Поступим так

      В тесной комнате пахнет сексом и алкоголем.       Алкоголем все-таки больше — вино разливается по бокалам, то и дело капая на простыни. Красит их в красный.       Впрочем, вино — далеко не единственное, чем эти простыни испачканы. Нео их не жалко — после сегодняшнего ранее чистое, белоснежное постельное белье все равно было не спасти. Жирафу чужое имущество не жалко уж тем более, и Нео вполне допускает вероятность, что он это специально. Позволяет себе тихий вздох.       Жираф, щурясь, протягивает ему бокал и снова — в этот раз точно нарочно — проливает алкоголь. Молчит и смотрит: внимательно, пытливо. Молчит и видит, как Нео аккуратно его принимает, старательно подавляя дрожь в руках. У Нео пульс — сто сорок, об ребра барабанит и эхом отскакивает от стен; у Нео вместо крови — чистый адреналин, стекающий спине и плечам. Жираф, судя по ощущениям, расцарапал их до мяса, не щадя и не брезгуя. Жираф, судя по ощущениям, пытался достать ему до сердца.       Нео в целом выглядит так, будто не трахался, а подрался. Так, наверное, выглядят жертвы изнасилования — и нельзя сказать, что он себя таковой не ощущает.       Душу ему, впрочем, изнасиловали еще давно.       Молчание между ними тяжелое и неприятное, но до того уже привычное, что в качестве реакции у Нео лишь слегка болезненно колет сердце, и за несчастные несколько часов их встречи это случилось уже столько раз, что моральную боль от физической он уже не отличает. Ему точно нужно сходить провериться, осталось лишь понять, к кому для начала: к кардиологу или к психотерапевту?       Нео думается, что молчат они суммарно с точностью до минут — и нет, он точно не считал — уже куда больше, чем вообще когда-либо разговаривали, хотя говорили они часами, нагло воровали друг у друга целыми сутками личное время — только бы рядом, только бы не в тишине. И к чему это привело? К тому, что у Нео болит горло от сухости, болит тело, болит сердце и безудержно ноет душа.              Секс с Жирафом — чистого вида селфхарм во всех его проявлениях. Трахаться с ним — профессионально себя разрушать, и Нео о таких мазохистических замашках блаженно не подозревал все свои сколько-то-там-лет-без-Жирафа. До знакомства с Жирафом он, честно говоря, многое о себе не подозревал.              Фраза «заниматься любовью» его откровенно смешит, иногда так сильно, что от истерического хохота начинает болеть живот, и люди, которым не посчастливилось этот приступ лицезреть, начинают не просто косо, а откровенно осуждающе на него смотреть. Любви в их сексе примерно столько же, сколько у Нео осталось здравомыслия и моральных сил. То есть — нисколько.              Жираф трахается с ним так, будто собирается убить, а Нео и не думает его останавливать, вот только до этого почему-то никогда не доходит. Он чувствует себя жертвой, вокруг которой кружит хищник чтобы только поиграться. Он чувствует себя птицей с оборванными крыльями в персональной клетке по имени Жираф. Ему до прутьев — три широких шага, и внешний мир за куполом собственных пиздостраданий тяжело дышит ему в лицо своей бесконечной свободой. Нео от раскрытой решетки показательно отворачивается.              Нео думает, что вскрыл бы себе вены, но это слишком глупо, слишком показушно и слишком жертвенно. Он от таких мыслей брезгливо кривится в приступе отвращения к собственному измученному подсознательному, которое гиперболизирует, может, веселья ради, а, может, просто иначе уже не умеет. По венам вместо крови у него течет чужое имя.              Так они и живут — встречами раз в неделю и задушенной тишиной. Их диалог — протянутая сигарета и колкий взгляд, от которого Жираф намеренно бегает, будучи не иначе как кандидатом в мастера спорта по избеганию. Они, по сути, ведут себя точно так же, как и в те долгие месяцы подвешенного молчания и тотального игнорирования, только теперь еще раз в неделю спят. Нео разоряется на постельном белье, каждый раз похеренном безвозвратно, потому что встречаются они только на его территории и никогда у Жирафа. За два месяца таких регулярных встреч его ранее светлая, вычищенная до блеска квартира начала напоминать в лучшем случае притон, и Жираф, кажется, просто тянет его за собой на самое дно — туда, где бесами плещутся зависимости и хохочет меланхолично над миром вечная депрессивная фаза.              Нео позволяет заваливаться к нему домой с букетом красных роз, подобранных, кажется, на какой-то помойке и бутылкой алкоголя, мысленно радуясь, что хотя бы на спиртное ему не нужно тратиться — потому что на трезвую голову они сексом не занимаются. Трезвым Жираф его, судя по всему, не хочет. Трезвым Нео, вероятнее всего, просто бы разрыдался. Нео позволяет будить его среди ночи перед рабочим днем, Нео сознательно не запирает дверь своей квартиры — и иногда ему кажется, что ворам он обрадуется даже больше, чем Жирафу на пороге.              Потому что Жираф — хаос в чистом виде, убойная концентрация амфетамина в головном мозге. В его сознании — все девять кругов ада и еще шесть перевернутых, дополнительно выдуманных — это ведь так забавно, и черти хохочут в унисон над его идиотскими шутками. У Жирафа — риск наследственной шизофрении, но с ним Нео, кажется, свихнется первым. От Жирафа никогда не знаешь, чего ожидать. Он раздирает ему кожу до кровавых полос и любовно расцеловывает им же оставленные раны. Он рисует по его крови одному ему известную картину. И, возможно, заносит инфекцию в открытую рану. Специально.              Для Нео не имеет значения, каким будет секс — грубым или нежным, медленным или быстрым. Он позволяет пользоваться собой на чужое придирчивое усмотрение и не возникает даже когда больно — потому что больно по сути всегда, в жестокости и ласке, и вопрос исключительно в степени и в том, как долго он еще вытерпит. Нео больно, когда Жираф сжимает его шею, и так же больно, когда он его целует. Поцелуи, наверное, даже болезненнее — потому что во время них Нео кажется, что его любят.              Для Жирафа поиск партнера на перепихон — ни разу не проблема, Нео это прекрасно знает. Жирафу требуется в районе получаса и двух стаканов пива в клубе, чтобы кого-то подцепить. Ему понадобится, вероятно, не больше пары дней, чтобы найти себе постоянного сексуального партнера, при том на его условиях. Но Жираф всегда приходит к нему. Трезвый и бухой в стельку; красивый, как на свидание и заебанный в край после работы; злой и веселый — он идет к нему. Нео хочется спросить: «А тебе не надоело?», но он понимает, что задавать вопросы, на которые ты не готов знать ответа — идея так себе.              И Нео, честно, не знает, почему позволяет этому происходить. Возможно потому, что это его своеобразный и крайне саморазрушительный способ отрефлексировать те ужасные, полные тревоги и невысказанной обиды дни, когда он, унижаясь, буквально молил, чтобы на него обратили внимание. Готов был на коленях ползать и хвостиком таскаться, лишь бы успокоили, лишь бы объяснили, что он сделал не так, где ошибся, лишь бы удостоили хотя бы одним, мать его, словом. Может, его истерзанное сердце отчаянно боится снова потерять то, что он так давно жаждал обрести, и поэтому он терпит, послушно принимает все то, что ему дают, лишь бы снова не остаться за дверью и в папке «заблокированные», столкнувшись с непробиваемой стеной холодного, безразличного игнорирования. Если копнуть в психологию, то у всего, безусловно, появятся объяснения, мол, это травма детская виновата, а это вот нездоровый механизм преодоления. Оправдывать себя и свои реакции можно бесконечно, с упоением и знанием дела настоящего профессионала своей отрасли пиздострадальческих наук, и схема работает до тех пор, пока на горизонте не появляется такое опасное и крайне нежелательное слово — «чувства».              Это слово Нео старательно игнорирует, хотя выходит с трудом — в его разуме один лишь намек на это сопровождается орущей сиреной и красными мигалками.              Вариант со влюбленностью в Жирафа он даже не рассматривает. А влага на ресницах собирается только потому, что спина, вообще-то, действительно болит.              Он не любит его ни в одном из возможных вариантов, будущих и прошлых. Он не любил его, когда судорожно ждал сообщения, как ужаленный подрываясь каждые пять минут к экрану телефона со включенными уведомлениями — только на чате с Жирафом. Нео не любил его, когда в груди что-то предательски замирало, стоило чужой руке ненавязчиво так опуститься на плечо или зарыться в волосы, тогда еще достаточно длинные и мягкие. Он точно никогда не смотрел на него влюбленным взглядом.              Все то, что между ними происходило и почему-то происходит до сих пор от любви далеко настолько, что в одном ряду его ощущения — не чувства — и любовь были бы антитезой. Нео знает, он про любовь читал, слушал, видел своими глазами в нежных соприкосновениях рук и томных взглядах глаза в глаза. Любовь осталась там, на асфальте, в кружке из мела с надписью «место для поцелуев». Любовь существует в фильмах, в глупых ромкомах, любовь придумана для песен и стихов.              В конечном счете — любовь для тех, кто любить умеет. Ни он, ни Жираф к этой категории не относятся.       Варианты с влюбленностью в Жирафа Нео даже не рассматривает по одной простой причине — ни в одном из этих бесконечных вариантов Жираф не любит его в ответ.