Лох-Несская Роза

— Мне её жаль. Ник вышел из душа и застал вот это вот: лежащего на кровати Артура, полуголого, в одних белых трусах, смотрящего в потолок и начавшего говорить, очевидно, среагировав на звук хлопнувшей двери. — Кого именно? — на всякий случай уточняет. Ну мало ли? Может, речь о Ребекке, которой они довольно часто в последнее время поручали детей? Ноа перевёлся на домашнее обучение до конца года, опасаясь, что Патрисия попытается забрать его из школы силой, Олли под конец зимы начал болеть простудой с интервалом в одну неделю, и они с Артуром так часто оставались дома, чтобы присматривать за младшим, что почти перестали видеться друг с другом, потому что в недели, когда Олли не болел, приходилось в удалённом темпе догонять пропущенное на работе и учёбе. Когда мужчина поднимается на локтях и хмуро смотрит на него, Николас всё-таки окончательно смиряется. Речь, конечно же, не о Ребекке. Мачеха у Артура чудесная. Не успев или не пожелав завести собственных детей, получив вместе с пожилым мужем уже взрослого сына, внуков и «молодую невестку», женщина отдавалась заботе о них со всем рвением человека, не успевшего в своё время до смерти устать от подобных вещей. Бекки баловала детей, откармливала Артура и шушукалась с Ником, всё ли у них хорошо на личном фронте, умилительно краснея до самых ушей. С чего бы жалеть полностью довольную своим положением даму? — Почему? — сев на краешек кровати, задаёт более уместный вопрос Ник. Он не успел толком высушить волосы, и с медных локонов на спину и плечи стекает остывающая вода. — Просто… — Артур падает обратно на кровать, опять возвращая смурной взгляд каре-зелёных глаз потолку. — Она пережила много плохого. И, наверное, могла бы стать другой, если бы не всё это. Понимаешь? Понимать Николас не хотел. Совсем. Ему вполне хватало воспоминаний о сидящем на камне у разбитой машины Артуре, который мог тогда промахнуться на полметра и оказаться в ледяном Лох-Нессе, мог ехать чуточку быстрее — и разбиться о то дерево насмерть. Столько возможностей закончить всё это плохо. Из-за Патрисии. Женщины, которая считает приемлемым сообщать о разводе в рождественскую ночь по телефону. И всё равно Николас говорит: — Расскажи. И всё равно он подбирается ближе, заползая на кровать с коленями, находит руку Артура, сжимая её в своей. За прошедшие полгода это стало таким привычным. Прикасаться к нему, говорить с ним, целовать его. Словно так было всегда. Ник изменился. Стал увереннее и смелее, научился понимать между строк недосказанное. Он повзрослел. Настолько, что себя из прошлого больше не может воспринимать без иронии. Новые люди в его окружении теперь не несут угрозы, от них не нужно скрывать себя самого, опасаясь осуждения. В актёрской школе, куда Никки ходит уже четверть года, никто не смотрит косо на парня, за которым после занятий приезжает ослепительно красивый мужчина на представительском авто. Скорее, это вызывает лёгкую зависть и такое же ненавязчивое одобрение. Из-за всего этого сейчас Никки не в панике. Он не нервничает от упоминания Патрисии и их постели. Потому что это теперь их спальня, их дом, их жизнь. А бывшую можно и снисходительно пожалеть, если Артуру так это нужно. — У неё была деструктивная семья, — начинает издалека, легонько сжимая его ладонь в ответ. — Каждое поколение кто-то рождался больным или умирал в младенчестве. Наследственность. У матери был старший брат-инвалид. У самой Патрисии — тоже. Она родилась здоровой, а вот следом за ней — мальчик без глаз. Он прожил девять лет всего. Мать всё внимание уделяла больному ребёнку, а Патрисией занимался её дядя. Ну и… это тот самый дядя, на которого я работал. Он уже тогда был подонком. Подозреваю, в своём доме Пат подвергалась насилию, в том числе сексуальному. На флот она буквально сбежала, как только стала совершеннолетней. Не от хорошей жизни. Думаю, привычка добиваться всего своим телом к тому моменту у неё уже сформировалась. Я не знаю, что именно с ней делал дядя. Мы никогда об этом не говорили. Просто он иногда отпускал довольно двусмысленные шуточки, когда я ещё на него не работал. А потом в четыре года Ноа заболел, и я заказал анализ ДНК. Пауза повисла неуютная. Ник предчувствовал, что именно сейчас услышит, внимательно следя за лицом любимого, продолжающего свою исповедь потолку. — Это чудо, что у Ноа не появилось других отклонений, кроме этого передающегося по наследству в их семейке синдрома. Насколько страшно — думать о том, что твой сын мог родиться без рук или смертельно больным? Никки успел привыкнуть к молчаливому и слишком серьёзному мальчику, который считал себя будущим маньяком. Представить, что с ним могло всё быть гораздо хуже, оказалось на удивление болезненным опытом. — Ты хочешь сказать, что этот дядя… он? Биологический отец Ноа? Пауза тяжелее свинцовой болванки. Молчание — как лучший ответ. Артур прикрывает глаза, словно даже в потолок ему смотреть больно. — Да. Ника вместе с этим коротким утвердительным выдохом гнёт вниз, укладывает на постель. Он жмётся к замершему телу Артура, обхватив его рукой поперёк груди. Голову — на тёплое плечо. Молчание — в вязкий морок непрошенного откровения, каплей мёда в бочке дёгтя, которую лучше бы не тревожить. — Всё хорошо, Арти. Худшего не случилось. Ноа в порядке. И это всё не твоя вина. Естественно, не его. Сочувствовать Патрисии всё равно не получается. Ник просто теперь ещё больше не понимает, что ею двигало и зачем она всё это наворотила. — Я собираюсь их шантажировать. Тем же спокойным, ровным голосом. Николас уверен, Артур сейчас даже глаз не открыл. Всё, что изменилось — ладонь, уложенная на его голову, медленно ерошит мокрые после душа волосы, и дышать мужчина начал чуточку глубже. — М… — внятных слов подобрать не получается. Кажется, от него ждут осуждения? — За инцест существует статья, — добавляет Артур, правильно расшифровав причину его замешательства. — Вот и замечательно, — ворчит в ответ парень, вжавшись бледным лицом в шею притихшего будущего шантажиста. — Будет чем держать этих мразей на расстоянии. Ноа лучше ничего не знать. — Да. Им легко найти общий язык. Со всем остальным разберутся потом. Артур накидывает на них одеяло, лениво из-под ресниц глядя на выключатель. Надо бы погасить свет. Для этого придётся встать, отпустив Николаса из-под своего бока. Он это обязательно сделает. Вот сейчас. Ещё немного полежит — и встанет. *** Мягкий, тёплый свет на кончике иглы. Она тянет пурпурную жилу вслед за своим хвостом. Тон-в-тон к основному полотну. Никки сосредоточен. Стежок за стежком сшивает вместе тяжёлый атлас и кружево. Он не замечает, что последние пятнадцать минут мужчина за письменным столом не занят ничем, кроме внимательного наблюдения. Артур смотрит. Не отводя взгляд. Николас в кресле под торшером слишком увлечён своим делом, чтобы уловить момент, когда хозяин кабинета перестал корпеть над бумагами и всё своё внимание отдал ему. Парень, осенённый световым зонтиком, с нимбом расплывшихся медной вспышкой волос. Склонившееся, бледное лицо. Яркая ткань на коленях и открытая коробка на столике рядом, из неё, как драгоценные змеи, выползают алые, коралловые и чёрные ткани, ленты, кружева, нитки бисера и просто нитки. Пару месяцев тому в кабинете Артура поселился швейный манекен. Обтянутая чёрным бархатом фигура в углу. Тогда же в этом кабинете свил себе гнездо Никки. Он появлялся каждый раз, когда Артур приносил работу на дом. Садился в своё кресло, включал свой торшер и просто молча шил, пока мужчина пытался совладать с отчётностью нового отдела, перестраивал всё под себя и медленно сатанел от свалившейся нагрузки. На самом деле это было хорошо. Каждый раз, чувствуя, что мозги вот-вот вскипят, Артур отрывал взгляд от плывущих строчек и смотрел на парня, тихо шьющего в своём углу. Его присутствие успокаивало. Никки тоже на него смотрел. Иногда алгоритм совпадал — и они встречались взглядами. От этого пересечения на лицах зарождались улыбки, пространство вокруг теплело, и мысли неминуемо скатывались в совершенно нерабочую плоскость. Сейчас было так же. Артур отложил документ, окончательно смирившись с мыслью, что суть написанного в мозг больше попросту не впитывается. Любовался занятым своим хобби парнем, пока полностью не насытился этим зрелищем. Потом решил — пора заканчивать. Встать. Подойти, прикоснувшись к плечу. Осторожно, чтобы не испугать увлечённого Ника. Если не соблюдать правила безопасности, он может уколоться. Пальцы парня стали мягче. С них почти сошли мозоли. В ответ на прикосновение игла прекращает своё движение, замирает тонким жалом в пустоте. — Пошли в кровать. Я закончил, — зовёт, устало улыбаясь. Никки поднимает голову, свет, осевший бликами в сколотых на затылке волосах, делает его похожим на ангела. Его бы сейчас вышелушить из обёртки одежды и долго, изнуряюще любить, уложив на свой рабочий стол, поверх документов. Но они устали. А завтра с утра Нику в школу, Артуру — на работу. Они теперь чаще торопливо трахаются, свернув на парковку после занятий Николаса. Или терпеливо ждут выходных, когда за детьми приедут Бенджамин с Ребеккой. Вечера заняты работой, утра — торопливыми сборами. — Да, пошли. Никки откладывает недошитое платье в коробку, встаёт, смазано поцеловав Артура в щёку. Мимолётная, невинная ласка. *** Его звали Патриком, и он пришёл к Артуру на работу. Это было продуманное, расчётливое действие, призванное поставить оппонента в максимально неудобное положение. Вторжение на защищённую территорию. Объявление войны. Диверсия. Артур знал, что Патрисии кто-то донёс о его повышении. Информация — не секретная. Хотя на главном сайте пока баннер не вывесили. Возможно, прознал её адвокат. В материалах дела об опеке значились его новая должность и значительно улучшившееся материальное положение. Наверное, Пат стало вдруг жаль упускать своё? Полковник самоустранился на удивление быстро. Наверное, пару раз предложил сделать тест на отцовство — и был изгнан за оскорбительное недоверие. Артур был уверен: без кровного родства Ноа этому ублюдку даром не нужен. Радужная картинка счастливой пенсии в домике на побережье с моложавой женой и умным, воспитанным сыном рассыпалась под натиском реальных обстоятельств. В отличие от бывшего любовника бывшей жены Патрик так легко не отстанет. Мужчина сидел по ту сторону стола в его кабинете и самодовольно скалился. Выпуклые, блеклые глаза, тяжёлые веки, бесцветные ресницы. Он всегда щепетильно ухаживал за своими жидкими светлыми волосами и пользовался удушающе тяжёлым парфюмом. Мускус, табак, виски, дым. Кошачье ссаньё едва уловимым фоном. Словно свои лаковые туфли мистер Тейлор хранил под кроватью пожилой кошатницы. Он сидел напротив. Самодовольный. Бледный. Волосы тщательно приглажены. Парфюм тяжёлый, навязчивый — мускус, табак, виски, дым. Запах, который хочется сдирать с кожи. — Арти, мальчик мой. Посмотри, как ты возмужал… Фраза, в которой спрятан упрёк. А раньше, значит, не был. — Что тебе нужно? Без любезностей. Артур даже не сел. Просто стоял, слегка опираясь на стол. — Ну ты чего так сразу? — Патрик откинулся на спинку кресла, сцепил руки на животе. — Мы ведь семья. Патти волнуется. Всё это… опека, развод, возня в судах. Нервирует. Я пришёл по-хорошему. Посоветовать. — Советуй. — Бросай ты это всё, — тот усмехнулся, обнажив неровные зубы. — Детям нужна мать. Пора заканчивать цирк. Возвращайся домой. А этого своего... рыженького... можешь отпустить. Он милый, конечно, но ты же не серьёзно? Тишина в кабинете сгущается, как гроза. — Ты приходишь ко мне в кабинет, — ровно говорит Артур, — чтобы сказать, что я должен оставить детей, дом, жизнь — и вернуться к женщине, которая изводила меня тринадцать лет? Патрик хмыкает: — Ну, если честно… ты не был золотою жилой. Зато сейчас расцвёл. Слушай, а ведь твой мальчик — ничего. Рабочий вариант. Его можно было бы пристроить. Как мы раньше с Патти… помнишь? — Ещё слово — и ты вылетишь отсюда головой вперёд. — Ох, Арти. Не кипятись. Адвокатская фигура тебе не к лицу. Ты ведь понимаешь, у меня остались записи. И на тебя, и на кое-кого из твоих… новых друзей. Если не отзовёшь дело — начнём выкладывать. Пусть глянут, как ты вёл бизнес. И с кем. Пауза. Артур медленно садится. Не потому, что поддался — потому, что сейчас нужно думать. Не двигаться. Не позволить себе вскинуться. Это не квартира. Тут камеры. — Убирайся, — тихо говорит он. — Прямо так? — Сейчас же. Пока ты можешь уйти сам. Он нажимает кнопку под столом. Через пару секунд в кабинет входят охранники. — Проводите, пожалуйста, господина Тейлора. И внесите его в чёрный список. Пусть больше не появляется в здании. *** — Дядя Патрисии умер. Они лежат в чужой кровати. Домик на побережье, снятый на выходные. Недалеко от Кардиффа, где остались сыновья на попечении у Бенджамина с Ребеккой. Николас на его плече испуганно дёргается, поворачивая голову. Фраза такая короткая и словно невзначай брошенная, что ею обманулся бы каждый. Каждый, кто не Никки, проживший уже полгода бок о бок с Артуром и чувствующий его на каком-то гальваническом уровне, словно между ними протянулась нейронная сетка, и сигналы проникают в рыжую голову напрямую, минуя лишние органы чувств. — Что случилось? Логичный вопрос. Артур поворачивает голову, вместо ответа целуя прохладный, гладкий лоб. Он решил, что может отпускать о себе двусмысленные комментарии — можно было бы сказать, драматично глядя в синие глаза парня. Вот только это было бы ложью. Патрик умер, потому что доза наркоты в его крови превысила допустимый лимит. А оказалась эта убойная доза внутри его тела потому, что придурок решил угрожать людям, которым угрожать не стоило. Бринден тогда, в ответ на известие о наличии компромата у старого сутенёра, лишь удивлённо приподнял темно-рыжие брови. Фактурное лицо с множеством мимических морщинок, щедро припорошенное веснушками, было почти не способно строить угрожающие мины. Мистер О'Бриен был улыбчивым и живым. Хороший человек, вытащивший Артура из дерьма просто потому, что мог. Хороший человек с множеством хороших знакомств, лишь коротко кивнувший в ответ на плохие новости. «Понятно», — сказал наконец-то счастливый, заполучивший своего шотландца босс, и спустя неделю Патрик трагически умер. Несчастный случай. Такое бывает, если разеваешь пасть на кусок пирога, который не проглотить. Не было смысла думать, приложил ли к случившемуся руку лично Бринден или передал информацию своим не менее влиятельным друзьям. Мальчиков у Патрика на вечеринки заказывали многие. Никому не понравится новость, что мясник, поставляющий еду на твой стол, предварительно обоссал самые сочные куски. — Передознулся героином в каком-то мотеле, — совершенно нейтрально заявляет своему парню Артур, сам себя убеждая, что это чистая правда. И нужны ли уточнения — почему и как это произошло? В конечном итоге у Артура нет ничего, кроме смутных подозрений. Николасу вся эта информация ни к чему. — Оу… — выдыхает парень, перекатываясь поближе к нему под бок. И это «оу» звучит скорее как «ок». Оно звучит одобрительно-нейтрально. Никки ни разу не встречался с Патриком лично. Повод для радости — что уже не встретится. Артур сжимает в объятиях жилистое тело. Они перекатываются по чужой кровати, сбивая в кучу простыни. Панорамные окна спальни выходят прямо на пляж, и свинцово-серое море там колышется, словно ртутное чудовище, разлёгшееся в затяжной засаде. Ещё слишком холодно, чтобы купаться. Морем можно дышать. Запах соли и высохших на песке водорослей проникает в арендованный домик, щекочет ноздри и вынуждает быть чуточку ленивее и задумчивее, чем обычно. — Плевать. Нам это на руку. Меньше шансов, что он припрётся на слушанье и попытается наговорить Ноа лишнего. Они замирают на краю кровати. Ник после серии бессмысленных перекатываний по огромной кровати оказался снизу, прижат спиной к матрасу, и одна его нога болтается в пустоте, свесившись за край. — Меньше шансов? — переспрашивает восхитительно растрёпанный и домашний в съехавшей почти до подмышек серой футболке будущий актёр, закидывая на шею Артура сцепленные в замок руки. Парень улыбается, рассматривая лицо мужчины над собой. Известие о чужой смерти для него — не причина быть хоть чуточку менее соблазнительным. Оставшуюся на кровати ногу Ник забрасывает на талию Артура, чтобы в случае падения утащить его с собой на пол. — То есть ты всё ещё допускаешь вариант, что он может прийти? Я б на это посмотрел… Без детей под боком и необходимости сновать из пункта в пункт по жёсткому графику Николас опять становится дурашливым и лёгким как гелий. Артуру нравится вытаскивать своего парня из их совместной рутины, позволяя побыть только вдвоём, словно он проживает незнакомую юность с ним на пару. Между работой, учёбой, садиком Олли и занятиями Ноа с репетиторами они научились воровать для себя время, в которое не будет допущен больше никто. Вот сейчас, вжимая своим весом тело любимого в кровать под рокочущий шелест близкого прибоя, говорить о дохлом Патрике — поразительное расточительство. Они тратят это самое драгоценное время на того, кто не стоит даже пары слов. Конечно, Артур думал о том, мог ли Патрик оставить свои записи? Спрятать? Передать Патрисии? Мог, в теории. И если Пат рискнёт их использовать — проблема с опекой может решиться быстрее и проще. От мыслей о бывшей его отвлекает Николас. Очень надёжно и увлекательно отвлекает. *** Они с Артуром праздновали полгода вместе за две недели до итогового слушания. Никки уверен, документам о разводе он обрадуется больше, чем первой совместной годовщине. Гадкое, немного стыдное чувство. Он просто хочет, чтобы это наконец-то закончилось. Разве это так много? Немного эгоистично. Да. Впрочем, хотеть чего-то только для себя он научился очень быстро. Артур этому ответственно потворствовал. Он выуживал его желания на поверхность, как заправский фокусник. Находил их, облекал в слова и воплощал в жизнь. Секс — нежность — будущее. Всякие мелочи, которые делают обычные дни особенными. Сегодня они пришли на час раньше назначенного времени. Вместе с мальчиками. Здание суда больше напоминает офис, только не такой новый и продуманный, как на работе у Артура. Охрана, рампа металлоискателя, вежливые, дежурно-сосредоточенные люди. Ник пытается не ёжиться при досмотре, позволяя проверить себя на наличие взрывчатки или оружия. Олли засыпает вопросами уже с утра уставших мужчин в форме, требуя разъяснений по поводу всего на свете. Ему с терпением святых на каторге отвечают, пока детей не уводит вышедший им навстречу государственный психолог. Регистрация кажется длится вечность. Их документы сканируют и записывают данные, объясняют, куда идти дальше. Чтобы ждать. Адвокат уже на месте, и это немного успокаивает. Никки не знает, стоит ли прикасаться к Артуру под взглядами камер. Он здесь в качестве свидетеля, и нервные нежности кажутся излишними под дверью зала, где будет подведён итог их полугодичного противостояния с Патрисией. А прикоснуться хочется. Взять за руку, сжать холёные пальцы, чувствуя, как они в ответ скребут ногтями мягкую кожу на внутренней стороне ладони, словно просятся на свободу. Хотя на самом деле это — немая просьба не отпускать, сжать посильнее. Николас привык игнорировать редкие недовольные взгляды на улицах или в продуктовом магазине рядом с домом. Ужас быть разоблачённым и застигнутым поличным остался в прошлом. Там, в деревушке на берегу Лох-Несса, где они встретились. Сейчас Никки боится совсем другого. Проигрыша. Того, что Артуру будет тяжело. Его переживаний о детях. Его попыток всё наладить любым способом. За полгода вместе Николас успел заметить и прочувствовать сидящую внутри этого человека склонность идти на любые жертвы ради того, что он считает важным. И жертвовал он всегда в первую очередь собой. Даже если теоретически были другие варианты. Словно он — бросовая карта, хлам, то, от чего легче всего отказаться. Подобное искажение повергало Ника в первобытный ужас, имеющий мало общего с разумом. Казалось, сейчас решается судьба не только давно мёртвого брака. Судья вынесет приговор лично Артуру. Получит он свою свободу и право быть счастливым или останется привязан к монстру, жрущему его жизнь тринадцать лет к ряду? — Эй, дыши ровнее, — наклонившись к его плечу, шепчет Артур и сам берёт оледеневшую от напряжения ладонь. Они сидят в коридоре у двери судебного зала. Ждут, пока наступит нужное время. Адвокат за пару метров слева сосредоточенно перепроверяет документы в синей папке. Мужчина средних лет с маслянисто-чёрными волосами на пробор совершенно искренне не интересуется ими лично. Для мистера Атченсона Ник и Артур — просто строчки в бумагах. Абстрактные фигуранты. Клиенты. Иллюзорные боги, которым нужно принести жертву выбеленной целлюлозой, скрупулёзностью и изворотливостью прирождённого сборщика податей из Галилеи. В их первую встречу, устроенную боссом Арти, этот человек задал столько вопросов, что Николас почти провалился в школьные воспоминания. Казалось, они сдают экзамен на пригодность. Николас до сих пор не знал, прошли они его или нет. — Нервничаю, прости. Сознаётся в собственной слабости парень. Взгляд в пол. Их сплетённые пальцы. Артур толкает коленом его колено, легонько задевает. Тёмно-синяя дорогая ткань брюк в здании суда гораздо уместнее Никовых потёртых джинс. Парень одет буднично. Только волосы излишне старательно вычесаны и уложены бронзовыми волнами по плечам. Бледные щёки, лихорадочный нервный румянец. — Это нормально. Мы так долго этого ждали. Да, ждали. Николас, возможно, даже больше, чем Артур. Ему не терпелось избавиться от Патрисии так же, как он избавился от выставки семейных фотографий в гостиной. Их заменили фотографии Ноа и Олли в том же количестве. Добавились фото, сворованные из семейного альбома в доме Ребекки. Артур в детстве был умилительно серьёзным джентльменом. — Как дела в школе? — спрашивает мужчина, давая ему повод отвлечься мыслями на что-то другое. — Хорошо. Ты же знаешь. Естественно, Артур знает. Он был на промежуточных репетициях, знаком со всеми в актёрском классе и напропалую флиртует с миссис Бауэр, режиссёром грядущей пьесы, стоит им встретиться. Пожилая леди каждый раз счастливо хохочет, осыпая комплиментами «милого мальчика» и Николаса до кучи. Атмосфера в актёрской школе настолько комфортная, что Никки там отдыхает, несмотря на изматывающие репетиции и не менее тяжёлые уроки мастерства, после которых приходится принимать душ, словно он вспахал несколько гектаров поля. Так что попытка Артура подсунуть ему любимую тему в качестве успокоительного — вполне оправдана. Лучше бы сработал только секс. Мысль об этом заставляет Никки ухмыльнуться, с нажимом погладив тыльную сторону Артуровой ладони подушечкой большого пальца. По кругу, словно он рисует знак Дао на тонкой коже поверх пястных косточек. — Школа мне, конечно, нравится. Но ты нравишься гораздо-гораздо больше. Так что… м… как насчёт того, чтобы отпраздновать нашу победу после? Посидим с твоими родителями в ресторане, а потом их отправим домой с мальчиками, а сами — в отель? Снимать номер на ночь, когда у них гостят Бенджамин с Ребеккой, стало не очень частой, но приятной традицией. Смена обстановки и возможность шуметь так громко, как только захочется, добавляли в их и без того весёлую интимную жизнь толику бодрящего разнообразия. Как и ожидалось, идея Артуру нравится. Он заулыбался, успел разок одобрительно кивнуть, когда из-за ближайшего угла вышла она. Патрисия. Уложенные в идеальные волны белёсые волосы, дизайнерское пальто, яркая помада, глаза — холодные, тяжёлые, расширенные злостью. Она увидела их сразу. Замерла — и пошла прямо на них. — Притащил его, — голос ровный, но глухой, как накануне бури. — В суд. В наш суд. В дело о детях. Ты хоть понимаешь, насколько это низко? Николас почувствовал, как внутри всё сжалось. Он уже знал её лицо — с фотографий, с рассказов. Но вживую она выглядела… не безумной. Просто ледяной. — Это слушание, Патрисия, — спокойно ответил Артур. — Оно касается нашей общей жизни. Он — её часть. — Он — ребёнок, — отрезала она. — Малолетка. Твоя игрушка. Что ты, черт возьми, собираешься доказать, притащив его сюда? Что ты примерный отец? А если я скажу, что он несовершеннолетний? Что ты укрываешь преступление? Она наклоняется чуть ближе. Голос — на грани шёпота: — Я уничтожу тебя. Ты ведь знаешь, что я это умею. Николас впервые в жизни пожалел, что не носит перчатки. Руки вспотели. Но он не отвёл взгляда. — Только не здесь, — вмешался их адвокат. Он появился как по команде, взял Патрисию за локоть и мягко, но настойчиво направил её в сторону зала. Она выпрямилась, усмехнулась — коротко, без зубов. — Удачи, мальчики. Ассистент, вышедший в этот момент из зала, окинул взглядом обе стороны — как проктор перед экзаменом. Николас только сейчас понял, что дрожал. Совсем чуть-чуть. Только в пальцах. — Это будет легче, чем я думал… — почти шепчет их адвокат, укладывая бумаги в папку. Листы шуршат, словно полупрозрачные крылышки богомола. Тонкие пальцы с отполированными ногтями любовно поглаживают синюю кожу папки. Рекомендованный Бринденом специалист по разводам выглядит как человек-колючая проволока, как повелитель мух, как хозяин паучьего царства. Худой и высокий, с чёрными волосами, настолько жёсткими, что даже длиной в пару сантиметров похожи на пучки воронёной проволоки. Дорогой костюм не способен сгладить угловатую фигуру с выпирающими суставами и острыми линиями. У мужчины худая, желтоватая шея с массивным кадыком, глубоко посаженные цепкие глаза и орлиный профиль. Когда наступает время, адвокат уводит Артура. Только его, потому что Никки — не фигурант дела. Максимум — свидетель, если вдруг понадобится подтвердить записанные показания. Николас приготовился ждать. Он сюда пришёл только с одной целью — поддержать. Не совсем понятно, как именно может поддержать молчаливое присутствие за дверью, просто ничего более существенного сделать не позволяли протоколы и регламенты. Время растягивается, как старая резина, растрескиваясь и сыпя чёрную шелуху высохшего каучука. Ожидание обрывает открывшаяся дверь и хмурый ассистент на пороге. Они застают Ника врасплох. Видимо, от молчаливого привратника всё-таки что-то понадобилось. Пара коротких фраз. Просьба присоединиться. Никки ощутимо нервничает, входя в зал суда. Там с удивлением обнаруживает уже сидящего за переговорным столом Ноа. Видимо, их старшенького провели сюда через какие-то другие двери. Рядом с подростком торчит, одетая во всё розовое, социальная психологша, похожая на Долорис Амбридж. Очень странный выбор образа для миссис, которая работает с детьми, но, видимо, она достаточно контраверсийная личность для подобного. Судебное заседание больше похоже на совещание топ-менеджмента какой-то фирмы. Никаких трибун, париков, молотков и полисменов. Просто длинный стол и сидящие за ним люди. Судья — уставшая женщина средних лет с явными индусскими корнями. Ассистент проводит Ника, указывает на свободный стул. Судья в этот момент просматривает сканы каких-то документов, недовольно кривя полные тёмные губы. Она поднимает на нового участника процесса миндалевидные чёрные глаза и приподнимает брови, словно увиденное не соответствует её ожиданиям. — Николас Аркарт? — Да, мэм. Немного нервно. В ответ на это холодящее чувство в голосе парня, взгляд Артура по ту сторону стола обнимает, молча вливая уверенность и тепло. Только его присутствие и ободряющая настороженность Ноа помогают Нику сохранять видимость спокойствия и внимательно слушать слова судьи. — Истец утверждает, что вы — несовершеннолетний. И посещаете школу. Вы предоставили суду поддельные документы? Как бы ни слушал, сохранить невозмутимое выражение лица не получается. Ник ошарашенно таращится на собравшихся, пытаясь выдавить хоть какой-то внятный ответ. — Что, простите? Переспрашивать смысла нет — судья говорила максимально внятно, почти с дикторскими интонациями. Она поворачивает голову к адвокату Патрисии, приподнимая густые чёрные брови. На бронзовом лице читается очевидное «я же вам говорила». Адвокат отводит глаза, а Патрисия явно злится. — Я своими ушами слышала! Он ещё в школу ходит! Посмотрите на этого сосунка! Да ему же восемнадцати ещё нет! Всегда знала, что этот кретин — гей, но что ещё и педофил?! Как с ним можно оставлять детей!? Он должен сидеть. «Этот кретин» сидел напротив Николаса с таким спокойствием, словно они обсуждали урожай ячменя в этом году. Объективно причин нервничать действительно не было. Но не объективно... — Истец, выбирайте выражения, — скривившись, как от зубной боли, почти умоляет судья, добавляя уже в сторону социальной работницы: — А вы, уведите, пожалуйста, ребёнка. Его мнение я уже услышала. Только проводив взглядом ушедшего к неприметной двери Ноа, Ник получает ещё один вопрос от судьи, явно ждущей объяснений. — Итак, мистер Аркарт, вы предоставили суду поддельные документы? С тем же успехом судья могла спросить: не волшебник ли Николас? Не похищали ли его инопланетяне? Не умеет ли он сам превращать воду в вино? Абсурд. И они оба это понимают. Считывая понимание в усталых глазах женщины в белой блузе, делающей её бронзовую кожу ещё заметнее и ярче, Ник успокоился. — Нет, мэм. Мои документы настоящие, — мельком глянув на застывшую в напряжённой позе рыбоглазую, с трудом подавил желание усмехнуться. — Думаю, эта женщина подслушала наш разговор с Артуром. Я действительно посещаю школу. Школу актёрского мастерства. Некоторым моим коллегам по курсу — за сорок. Но всегда приятно осознавать, что бывшая твоего любимого мужчины так высоко оценивает твою внешность. Насмешка в собственном голосе ощущается горькой и совершенно незнакомой. Ник не привык быть таким. Не привык цедить «эта женщина» как соляную кислоту на темечко врага. По большей части он отыгрывает роль, подходящую случаю, пряча за ней свою уязвимость. И всё же какая-то доля этого презрения и ненависти, обращённой на Патрисию, действительно его собственные. Искренние. Она причинила Артуру боль. Она сделала массу плохих вещей. Она даже своим сыновьям нанесла вред. Поэтому ненавидеть рыбоглазую легко. Сложнее было преодолеть в себе застарелый барьер непротивления и оскалить зубы, позволить себе выражать завуалированную агрессию против того, кто этого заслуживает. Нику хочется сейчас сжать руку Артура под столом. Прижаться коленом к его колену. Торжествующе ему улыбнуться. Вместо этого парень смотрит на уже бывшую жену своего любимого, которая пыталась отнять у них дом и детей. Его взгляд говорит: ничего у тебя не выйдет. Он говорит: я лучше тебя в тысячу раз. Он шепчет на неуловимых частотах несуществующей в природе телепатии: ты проиграла, сука, ты всё проиграла! Ассистент просит его подождать в коридоре, едва судья даёт понять, что с показаниями они закончили. Ноа где-то в здании с социальной психологшей. Артур с адвокатом — в скучном зале суда, заканчивают весь этот фарс, к которому они готовились полгода. Не верится, что всё может закончиться так легко. Что они наконец-то освободятся от призрака женщины, чьи фото исчезли из дома задолго до этого. Они с Артуром — как две щепки, плывущие в потоке, который вот-вот замкнёт круг. Суд должен вынести решение. Всё решится за считаные минуты, а напряжение внутри продолжает нарастать. Ник сидит на жёстком стуле в коридоре. Рядом — пустые кресла, дальние звуки за дверью приглушены. Он не знает, сколько времени прошло. Может, десять минут. Может, час. В груди — рой ос, тревожный и горячий. Оттуда же поднимается тяжесть, давит в горле, тянет плечи вниз. Он не может даже пролистать телефон: всё кажется неуместным, чужим. Иногда кто-то проходит мимо. Мимо — по делам, в своём темпе, в своей жизни. А он здесь. Он — часть чего-то важного, чего-то, что касается любви, детей, жизни. Не случайный свидетель, не посторонний. Родной. Его это касается напрямую. Он хочет верить, что всё уже решено. Что разум и факты возьмут верх над криком, грязью, искажениями. Что судья увидит — кто честен, кто нет. Кто заботится, а кто разрушает. Он хочет, чтобы Артур получил право быть отцом. Быть собой. Жить с тем, кого любит. Он хочет, чтобы больше никто и никогда не говорил, что у него нет права находиться рядом. Он хочет, чтобы это закончилось. И когда дверь наконец снова открывается, и голос ассистента зовёт по имени, он поднимается с лёгким головокружением. Мир чуть качается. Но он идёт. Туда, где его уже ждут. Туда, где их дом. *** Между решением судьи и этим столом будто проскочило не несколько часов, а целая жизнь. Как будто они с Артуром прошли сквозь воду, плотную, ледяную, вязкую, и выбрались в другой берег — где не пахнет бумагой, не режет слух голос прокурора, а пахнет едой, и кто-то смеётся, и ложки стучат по фарфору. И всё, что было до — сжалось в тугой узел на дне живота. Всё, что сейчас — похоже на жизнь. Семейный ужин. Для Николаса это что-то из почти забытого детства. Шумное, многоголосое мероприятие с кучей парующих тарелок и воркующей матерью, словно рыжий вихрь, бегающей вокруг стола. Данное мероприятие никак не сочеталось в голове парня с рестораном, зажжёнными свечами и тихой классической музыкой, льющейся из того угла зала, где на маленькой сцене музыканты отрабатывали свою зарплату. Олли тут скучно. Ноа — отчаянно изображал взрослого. Артур едва ощутимо прижимается коленом к его колену под круглым, застланным тёмно-бордовой скатертью столом. Слишком вычурно для деревенского парня, который сразу после школы принялся развозить удобрения по округе и приглядывать за отцовскими овцами. Самое то для будущей звезды почти отредактированного до совершенства спектакля и парня самого красивого джентльмена по эту сторону Ла-Манша. Никки старался улыбаться не слишком заметно и сдерживать желание запустить руку под стол и погладить Артура по ноге. Они вместе вроде бы уже достаточно давно, чтобы пресытиться друг другом, и парень перестал бы выпрыгивать из штанов от одного взгляда на затянутую во фрак идеальную фигуру с осанкой потомственного лорда. Вроде бы. Но момент насыщения никак не наступал, и Николас продолжал жрать глазами своего мужчину, отчётливо чувствуя, что это не пройдёт — ни само собой, ни даже при его осознанном усилии. Родители Артура тихо переговариваются, время от времени что-то спрашивая у Ноа и присматривая за скучающим Олли, который явно не против разнообразить вечер подожжённой салфеткой, мелькающей то и дело в опасной близости от свечей. Ребекка с титаническим терпением выставляла свою ладонь заслоном от огня и по сотому кругу объясняла черноглазому чертёнку все возможные последствия его неосторожности. Начиная от банального — ты можешь обжечь пальчики, и будет больно, заканчивая жутким: дяди пожарные приедут и зальют пеной шоколадный торт, который как раз сейчас очень старательно готовит мистер шеф-повар на кухне. Ноа тоже что-то высказал брату, склонившись к самому уху — и, кажется, это подействовало надёжнее мудрых речей бабушки Бэкки. Ноа был смышлёным. Нику, в окружении тёплого света и спокойной болтовни родных, не нравилось вспоминать, как сразу после суда Артур перехватил Патрисию у выхода и с непривычным змеиным шипением в голосе угрожал ей — судом, связями, физической расправой. Шептал, что если женщина не оставит их в покое и не исчезнет из жизни мальчиков, Артур даст ход делу об инцесте. Ник понятия не имел, что за подобное предусмотрена статья. Скорее уж ей бы стоило угрожать расплатой за пособничество торговле людьми. Что именно подразумевалось под «остальными» обещаниями — Ник не знал. И не был уверен, что имеет право спрашивать. Семейный ужин после подобного оказался тише, спокойнее и уютнее, чем мог предположить Никки. Словно они не суд выиграли, а пропустили Рождество — и теперь стараются наверстать. Раньше все семейные застолья в жизни Николаса состояли из шума, криков, споров не к месту и сердитого на всё подряд отца. Родители Артура источали только гордость и умиротворение. Потом, после обещанного шоколадного торта, так и не сожжённой салфетки и требований Олли взять домой ещё по кусочку десерта, дед с бабушкой утащили внуков, позволив им остаться за столиком вдвоём, выпить по бокалу шампанского и вместо привычного дома поехать в отель. Чтобы там праздновать победу самым приятным из способов.