод для встречного иска. Патрисия, наверное, на это и рассчитывала. Что он не выдержит и сцепится с её любовником. Наивная дура.   Артур разворачивается и идёт к дому, игнорируя поток ругани, несущейся в спину.  Кричи громче, урод, чтобы соседи хорошо всё расслышали. Может, кто-то уже звонит в полицию. Район у них тихий. Никто не привык слушать вопли брызжущего слюной мужика, угрожающего сжечь дом «ёбаной шлюхи», а его самого продать в притон «сирийским барыгам».  Почему именно сирийским? Из-за россказней Патрисии об отце Олли? Артур бы ломаного пенса не поставил на правдивость этой истории. Бывшая жёнушка любила приплетать к своим детям вообще не причастных к их появлению людей. Вероятнее всего, отец Олли в глаза не видел никаких овец. Хотя бы потому, что Патрисия любила трахаться со статусными мужиками. Она бы в свою постель какого-то беженца с минимальным знанием английского не пустила. И вряд ли бы спрашивала, откуда родом его предки. Просто ещё одна ложь. Такая же бессмысленная, как та, первая, про генерала, который использовал её и выбросил.      

 🌹🌹🌹

    Смотреть, как Артур идёт к воротам, было ещё терпимо. Знакомая широкая спина. Знакомый размашистый шаг. Затылок, движения, силуэт – все знакомо.   Ник мог себя сдерживать у хрупкой стеклянной границы, условно в безопасности, сохраняя позицию наблюдателя, а не действующего лица.    Слов он не слышал. Только видел мужчин, переговаривающихся через забор, и замерший у запертых ворот тёмно-серый джип. В салоне кто-то был. На пассажирском. Неразличимая бледная тень, вроде бы женская. Лица не разглядеть.   Хуже стало, когда переговорщик дёрнулся в сторону Арта. Это движение такое знакомое. В школе хулиганы так делали, желая увидеть, как жертва в ужасе отшатнётся. Но Артур не жертва. Он хозяин этой территории. И положения, до кучи.   Колкое чувство гордости за своего мужчину быстро тонет в ядовитом вареве тревоги-нервозности-напряжения.  Нет! Он должен что-то сделать! Нельзя просто стоять за дверью и ждать!  Когда Николас попал в неприятности, Артур вышел за ним. Влез в разборки с роднёй, хотя он тогда ему ещё был никем. А сейчас Арт для Никки не никто. Он для него буквально всё.   И стоять в тепле их общего дома, дожидаясь, пока мужчина там всё сам решит… ну, скотство же!  Ник шагает от окна к двери рывком, словно сжатая пружина, которой наконец-то дали свободу от гнёта благоразумия. Дёргается, накрывает ладонью изогнутую латунную ручку. И тут его хватают за плечо.  — Не ходи!   Ноа говорит редко, Николас ещё не привык слышать ломкий от гормональной перестройки голос. Подросток цепко зажал в кулаке ткань просторной домашней рубахи Ника. — Что?   Замешательство не даёт огрызнуться. Да и как скалить зубы на паренька, вокруг больничной койки которого нарезал круги последние дни? Ник не может. Просто смотрит ошарашенно, глупо моргая глазами такими синими, что в стылом свете прихожей кажутся черными. Ноа, в противовес кандидату в свои отчимы, блеклый-неяркий-пастельный, как выцветшая этикетка.  — Я говорю, не выходи туда. Не нужно, чтобы они знали, что ты тут живёшь.   Ещё хуже. Это почти пощёчина. Николас глубоко вдыхает, собираясь то ли возмутиться, то ли всхлипнуть, демонстрируя свою обиду. Конечно, Ноа не обязан быть в восторге от того, что отец завёл парня, не успев толком развестись с его матерью. Просто раньше он не намекал даже, что настолько стыдится Николаса.   — Что? — переспрашивает так же тупо, как и в первый раз, в надежде услышать подходящее оправдание.   Злиться на подростка он всё равно не сможет, нужно хоть что-то, чтобы утрясти в себе вспухшую гнойником обиду.   — Не давай им лишнюю информацию. Если Патрисия заранее узнает, что у отца кто-то есть и ты тут живёшь, она успеет продумать стратегию. Использует это. Понимаешь? До слушания ещё двадцать недель. Она точно не упустит шанса вывернуть всё в свою пользу.  Ноа с тёмно-серым пледом на плечах. Ноа с выцветшим в лилово-фиолетовый кровоподтёком вокруг водянистых глаз. Худенький, похожий на жердь, нескладный, как и все подростки, белокурый Ноа смотрит на Николаса, как на наивного ребёнка, вздыхает обречённо, что-то там у себя в голове решив, и тащит за плечо в сторону, от двери к окну.  — Посмотри. С ним всё в порядке. Стоит невредимый. Джеф все ещё за забором. Видишь? Никто не набросился на папу. Не нужно нестись его защищать. Да на самом деле было бы даже неплохо, если бы этот кретин Джеффри сиганул на частную территорию и пару раз ударил отца. У нас видеонаблюдение. Камеры хорошие, со звуком и ночным режимом. Ворота как на ладони просматриваются. Вышел бы отличный материал для суда. Конечно, получать по лицу неприятно, но иногда это очень даже неплохое решение проблемы. Особенно если оппонент - вспыльчивый идиот, не способный просчитать последствия своих действий.  Ступор. У Николаса ощущение, словно мальчика подменили, пока он отвернулся. Таинственный доппельгангер смотрит из-под тяжёлых век, из глубины глубоко посаженных усталых глаз. У Ноа взгляд древнего старца, успевшего схоронить и детей, и внуков, успевшего разрушить несколько королевств. От этой стылой воды, щерящей синий твердый лёд, по спине бежит холодная испарина.  — Ноа… — Ник зовёт, надеясь, что ребенок все ещё где-то там, на дне чертогов чистого разума, фонящего арктической стужей, глядящей из ободков лиловых кровоподтёков. — Ты спровоцировал его? Ты это специально? Ноа, ты не должен подставляться под кулаки! Ты же знаешь, как это рискованно для тебя! Особенно для тебя! Так нельзя!  На мгновение кажется, взрослый у них тут вот этот тощий подросток с покатыми плечами и худой гибкой шеей. Не Ник, потерявший слишком много лет в своей каморке над овечьим загоном в полном одиночестве, плетя кружева, а не строя отношения с людьми, собирая из лоскутков воздушные наряды, а не постигая методом проб и ошибок науку существования в социуме. На мгновение всего. А потом ребёнок глубоко вздыхает, трогательно дернув нижней пухлой губой, и смаргивает бесцветными ресницами мертвый холод из своего взгляда. Ему, вроде бы, легче, он, вроде бы, растроган.  — Я должен был что-то сделать! Они хотели упечь Олли в интернат для мальчиков. Ты знаешь, какой там коэффициент насилия? У меня не было времени придумать что-то менее опасное. Шанс… шанс не потерять зрение был вполне ничего…  Ничего. Ни-че-го!  У Ника ступор быстро переплавляется в растекающуюся под кожей панику. Если бы последствия удара были действительно серьезными, Артур бы с ума сошёл.   — Ох, Ноа! — скорбно вздыхает Николас, притягивая к себе пледовое привидение.   Мальчик не сопротивляется, даёт себя обнять, методично гладить по волосам, молчит и впитывает непрошеное сочувствие, не факт, что нужное ему.   Так их обнимающимися в прихожей у высокого окна и застаёт вернувшийся Артур. Едва хлопает дверь, Ноа отстраняется и, бросив быстрый взгляд на отца, выдаёт:  — Я пойду займу Олли. Вы можете спокойно поговорить.   Крайняя предусмотрительность со стороны подростка, которому иметь предусмотрительность, казалось бы, не полагается вовсе. Видимо, Ноа уже слишком привык считать себя адептом триады Макдональда. Внушённая социопатия? Эффект плацебо? Что именно сделало этого мальчика таким? Или он был слишком умным и расчётливым изначально? Николас провожает паренька задумчивым взглядом, прикидывая, как именно можно ему помочь.  — Что тут у вас случилось? — осторожно уточняет Артур, трогая Ника холодными пальцами за тыльную сторону ладони.  Внимание Никки тут же возвращается к мужчине.   — Ничего страшного, — уверяет он заботливого отца, без раздумий хватая предложенную конечность пальцами, пытаясь отогреть. — Пошли поговорим.  Не стоит отказываться от милостиво предоставленного шанса побыть наедине. В последнее время с этим проблемы. В доме куча народу. Ник, привыкший видеть только овец, на первом этаже каждый раз слегка спотыкается, обнаруживая там Ребекку с бесконечными мисками домашнего печенья, Бенджамина с газетой, Олли и Ноа друг с другом. После тревожных дней в больнице, суматохи припозднившегося Нового года и отчаянных попыток сделать для любимого хоть что-то, Николас просто тащит своего мужчину за руку на второй этаж, чтобы запереться с ним в спальне.   Им правда нужно поговорить.   И не только это.