Фитиль

— Ярхис! — звонкий, малость пьяный женский голос донесся до тритона, заставляя того поморщиться и слегка вжать голову в плечи. — Ярхис, братец, иди к нам! Парень тяжко вздохнул, закатывая глаза и ни на кроху не двигаясь с насиженного местечка в углу у барной стойки, чуть сгорбившись, будто пытаясь слиться с окружением и издалека походить на эдакую неровность на стене. Пусть стена и была светлой-пресветлой, почти белой, а он хоть и побледнел от мысли вернуться в компанию подвыпивших девушек и оказаться в, он не побоится этих слов, одном из кругов ада да поближе к самому его жерлу, но все так же остался синим. Удрученный своими посредственными навыками в маскировке, он чувствовал, как его висок буравит пронзительный взгляд позвавшей его Марин, словно пытаясь юрким червем пролезть к нему в голову, усердно выесть каждую извилину в мозгу и заставить вновь присоединиться к общему громкому празднованию. И на других этот не терпящий отказа взор точно бы сработал, особенно на ту толпу мужчин, собравшихся со всего континента и круживших вокруг принцесс, подобно противно жужжащим мухам, только бы мелькнуть пред голубой кровью и запомниться. Но Ярхис не даром был колдун, — и колдуном предпочитал считать себя опытным, — потому никакие черви, полные убеждения и женского коварства, не смогли до него добраться, вынуждая девушку театрально вздохнуть, махнуть рукой и отвернуться, чтобы вновь пожаловаться на негодного брата четырнадцати сестрам и уже названному скопищу господ, которые тут же подхватили излюбленную тему, принимаясь судачить о его некомпанейской и хмурой фигуре в уголке, неподобающей сыну Дориана Флегетона V. Ярхис же, неудивленно моргнув, выдохнул еще тяжелее, чем прежде, возвращаясь к распитию какого-то отвратительного кислотно-зеленого коктейля, оседавшего на языке сладковатой пленкой и плавившего мозг в такую же сладкую вату. На третий глоток, когда горьковатый алкоголь, сокрытый за всеми слоями несочетаемых сиропов, наконец добрался до горла, которое тут же обожгло крепостью субстанции, Флегетон-младший искренне пожалел, что родился тритоном: напиться вдрызг хотелось жутко, а тело само по себе противилось желанному опьянению, принуждая Ярхиса пить все больше и больше. А этот едкий вкус, которым сопровождался каждый напиток с градусом, он не переносит. Вот совсем. Даже окажись он под дулом мушкеты, без руки и в горящем ковре — все равно не перенесет. Ни за какие гроши, нет, хоть за голову Гудвина в кабинете и трезубец на позолоченном подносе — не согласен, и все тут. Потому приходилось давиться приторным шмурдяком, сочувственно намешанным тавернщиком, и дуться на несправедливости мира сего, пока, казалось бы, бесконечное полчище существ развлекается вокруг, не зная горя и тягости. Ярхис досадливо отхлебнул коктейля, прикрывая глаза. По его скромному мнению, повод-то для празднования выходил какой-то больше номинальный, чем искренний: день рождения одной из средних дочерей короля Флегетона, Марин, прекрасной амфибии, которой теперь остался всего год до достижения зрелого возраста, элегантной девушки, приятной собеседницы и похитительницы мириад сердец… А также той, кому надоело бесконечное покровительство отца во всех вопросах, даже в тех, в какие ему лезть по меньшей мере неприлично. И что же могло подсказать молодое женское сердце, чтобы наконец высказать папеньке свое «фи», да так, чтоб раз и навсегда? Конечно, пойти наперекор всем традициям и обычаям и истериками заставить отца организовать праздник на суше, подальше от подводного дворца, и, пусть и в роскошной, но таверне. Ярхис тогда, оценив подход, лишь одобрительно фыркнул и даже похлопал сестрицу по плечу: наблюдать, как Дориан, скрипя зубами, делает все для дочурки, только бы та не плакала вечерами за обеденным столом, было как минимум занимательно. А кто он такой, чтобы не одобрить издевательство над папенькой? Но, кажется, в суматохе между декорацией и подготовкой к знаменательному дню, принца услужливо забыли предупредить, что безмолвная и что ни на есть формальная поддержка идеи, оказывается, предполагает, что он должен в ней активно участвовать и делать это с неподдельным энтузиазмом. И, хорошо, по началу Ярхису даже показалось, что он сможет пережить эту пытку из вынужденной социализации и светских разговоров: неограниченные алкогольные напитки медленно, но таки дурманили разум, освобождая Флегетона от доли тех тревог, что беспрестанно его преследовали, сестры, галдящие рядом, раздражали меньше обычного, а его вечно недовольное лицо тактично отпугивало гостей от продолжительных разговоров с наследником престола. Но как бы Ярхис ни старался уважать женщин и всех тех особей, решавшихся окунуться с ними в очередную невероятную сплетню обо всех, кто хоть одной ногой прошелся рядом с королевством, через четыре часа начавших потихоньку оглушать бедного тритона разговоров, с пару дюжин дорогущих коктейлей, плескающихся в желудке и опьяняющих все его, Флегетона, существо, и в сто раз больше однообразных вопросов об отце, престоле и прочем соответствующем, он всерьез начинал сожалеть, что в свое время Баффорт-Ракшор оставил его восстанавливаться в тюрьме Грация, а не позволил мирно докоптиться в горящем ковре и умереть там же. Потому что Ярхис не мог вытерпеть более ни секунды в сборище пьяных тритонов, эльфов, дварфов и далее по списку приглашенных. Он не мог вытерпеть более ни секунды этого нескончаемого словесного разврата вокруг формальностей и бюрократии, где ни один из присутствующих не имел бы благородной цели за душой. Единственным разумным решением, приплывшим тогда в затуманенный разум, было скорейше ретироваться да куда подальше; купить билет в один конец из шумной компании и отдохнуть во дворце, где-нибудь в библиотеке, препираясь с наставником. Но только парень оказался в победной близости к выходу из таверны, за спиной послышался девичий хохот, а в голове зазвенел редкий колокольчик совести, который с возрастом, с пришедшим пониманием своих прав и обязанностей игнорировать получалось все меньше и меньше: он обещал Марин не срывать ее праздник. Хотя бы в этот раз. И даже если, в целом, прошлые четыре дня рождения он не срывал, а просто услужливо сбегал из залы, чтобы не портить картину своим кислым видом, не разделяющим общего ажиотажа, — это возымело в точности такой же эффект: внимание уходило с именинницы на пропавшего наследника, его поиски и обсуждение уже названного не подходящего ему поведения и отсутствия уважения. Потому, обреченно смирившись, Ярхис поплелся в укромный уголок у барной стойки, надеясь хоть так отсрочить гниение мозга от тупых разговоров и окутавшего таверну лицеприятия. И теперь он тут: вертит в руках уже пустой бокал и полупьяно облокачивается на темное дерево под боком, ощущая нескончаемую скуку, поглощающую его определенно быстрее, чем то делает только-только допитая крепкая бурда. Все же Ярхис всем сердцем ненавидел светские мероприятия: за тринадцать лет жизни под королевским кровом и с королевским именем он так и не научился на них себя вести так, чтобы всех это устраивало, никого не оскорбляло и не трогало тонкую душевную организацию. И не проедало его самого изнутри. И так Флегетона эта скучающая нега не отпускала, так окутывала чем-то тягучим и теплым, что мысли уже сами по себе блуждали в его голове, прыгая то туда, то сюда, беспорядочно преподнося пищу для раздумий, которую принц неспеша разжевывал, заказывая легким взмахом кисти следующий коктейль. Размышлял он обо всем и сразу: и о маменьке, наверное, сейчас вяжущей очередное панно, сидя в домике на окраине, и о тяжкой участи единственного сына своего препротивного отца, и о фамильном трезубце, который предстояло найти и вернуть, и о, как бы ни было смешно, Гудвине, этот самый трезубец и забравшем. И как бы Ярхис ни старался отмахнуться от нежеланной, без его воли возникшей в его сознании фигуре в белой рубашке и с мерзкими розовыми волосами, она беспокоила тритона больше всего, словно вцеплялась в него когтями, только о ней вспоминали, не давая реке мыслей спасти хозяина и утечь в спокойное русло. Фигура глядела всегда одинаково, чуть склонив голову к плечу и приподняв уголки губ, и этим разгоняла ручей в быстротекущий поток, темный, пенящийся, почти бурлящий, гневом бьющийся о берега, настолько затопляя Ярхиса через какие-то пару секунд, что, когда он забрал вновь заполненный на это раз чем-то ужасно красным бокал, он, не донеся стекло до губ, сжал его так сильно, что, кажется, услышал тихий треск. А может и не услышал. Возможно, это трескалось распадающееся на глазах терпение. Ведь Гудвин его злил. Вымораживал. Приводил в самое неподдельное бешенство, издевательски подносил спичку, подпаляя внутри Флегетона коротенький фитилек самообладания и спокойствия, грозясь разорвать тритона изнутри. Перед глазами из раза в раз застывала уже наизусть выученная, высеченная чуть ли ни магией на обратной стороне век картина стоящего с выхваченным трезубцем эльфа, смотрящего на Ярхиса сквозь зеленое стекло монокля, перебирающего пальцы на рукояти орудия и ухмыляющегося так противно, так презренно и ненавидяще, что у тритона мурашки проходили по хребту. Мурашки от ответной ненависти и желания поставить остроухую истеричку на место. Спичка выпала из протянутой руки, обещанием оставаясь догорать между парнями. Фитиль в самой глубине тритоновой души распалился ярче. Флегетон не мог описать того бесконечного отвращения, что заполняло его каждый раз, когда он вспоминал о Гудвине. А ведь он честно старался думать о нем реже, честно старался делать вид, что не одержим идеей повесить розоволосую голову в своем кабинете, яросто вбить ее в стену каким-нибудь кинжалом, лезвием прямиком в не прикрытый линзой глаз. Но если, будучи трезвым, это выходило как-то попроще, то сейчас, с несчитанными литрами алкоголя, кажется, уже текущими заместо крови в его теле, отпустить яркий, окрашенный кровавой пеленой злобы, запомненный до каждой складочки на искривленном в высокомерной гримасе лице образ было по меньшей мере невозможно. Спичка дотлела, рассыпаясь в черную пыль. Ниточка ведущая к взрыву становилась все короче и короче. Ярхис помнил тот злосчастный диалог, с которого и начались все проблемы его жизни, словно он случился только что: неосторожная фраза, ошарашено распахнувшиеся веки эльфа и взгляд, вмиг заискрившийся искренним гневом. «Я помогу тебе отомстить эльфам, а ты дашь мне магический кристалл,» — надменно сказал тогда Флегетон, не слишком слушавший душераздирающую историю прошлого Гудвина, лишь через секунду фиксируясь взглядом на торчащих из ярко-розовой шевелюры заостренных ушах. И как бы ни могло показаться, что, возможно, за этой опрометчиво брошенной фразой лежит что-то большее: гениальный план или вроде того, предложение от которого Гудвин не сможет отказаться, — но нет, Ярхис просто забыл чуток подумать перед тем, как пытаться убеждать того, кому он заведомо не нравится. И притом очень и очень сильно. Как оказалось, говорить кому-то, что готов отомстить его же сородичам — идея не из блестящих. Но ведь и черт с этим! Оговорился, с кем не бывает? Неловко хихикни, угрожающе взмахни трезубцем и все встанет на круги своя. Но эго Гудвина оказалось больше, чем весь подвал кузнеца, в котором они спорили, и хрупче хрустальной вазы во дворце, враз разбившись, острыми краями мелких осколков проводя черту между эльфом и тритоном. Ярхис мог поклясться: в тот же миг земля загремела, затряслась, разверзлась меж ними на две части, оставляя глубочайшую пропасть. Пропасть обыкновенного недопонимания. И чужой истерии! От этого Флегетон возмущался еще больше. Ведь он себя виноватым совсем не чувствовал — наоборот! Ежели так подумать, виноват во всем был только Гудвин, его абсолютное нежелание сотрудничать и отсутствие уважения в его маленькой малоумной головушке. И то, что этот невежа под руку с кретином с ковром и с придурком с мушкетой умудрился забрать у самого Ярхиса Флегетона III фамильный трезубец, а тот ему это еще и позволил, вызывало у тритона такую непереносимую ярость, такое восхитительное желание найти эльфа и хорошенько врезать тому, стереть с лица победную ухмылку, терзающую сознание, что он всерьез боялся, что подожжет деревянную стойку начинающей пламенеть в неосознанном заклинании ладонью. То, что осталось от спички, размазали подошвой по полу. Фитиль на глазах исчезал в пламени, и вот, еще секунда, и яркая искра дойдет до решающего конца… — Уберите руки, я сказал! — четкая, проговоренная звонким гласом фраза вырвала Ярхиса из пьяного мыслительного процесса, заставляя резко повернуть голову на звук. Тритон тут же залпом выпил коктейль, туша жидкостью огонь в душе, оставляя какие-то считанные миллиметры от несчастного фитилька. Ему не до Гудвина — не сейчас. Ярхис неуклюже поднялся со стула, оставляя недопитую бурду на стойке, размеренным шагом направляясь в сторону некогда прозвучавшего крика, рассматривая виновников переполоха. Компания стояла слегка поодаль от прочей толпы и так была занята, что никак не могла заметить подходящего к ним тритона. Окруженные троицей из королевской стражи двое тучных низеньких дварфов, кажется, кто-то из близких друзей семьи Флегетон, чьих имен принц не помнил, возмущенно пыхтели, да так, что чуть ли ни пар шел из их ушей, махали руками и рычали в унисон на долговязого бедолагу, вжавшегося спиной в колонну. Парень выглядел Ярхису совсем незнакомым: длинные темные волосы спадали на плечи, обрамляли бледное миловидное лицо, искривленное в отвращении, и чуть цеплялись за простенький монокль; он прижимал правую руку к резко вздымающейся груди, словно стараясь закрыться от чужой нападки, и бегал прищуренным взглядом вокруг, на секунду задерживаясь им на Флегетоне, еле видно распахивая глаза в удивлении. А мужчины пред ним не унимались: кричали и кричали, не замеченные в общем гулком праздновании, — и замахнулись пухлым кулаком на отвлекшегося парня, поджавшего плечи. Тритон пораженно фыркнул и преодолел оставшееся расстояние за пару широких шагов, вставая между незнакомцем и дварфами, перехватывая запястье напавшего в воздухе. Вопли прекратились. В углу таверны на секунду воцарилась неловкая тишина. Ярхис, недоумевая, почувствовал, как что-то подозрительно защекотало в носу. — Доброго вечера, господа, — вкрадчиво проговорил Флегетон, отпуская чужую руку. — Соизволите объяснить, что происходит? Мужчины разгневанно вдохнули и вновь начали размахивать конечностями, будто пытаясь задеть и принца в том числе. — Ваше Высочество, это вопиющее неуважение! Что же это такое-то! — запричитал левый дварф с реденькой седой бородкой. — Грабят средь бела дня! — Да-да, Ваше Высочество, вопиющее неуважение! Этот выродок…! — правый дварф с растопыренными ушами вытянул пухлую ручку, остервенело тыкая пальцем за спину Флегетона, наступая все ближе и ближе, чуть ли не вжимаясь в принца своим толстым животом. — Это отродье попыталось украсть мои часы! — И мое кольцо! Ярхис скривился, отталкивая от себя мужчину и оборачиваясь к успокоившемуся незнакомцу, теперь же просто глядящему с нечитаемым выражением на собравшихся существ. — Это правда? — спросил тритон, вскинув брови в наигранном удивлении. Секундное молчание, громкий выдох, и незнакомец выплюнул ответ ему в лицо. — Конечно нет! Я пришел на празднование, а не кражами промышлять! Незнакомец звучал невероятно оскорбленно. И совсем для Ярхиса неубедительно. А в нос вновь закралось что-то щекочущее и кисловатое. — Брешет! Все брешет! — завопил левый дварф. — Пусть стража его уведет! — Мы все видели! Все видели! — завопил второй. — Пусть уведет! Пусть убьют! Флегетон уставши вздохнул и почесал лоб. Существа вокруг потихоньку начали оборачиваться на развернувшийся спор, обращая все больше и больше внимания, грозясь вновь выставить Ярхиса организатором очередного бардака. В пятый раз! — Господа, давайте обойдемся без рукоприкладства… И без убийств, — принц натянул улыбку, разворачиваясь к мужчинам. — Вы отвлекаете гостей – это может помешать празднику моей любимой сестрицы. Он театрально вздохнул и отвел удрученный взгляд в ноги. — Отец будет очень расстроен, если что-то пойдет не так, — Ярхис поднял наиграно встревоженный взор золотых глаз, нахмурившись. — Вы же не хотите расстраивать Его Величество? При упоминании Дориана дварфы как-то неловко подосунулись, неосознанно делая шаг назад и замотав головой. — Нет-нет, что вы! Не хотим, конечно, не хотим! — Но это отродье не может тут оставаться! Мы требуем, чтобы его увели! Флегетон сдержал желание красноречиво закатить глаза и поджал губы, зажмуриваясь. Он уже говорил, что ненавидел светские мероприятия? — Не беспокойтесь, господа, я займусь этим лично, — он моргнул, ухмыльнулся и отошел к незнакомцу, приобнимая того за талию. — Я прослежу, чтобы вы с ним более не пересекались. И махнув кистью в знак прощания, Ярхис поскорее потянул парня за собой, начиная неспешный шаг в сторону заднего выхода из роскошной таверны. — В следующий раз кради в толпе, там заметить сложнее, — пробормотал Флегетон, улыбаясь с фальшивым дружелюбием, элегантно плавая между гостей и ведя незнакомца за собой. В ответ ему раздраженно фыркнули. — Мне не нужна была помощь… — парень замялся, оглядывая принца с ног до головы, — Ваше Высочество. Я бы справился сам. — А мне не нужна была драка. Но этого, я боюсь, вам было бы не избежать. Они прошли еще пару метров в тишине, заворачивая в отдаленный от прочих глаз коридор. В паре метрах в тусклом свете одинокой свечи их встретила нужная дверь — И с каких пор вас волнует чужое благополучие? — Флегетон на это лишь хохотнул и потянулся к дверной ручке, открывавшей путь на улицу. — Попрошу! Я думал только о… Ярхис не успел договорить. В носу противно засвербело. Вновь. Он встал как вкопанный, так и не дотронувшись ни кончиком пальца до метала, настороженно делая глубокий вдох. Ему думалось, что ему кажется, что это алкоголь играет с его разумом, лишь бы поиздеваться над надеявшимся на спокойный остаток вечера тритоном. Но знакомый шлейф предательски окутал колдуна, заставляя мозг работать, думать, что же происходит, будто мелкими искрами отдаваясь где-то внутри, опускаясь крошечными молниями по глотке и пищеводу, заставляя принца вздрогнуть в осознании и резко поднять голову на своего спутника. Тот непонимающе смотрел на Флегетона, приподняв правую бровь и следом аккуратно убрав выпавший локон за ухо. Смотрел из-за позеленевшего знакомого стекла монокля. Смотрел невинным взором знакомой порозовевшей по краям радужки. Убрав за ухо локон, ставший короче и пятнами начавший окрашиваться в знакомый тошнотворный розовый цвет. Ярхис подумал, что быстрее протрезветь он не мог. Незнакомец вмиг показался таким знакомым, а тритон громко сглотнул поднявшуюся в горле желчь. Он не думал более ни секунды. Спустя мгновение «незнакомец» парой отточенных движений оказался прижат грудью к стене темного коридора, с глухим стуком неприятно ударяясь лбом о деревянные доски. Флегетон одной рукой вцепился в перехваченные предплечья парня, прижимая те к его же пояснице, второй рукой сжимая рукоять небольшого наколдованного кинжала, приставив острый кончик промеж лопаток эльфа. Гудвин, вовсе растерявший свою маскировку, повернул голову вбок, прижимаясь щекой к прохладной стене, остервенело глядя на Ярхиса. — Ты что творишь?! А Флегетон не находился с ответом, не то с ужасом, не то со злостью глядя снизу вверх на давнего знакомого и личного врага. Он неверяще наблюдал, как в слабом желтоватом отблеске еле пылающей свечи медленно сходят остатки заклинания с чужой физиономии, деформируя черты лица в привычные, в такие, черт его возьми, знакомые, выученные, видные на каждом втором объявлении розыска, и сжал его руки посильнее. — Посредственный из тебя маг, ой посредственный… — он фыркнул, прижимаясь ближе, чтобы насмешливо зашептать Гудвину на ухо. — Да я твою маскировку за версту учуял, бездарность ты магическая. Гудвин рыкнул, неудачно попытавшись вырваться из тритоновой хватки. — Тю-тю-тю, куда собрался! — Ярхис невесело хохотнул, встряхивая эльфа, теперь почти всем телом прижимаясь к его спине. — Ты же понимаешь, что, по правилам, я должен сдать тебя страже за дверьми? Или поступить еще лучше и загнать этот кинжал тебе прямиком под ребра? — Я готов драться, — уверено процедил Гудвин, сморщив нос и держа пламенеющий взор на болтающем принце, словно готовясь наброситься на него с лаем, подобно бродячей собаке. И, несмотря ни на что, это отребье словно вновь протянуло опасно горящую спичку прямо в лицо Ярхису. — А я – нет! — рявкнул он в лицо эльфу, скалясь. — Я не могу сорвать день рождения еще раз. Иначе я то недоразумение в зале не прекращал бы. Он вздохнул, набрав в грудь побольше воздуха, не давая тому жалкому остатку фитиля вновь разгореться. Ему нужно было это произнести. — Поэтому нам придется сойтись на некотором компромиссе. Флегетон ощутил, как холодок мурашками прошелся по его коже от осознания всей мерзости ситуации. Гудвин лишь гадостно ухмыльнулся, скромно перебирая что-то между пальцев. — Мне ничего не мешает тебя не слушать. Ярхис опустил взгляд и заметил в чужой ладони крошечный переливающийся приглушенным алым светом кристалл, вмиг вскидывая голову, распахивая веки и возмущенно вдыхая. — Вот ты ж дрянь остроухая! — Правильно говорить «остроумная». — Да у моей домашней водоросли ума больше! Их лица были неправильно близко: Гудвин с препротивной ухмылкой рассматривал тритона, вызывающе выгибая бровь, почти не моргая, фиксируясь на легком свечении золотых глаз; Ярхис же будто пытался вплавить эльфа в стену собственным телом, чуть ли не утыкаясь носом тому в скулу, свирепо щерясь. — Ты не посмеешь. — Хочешь убедиться?! — гаркнул Гудвин, насмехаясь, нагло провоцируя, и Флегетон был готов поклясться, что снова услышал треск. На этот раз – треск хрупкого, наполненного магией камешка. — Ты…! — Ярхис Флегетон III! Звонкий голосок заставил обоих парней оборваться на полуслове, остановить озлобленную перепалку и мотнуть голову в сторону. Уперев руки в бока, там стояла Марин, обвинительно таращась на существ в коридоре. Ярхис поспешно испарил кинжал из руки и почувствовал, как Гудвин заталкивает кристалл куда-то себе в рукав. — Ярхис Флегетон III, кто разрешил тебе трахаться со своими дружками на моем дне рождения?! — Марин! — тритон обижено вскликнул, но эльфа не отпустил. А тот, казалось, даже не дышал. — Нельзя такие слова говорить! — А что мне делать, если ты трахаешься?! — Да ни с кем я не трахаюсь! — А это тогда что?! — Это…! — Ярхис закусил губу и взглянул на Гудвина, гадая, как бы так объяснить его присутствие и не облажаться самому. Но пред ним был не Гудвин. Точнее, это-то был определенно он, да только с синими, подобно морю в шторм, волосами, черными-черными, словно бездонными, глазами и белым моноклем. Эльф медленно перевел на него нечитаемый взгляд, словно не он тут был совершенно не односмысленно прижат к стене, и расслабил все это время напряженные плечи. Он оттолкнулся от стены, выпрямился, вынуждая Флегетона отпустить его предплечья, безмолвно подошел к Марин, протягивая той руку и чуть склоняясь в поклоне. Девушка недоуменно положила маленькую ладошку в чужую ладонь и смущенно вздохнула, когда Гудвин поднес кисть к губам, оставляя невесомый поцелуй на ее тыльной стороне и следом отпуская. — Я знакомый Ярхиса. Меня зовут… Сэмюэль, Ваше Высочество, прошу прощения за беспокойство. Марин чувственно приложила руки к груди, восхищенно любуясь смазливым эльфом. Ярхис невоодушевленно закатил глаза. — Сэмюэль! Какое прекрасное имя! — девушка искренне улыбнулась, а затем перевела разочарованный взгляд на брата. — Ярхис! Почему ты не рассказывал, что у тебя есть такие чудесные друзья? Это же кощунство! Флегетон подавил рвущийся наружу истеричный смешок и почесал затылок, перед тем как подойти к паре ближе и неловко приобнять Гудвина за плечо, усердно борясь с навязчивым желание это самое плечо и вывихнуть. — Мы были… В небольшой ссоре. Как-то не довелось познакомить. — Какой кошмар! — Марин преувеличено вздохнула, моргнула и вдруг оттолкнула принца в сторону, подхватывая Гудвина под локоть. — Так это же прекрасная возможность нам и познакомиться! — Ваше Высочество, спасибо за предложение, но мне, к сожалению, уже надо… — Зовите меня Марин! — тритон, не задумываясь, перебила эльфа, начиная утягивать за собой из темного коридора. — Сэмюэль, прошу, задержитесь еще на пару часиков! Ради именинницы! Гудвин, молча открывая и закрывая рот, подобно рыбе на суше, перебрасывал взор с одного члена семьи Флегетонов на второго, пытаясь отыскать спасительную возможность отступить. Ярхис злорадствующее фыркнул. — А ты чего смеешься? — Марин переметнулась на родственника, убедительно глядя на него исподлобья. — Ты идешь с нами! Некультурно оставлять своих друзей! — Марин, нет… — Ты обещал, Ярхис! Парень устало зарычал. Потер переносицу. И со скрежетом на зубах был вынужден помириться с сестринским капризом. — Только, чтобы ты не истерила. — Ой, да Рыба-срака с тобой! — она схватила брата за запястье, забирая обоих парней в шумную, пропахшую алкоголем, душную залу. — Сэмюэль, прошу, расскажите о себе!

***

Вокруг гремела музыка; молодые существа кружили в танцах и песнях, пьяно подпевая играющим на сцене музыкантам, отчаянно отплясывая, чуть ли не падая на пол и друг на друга, оглушительно смеясь, если такое таки происходило. От огромного стола то отходили, относя пустые кружки, то возвращались к нему, накрывая празднующих новой волной из алкоголя. Ярхису всерьез казалось, что он сходит с ума. А Гудвин смотрелся в этом беспорядке так, словно всегда в нем и существовал. Прошло полтора часа с опрометчивого решения Марин заставить парней присоединиться, почти нырнуть головой во всеобщую попойку, и Флегетон искренне жалел, что не позволил эльфу сжечь здесь все дотла. С обиженной сестрой он справился бы намного лучше, чем с адски болящей головой и пульсирующими висками. И он не знал точно, от чего сии симптомы его поразили: не то от непомерного количества спирта, не то от криков и громкого хохота, не то от сидящей справа от него ненавистной синеволосой фигуры, которая, не стесняясь, позволяла девицам льнуть к нему, окружая своим вниманием молодых, падких на красивые слова тритонок. Ярхис совсем-совсем не знал, от чего у него так колит кончики пальцев и от чего же ему так хочется схватить Сэмюэля за шиворот и вышвырнуть того за дверь, допинать до ближайшего берега и утопить, прижав придурка ко дну. Он совсем-совсем не знал, от чего же это все, поэтому лишь пьяно, немигающе глядел на соседа, которого за неизвестные ему грехи усадили рядом, и хмуро посасывал из металлической трубочки неизведанно какой по счету коктейль. А Гудвин в тот же самый момент все шире расплывался в не менее пьяной улыбке, хихикая себе под нос, продолжая что-то бездумно рассказывать Марин, сидевшей у него под боком, и окружившим их четырнадцати сестрам. Давайте будем честны: эльф слепым не был и глупым себя не считал. А не заметить то, как закипает Ярхис от одного его присутствия, было возможно только слепому, глупому и, возможно, глухому существу, потому что чужие недовольные вздохи и рыки были слышны, кажется, даже в соседнем регионе. Он отпил еще немного дорогущего пива, благодаря судьбу за все, что она сделала этим чудесным вечером. Потому что, придя в знакомую таверну какие-то считанные часы назад, чтобы скрасить накатившую на него привычную чудовищную скуку, может, переспать с кем-нибудь в полупьяном забытие и отправиться дальше, куда он держал путь, он не ожидал наткнуться на громкое празднование дня рождения, и ведь не абы кого, а, как выяснилось из подслушанных разговоров то тут, то там, флегетоновской принцессы. И если знакомая фамилия и отдалась неприятным зудом где-то на задворках сознания, он быстро отмахнулся от раздражения, слепо надеясь, что виновника этого самого чувства здесь попросту не будет. И он готов был признать: сильно ошибся. По правде говоря, о спасителе Гудвин никогда не мечтал. Ни перед сном, ни в свои худшие деньки. А спасителя в лице Ярхиса он не желал тем более, но тот явился, как и всегда — непрошено, героически вытаскивая незнакомца из передряги после неудавшейся попытки эльфа стащить у тучного богача магические часики. И, может быть, Гудвин и был бы совсем чуть-чуть, так, номинально, благодарен, потому как драться ему было по меньшей мере неохота, если бы его не заботило стойкое ощущение, как начинается распадаться неумело наложенное на самого себя заклинание маскировки. И он честно надеялся, что Флегетон не заметит, что он обменяется парой колких фраз с гостем, отведет его к выходу, глянет своими золотыми глазками, и позволит Гудвину уйти восвояси искать другое место для борьбы с нескончаемой скукой. Но эльфу не повезло. Хотя и с этим утверждением он готов был поспорить. Потому что не оказалось способа борьбы со скукой лучше, чем бесплатный алкоголь, смешанный с безмолвным издевательством над высокомерным врагом. Что-то невероятно блаженное было в метании взглядов на чужое лицо, искривленное в бешенстве. А Гудвин ведь не делал ничего такого, почти не старался! Просто делал вид, что внимательно слушал девушек вокруг него, чаще всего рассказывая истории сам. А этих историй, в которые проще простого добавить чуть драмы, чуть романтики и каплю трагичного прошлого, у эльфа было необъятное множество. И он говорил: размеренно, позволяя словам литься, как патоке, из его рта, бархатным голосом окутывая восхищенных дам. Он говорил и смачивал пересохшее горло новым бокалом высокоградусной жидкости, словно не кончающейся, неизменно сменяющейся следующим стаканом. Он говорил и пил, пил и говорил, и все до тех пор, пока взор не помутнился пьяной пеленой, превращая окружение в слегка нечеткие разноцветные пятна. Впервые за долгое время скука беспокоила Гудвина меньше обычного, задавлено мурча где-то глубоко внутри, топясь в алкогольном наводнении. — А затем мы ворвались в их дом! — заговорщицки болтал эльф, убеждающе кивая рассмеявшейся Марин. — И, кажется, забрали у них ковер… Не уверен… Не помню… — Ковер? — девушка взвизгнула, снова заливаясь смехом. — И что вы с ним сделали? — Кажется, повесили на стену… — Что же у вас у мальчиков за желание такое? Черти что на стены вешать, — весело пробормотала Марин, отпивая из своего бокала. Гудвин недоуменно глянул. — Ярхис тоже хотел себе кое-что на стену повесить! — парень, услышавший свое имя, резко вздрогнул, отрываясь от злобного рассматривания врага. — Да вы что, Марин? — эльф все еще не знал, куда ведут девичьи слова, но заметив, как нахмурился и подобрался всем телом принц, не посмел не уделить этому внимание, подбадривающе ухмыляясь. — И что же это было? — Ох, Сэмюэль, не поверите! Он как с ума сошел! Знаете же Гудвина, которого по всему Пейзажу ищут? Гудвин моргнул, заторможенно кивая. Ярхис же пожалел, что родился на свет двадцать пять лет назад. — Как же не знать? — Вот-вот! Когда Ярхис только запросил розыск…! Ох, какой это был кошмар! — Марин вздохнула, предаваясь воспоминаниям, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. — Он ворвался во дворец весь злой, красный, загавкал, как дворовая псина! — Марин! — Флегетон попытался дотянуться до сестры через эльфа, чтобы избавить себя от позора, но его руку резко оттолкнули, укоризненно глядя такими же золотыми глазами. — Тихо, сумасшедший! Так вот, — тритонка вновь вернулась к поиску сочувствия в глазах «Сэмюэля», — ворвался! Кричал, что убьет его! Что он его…! Что же он там… — Марин, прекрати! — Я разорву его на кусочки! Да я его со света белого выжгу! Я отрублю ему голову и повешу у себя в спальне напротив кровати! — прокричала Марин искаженным в пародии на брата голосом, тут же смущенно хихикая. Гудвин же делал все возможное, чтобы не расхохотаться. Но, взглянув на Ярхиса, раскрывшего рот, побагровевшего от алкоголя и стыда и смотрящего таким полным предательства взором, каким представить невозможно, он поскорее отставил свой бокал на стол, заливаясь почти истерическим смехом. Прошло около полминуты перед тем, как эльф смог подуспокоиться, стирая проступившие капельки в уголках глаз. Марин озадаченно гладила парня по спине, ожидая, когда тот придет в себя, и бросала взгляд между ним и братом, откинувшимся на спинку стула, прикрыв лицо ладонью. — Прошу про-прощения, Марин, — Гудвин сбивчиво дышал, запинаясь из-за все еще рвущихся наружу смешков, элегантно отмахиваясь от девушки. — Оставите меня ненадолго? Фух… Хочу обсудить с вашим братом данное… Невероятно интересное дизайнерское решение. Марин прищурилась, силясь что-то понять своим опьяненным сознанием, но, похоже, с треском провалилась, потому с кротким: «Мальчишки…» — отвернулась к галдящим в стороне сестрам, чтобы обсудить «Сэмюэля» еще разок. Гудвин, благодарно кивнув, придвинулся к Ярхису, присаживаясь чресчур близко к его правому боку. — Как-то это жалко, не находишь? Флегетон смущенно рыкнул, отворачивая голову в противоположную от собеседника сторону. — Прямо в спальню, Ваше Высочество? Прямо-таки голову? Довольно… Претенциозно, — Гудвин издевательски посмеивался тритону на ухо, развязно, до одурения пьяно, звуча притом так понимающе и снисходительно, что у Ярхиса зачесалось все его существо в желании плюнуть эльфу в морду. — Слушай, а ты уверен, что это нормально? По-моему это не здорово. Может тебе это проработать с каким-нибудь психологическим консультантом? — Заткнись, — прорычал Флегетон себе под нос, краснея с каждой секундой все больше, окрашиваясь густым фиолетовым оттенком. — Нет, серьезно, это точно какое-то отклонение, — Гудвин продолжил. — Пошел ты… — Ярхис повернул голову, почти прошипев свои слова. — И почему в спальне? Это какое-то сексуальное предпочтение? Фетиш? — Гудвин. — Любишь, когда наблюдают? Ярхис, это травма. — Я сказал тебе заткнуться. — Да-да, слушай, — Гудвин взял в руку бокал с особенно вкусным напитком, поднося стекло к приоткрытым в усмешке губам, — тебе родители в детстве достаточно внимания уделяли? А то может… Ярхис резко развернулся всем телом к эльфу, хватая его предплечье и дергая его руку на себя так, что пара капель янтарной жидкости выплеснулась на их брюки. Пользуясь чужой растерянностью, он, ядовито глядя в сузившиеся зрачки Гудвина, высунул фиолетовый язык и широко провел им по краям стакана, пачкая их своей слюной. Может быть, Флегетон и не слушал эльфа, когда-то рассказавшего свою душераздирающую предысторию. Но то, какой он до мозга костей брезгливый, забыть было невозможно. Эльф проглотил вставшее поперек горла отвращение. — Ах ты…! Бокал выпал из внезапно ослабевшей хватки, чудом не разбиваясь о деревянный пол, разливаясь лужицей меж ботинок двух сущств. Гудвин подорвался с места, хватая Ярхиса за грудки, буквально отрывая того от стула, притягивая смело скалящееся лицо к своему, вынуждая тритона встать на цыпочки. Вокруг них послышались обеспокоенные женские вздохи и взвизги. — Я говорил тебе заткнуться, — Флегетон в ответ схватил парня за воротник рубашки, с прищуром разглядывая раскрасневшегося Гудина, — Сэмюэль. — Чтоб ты знал, этот коктейль был невероятно вкусным! — Да ты что? Даже не знаю, что тебе делать… Поплачь? Еще одна зубастая ухмылка и сжавшиеся на одежде с новой силой кулаки. Два тела сильнее притерлись друг к другу, окунаясь в жар, излучаемый ими через ткань одеяний, давая алкоголю затопить себя сильнее, окунаясь с головой в горячее, бурлящее ненавистью опьянение. — Я убью тебя, — процедил сквозь зубы Гудвин, прижимаясь лбом ко лбу тритона. — Да?! — гаркнул Ярхис с громким выдохом. — А давай! Давай, убей! Он дерзко оттолкнул Гудвина от себя, пьяно пошатнувшись и делая характерный жест руками, подманивая парня. Гости начали собираться вокруг образовавшегося беспорядка, отреагировав на женский крик, испуганно наблюдая за провоцирующими друг друга существами: кто-то под боком умолял не драться, кто-то пытался встать между ними, кто-то пытался схватить их и оттащить подальше. Все бестолку: парни расталкивали всех, не разрывая продолжительного, вызывающего взгляда, смотря только друг на друга, тяжело дыша. — Давай-давай! Давай выйдем! Или ты только болтать горазд, а? Гудвин? Имя было проговорено одними губами, оставаясь личным секретом между врагами, увязая в зыбком, повисшем меж ними напряжении. В груди Ярхиса начало разгораться какое-то совсем незнакомое пламя, подначивая его, подталкивая ближе к пропасти, давя на грудную клетку тяжелым весом. В груди Гудвина зарычало что-то доселе спящее, теперь же страшно желающее вырваться наружу, скребясь когтями изнутри, с противным скрежетом царапая ребра. Перед глазами Ярхиса словно предстала кровавая яростная пелена, перед глазами Гудвина — наглый, зазнавшийся мальчишка, которого нужно поставить на место. Вокруг Ярхиса более нет зала таверны: глухая деревня на окраине, ветхий дом кузнеца и окрашенное закатным солнцем небо; за его спиной трезубец, перед ним — цель. Вокруг Гудвина то же самое: в его руке — отобранное тритоновское орудие, по его сторонам — верные союзники. Это была выученная до каждой песчинки под их ногами картина. Это было совместное, пронзающее сердце воспоминание, от которого моментально закипала кровь, а руки сжимались в кулаки. Спичка была зажжена и протянута снова, падая из бледных пальцев в безразмерную лужу горючего. Фитиль распалился вновь. Очередной женский вопль раздался где-то в стороне — парням казалось, что он прозвучал откуда-то издалека, приглушенный, отходящий на второй план. Ярхис провокационно вскинул брови и оскалился — Гудвин не мог игнорировать приглашение самого Его Высочества. Эльф за один широкий шаг преодолел расстояние между ними, бесцеремонно хватая тритона за запястье, таща за собой в темный коридор, к той самой двери, которую не успел открыть Флегетон в первый раз. Он почти вышвырнул принца наружу, не смотря, хлестким движением захлопывая дверь позади себя, оставаясь в паре метров от Ярхиса, бешено глядящего на соперника. Холодный вечерний воздух ударил в голову, колол горячие щеки и пробирался ветром под одеяния, заставляя обоих крупно вздрогнуть и чуть проясняя существам помутненное сознание. Они стояли за таверной, там, куда почти не доходил свет городских улочек, окруженные парой деревьев, местами невысокой примятой травой и одиноко стоящим в стороне немаленьким дилижансом с зеленой крышей. Гудвин внимательно следил за недвижимым Ярхисом, раздумывая, как бы лучше подобраться к чужой слегка сгорбленной фигуре. Флегетон же гадал, когда эльф выкинет какой-нибудь из своих грязных трюков. — Чего стоишь? — тритон первым разрушил тишину, вскидывая подбородок. — Это что же получается? Без моего трезубца от тебя толку… Как от дварфа с ковром? Гудвин уставился на парня категоричным взором. — Тебя этот дварф в ковер и замотал. — Тц, детали! А я ковер сжег! — Флегетон цыкнул, закатывая глаза. И эльф рванул вперед, замахиваясь правым кулаком, попадая Ярхису прямиком в челюсть. Тот отшатнулся, прикладывая ладонь к лицу, возмущенно вскрикнув, морщась от стремительно растекшейся от места удара боли, и, не теряя ни секунды, подбежал к Гудвину, неуклюже замахиваясь в ответ. Тот успел отскочить в сторону, вынуждая тритона чуть ли не повалиться на землю, но поплатился за это болью в голове и резко накатившим головокружением. Ярхис тем временем попытался взять себя в руки, пользуясь чужой замешкой, с силой толкнул Гудвина и потянулся за трезубцем за своей спиной, вслепую стараясь нащупать рукоять, только спустя мгновение вспоминая, что оружия у него сегодня и в помине не было. Эльф, распахнувший глаза от резкого толчка и издевательски усмехнувшийся над чужими потугами, потянулся к своему карману, доставая оттуда тот самый алый кристалл, ярко переливающийся магической энергией в накрывшей темени от почерневшего безоблачного неба. Флегетон втянул воздух сквозь зубы, напрягаясь всем телом, наблюдая, как Гудвин раздробил камешек между пальцев, растирая пыль на ладони. Песчинки опасно загорелись, заискрились, обещая ликующему внутри эльфу скоропостижную победу, освещая красным отблеском его лицо, делая застывшее выражение еще более зловещим. И вот: искра, вторая, третья, — и через мгновение пыль вспыхнет ослепляющим пламенем… Но ничего не происходит. Остатки кристалла тухнут, теряя былое алое мерцание, оставляя Гудвина ни с чем. Ярхис громко фыркнул. — Что? Не сработало? — он сочувственно помахал рукой, противно ухмыляясь над неудачей, и пожал плечами. — Не беспокойся, с парнями такое случается. Один разок из пяти. И, вторя своим словам, Флегетон начал колдовать, накладывая на свои ладони давно отточенное огненное заклинание, угрожающе наступая на оторопевшего Гудвина, откинувшего бесполезную пыль в сторону и принявшегося мелкими шажками отступать спиной к дилижансу. А Ярхис и не думал поддаваться — расходился все больше и больше, позволяя рукам разгораться на глазах, позволяя всполохам пламени вырываться из пальцев и промеж них, наполняя магией все его, тритона, естество, загоняя эльфа пред собой в тупик, уже готовясь поджечь того, испепелить, выжечь из жизни Пейзажа раз и навсегда. Флегетон приближался к Гудвину — Гудвин бегал взглядом по скалящемуся Ярхису, пытаясь слиться с дилижансом за спиной, скованной непривычной, накрывшей из-за опьянения и растерянности паникой. И вдруг огонь тухнет, только оставляя дымиться стремительно остывающие ладони. Эльф облегченно выдохнул и нервно хохотнул. — Не беспокойся, — он поднял брови и искривил губы в фальшивой сожалеющей гримасе, — один разок из пяти. Ярхис, совершенно животно зарычав, немедля набросился на диссидента с кулаками. Гудвин стремительным движением руки отворил дверь дилижанса, запрыгивая в него и захлопывая проход, выигрывая себе пару секунд отдышаться в безопасности. В безопасности его собственного дилижанса, который он оставил здесь днем вдали от лишних глаз. И как же он был благодарен себе трезвому. Дверца вновь заскрипела, слегка заев, не давая себя открыть, и слипшиеся от бесчисленного количества коктейлей шестеренки в голове эльфа со скрежетом закрутились, завертелись, стараясь найти выход из ситуации. Стараясь найти что-то, чем можно было ответить зазнавшемуся мальчишке, рвущемуся внутрь. Он дал маскировке сойти с его лика, позволяя не тратить силы на поддержку совсем ненужного заклинания. Гудвин шарил мутным взглядом по беспорядку на полу, силясь найти хоть что-то, хоть маленькую подсказочку. Дверь опасно скрипнула вновь. На периферии зрения что-то спасительно блеснуло в пробравшемся сквозь незашторенное оконце лунном свете. Дверца распахнулась, пуская внутрь Ярхиса и прохладный воздух. Тритон взглянул в широко раскрытые порозовевшие глаза, в отблескивающий изумрудом монокль, — это было секундное, но роковое замешательство. Флегетона схватили за рубашку, сжимая ткань на груди, и резко дернули, кидая на небольшой зеленый диванчик, на котором он даже не помещался полностью. Гудвин сел на Ярхиса сверху, придавливая к мягкой поверхности собственным весом, и прижал лезвие элегантного ножичка к синей шее, наконец шумно выдыхая. Принц вцепился все еще теплыми от пламени руками в дрожащие предплечья, настороженно, испытующе наблюдая за эльфом, гулко сглатывая, чувствуя, как кадык перекатывается под холодом острого клинка. В дилижансе повисла вязкая, почти ощутимая на коже тишина, два немигающих взгляда держались друг на друге в безмолвной борьбе. Тритон на секунду прикрыл глаза, вслушиваясь в окружение: стрекот сверчков на улице, гам, доносящийся из таверны рядом, гулко стучащее в ушах от страха сердце и прерывистое дыхание склонившегося над ним существа. И в голове так раздражающе громко. Над разбушевавшейся рекой мыслей навис густой туман алкогольного опьянения, скрывая за собой бьющийся через край поток, но одна идея таки выплыла за него, светясь так ярко, так вызывающе и доверительно, что игнорировать ее было невозможно. Потому Ярхис, распахнув веки, резко дернул чужую руку от себя и вгрызся в нее острыми тритониевыми зубами, чувствуя растекающийся на языке металлический привкус. Гудвин пронзительно вскрикнул, выпуская кинжал из разомкнувшейся от боли хватки, позволяя тому скатиться по груди Флегетона и упасть со звоном на пол, и свободной рукой отвесил тритону хлесткую пощечину. Тот лишь недовольно поморщился, остервенело кусая и второе запястье, наслаждаясь звонким воплем сверху, следом кусая предплечье, оставляя за собой неровные кровавые следы. В ушах Ярхиса продолжало раздаваться бешено стучащее сердце — в ушах Гудвина звенело от острой боли, расходящейся по рукам пронизывающим колющим чувством. В голове Ярхиса становилось все громче и громче, мысли сменяли одна другую, превращаясь в кисель, — в голове Гудвина бесконечная работа опьяненного сознания и поиск решения. В глазах Ярхиса ярость и бешенство — в глазах Гудвина решимость и уверенность. Нужно было что-то простое, что-то очевидное, что-то, что отвлечет хоть на секунду. Эльф схватил челюсть тритона, не давая тому укусить еще раз. Он мотнул его голову на себя, смотря в горящие ненавидящим пламенем золотые глаза. Он притянул Флегетона ближе, отчаянным рывком прижимаясь своими губами к его. Ярхис оцепенел, всматриваясь в яркие розовые глаза перед собой. Внезапно, в голове осталась лишь мертвая тишина, уши заложило, а сердце будто застыло, не смея пропустить ни удара. Внезапно во вражеских глазах блеснуло что-то незнакомое, такое же вызывающее, провоцирующее, как и все остальное, из чего состоял Гудвин, но неизведанное, ранее не мелькавшее между ними, даже не пытавшееся. Для Гудвина происходящее — стратегия, способ спастись, рассчитанное решение; для Ярхиса — это поражение, накатившие замешательство и растерянность. Эльф медленно отстранился от тритона, не разрывая зрительного контакта, неровно дыша сквозь слегка приоткрытые губы. Флегетон опустил взгляд. И фитиль, пропитанный алкоголем, догорает. Внутри раздается оглушительный взрыв. Ярхис резко подается вперед, сталкивает Гудвина на свои бедра, обхватывает руками его голову и целует вновь, зажмуривая глаза. Поцелуй вышел таким же сумбурным, как и драка считанные минуты назад: они стукнулись зубами, вжимаясь друг в друга, продолжая борьбу за эфемерное что-то, повисшее в воздухе, натягивающее тонкую трепещущую струну, раздающуюся беспорядочной мелодией. Эльф предупреждающе царапнул коротким ногтем скулу тритона, хмурясь из-за напирающего Ярхиса; тот в ответ зарылся ладонью в розовые волосы, резко сжимая их в кулак, вынуждая парня кротко охнуть и позволить проникнуть языком в рот. Казалось, магия искрилась между безумно целующимися существами: переплетающиеся языки пронзало, словно крохотными молниями, кончики пальцев покалывало от чего-то растущего в груди, затягивающегося тугим, пульсирующим узлом внизу живота, а щеки горели от прилившего к лицу жара из перемешанных меж собой растерянности и нетерпения. Для Гудвина происходящее — стратегия. Но как же он пьянел от чужих ладоней, перешедших в суетливых поглаживаниях на шею и загривок, царапающих коготками нежную кожу, оставляющих за собой краснеющий след и разрядами пускающих по спине мелкую дрожь. Рассуждать, продумывать наперед становилось все сложнее и сложнее, былая цель его действий растворилась в алкоголе, возбуждении и смешавшейся слюне, оставляя эльфа пустым, открытым, позволяя заполнить зияющую дыру, скрывавшуюся в душе, знакомыми ощущениями. Для Ярхиса все это — поражение. Но что-то в этом горьком вкусе не отпускало его. Он прикусил нижнюю губу Гудвина, оттягивая ее, чтобы вновь прильнуть в поцелуе, пытаясь чуть ли ни съесть врага, сидящего на нем, вырывая из его груди сдавленные вздохи. Прохладная рука сместилась с его челюсти под нее, угрожающе прижимаясь к коже в безмолвном обещании, опасном уверении: одно неверное движение, и его горло сожмут, убьют на месте. И что-то в этом иллюзорном, не существующем в самом деле контроле заставляло Ярхиса упиваться желанием вырвать его из чужих рук, точно так же, как когда-то вырвали из рук тритона трезубец. Только бы оставить Гудвина ни с чем. Флегетон выпрямился, сбросил ноги с сидения вниз, садясь ровнее на неудобном диванчике, прижимаясь к его мягкой спинке и резко дергая Гудвина на себя, притираясь пахом к его обтянутой брюками заднице, шумно выдыхая в разорвавшийся поцелуй и открывая налившиеся свинцом веки, чтобы взглянуть в глаза пред ним. Помутненный взгляд склонялся сверху, пожирал, заманивал в бездну расширившихся зрачков, заставляя задержаться на еле виднеющейся розовой радужке и держаться губами в миллиметре от чужих, осторожно двигая ими, словно пытаясь поймать припухшие губы эльфа в очередное высасывающее все их существо прикосновение. В сознании не было ничего. В сознании наконец-то было ошеломляюще пусто. Не существовало прошлого и будущего. Не существовало вчера и завтра. Пространство и время, будто застывшие вокруг парней, их не волновали. Осталось только сегодня и сейчас, конкретные час, минута и секунда. Остались только тепло вжимающихся друг в друга тел, колющее чувство на губах и напряжение, соединявшее их. Ярхис отстранился всего на мгновение, чтобы следом прижаться к бледной шее, вдыхая незнакомый запах, тот, на который он никогда не обращал внимание. Гудвин пах приторно чисто: да, он пропах алкоголем, духотой таверны и женским парфюмом, но было что-то еще, щекочущее тритону нос, свежее и несочетающееся со всем перечисленным. Флегетон оставил поцелуй на чувствительной коже, второй, третий, прикусил выглядывающую из сбившейся рубашки ключицу, слыша над ухом громкое шипение и ощущая, как и в его волосы зарывается эльфийская рука, наматывая длинные синие локоны на кулак, вынуждая откинуть голову и взглянуть в затопленные помешательством и легким раздражением глаза. — Ярхис, — голос Гудвина был хриплым, непохожим на привычный, льющийся, не переставая, мед, — держи свои пираньи зубы при себе. Тритон лишь ухмыльнулся, облизывая губы, и припал губами к челюсти Гудвина, к его подбородку. Он оставлял мокрые поцелуи там, где мог дотянуться, там, где была открытая кожа; он проник руками под рубашку, вытягивая ее из брюк, прижимаясь прохладными, по сравнению с эльфийской кожей, ладонями к спине, проводя коготками по выступающим позвонкам. А Гудвин тем временем терялся в собственных ощущениях. Принц позволял себе слишком много: слишком нагло жался к нему, слишком нагло проводил языком по рельефу кадыка, слишком нагло делал вид, что может промять его под себя, подчинить и съесть заживо. Гудвин, не отпустив чужую копну волос, принялся вслепую расстегивать дрожащими пальцами пуговицы на рубашке Флегетона, кое-как выталкивая их из петель, проникая ладонью под ткань, чтобы широко провести по сбивчиво вздымающейся груди, провести кончиками пальцев по ореолу соска, сжать его, перекатить между пальцев, отвлекая Ярхиса от бледных плеч, вынуждая резко выдохнуть весь воздух из груди и укоризненно взглянуть на эльфа, пересекаясь с невозмутимым взглядом. Секунда, две. И рубашки обоих парней летят к черту в угол дивана, давая возможность прижаться кожа к коже, торс к торсу, слиться друг с другом еще сильнее. Существа самозабвенно целовались, оглаживая друг друга, трогая, сжимая, будто пытаясь разорвать на мелкие кусочки и вправду убить, избавиться от своего врага самым извращенным способом. Ярхис неуклюжим движением расстегнул брюки Гудвина и наконец проскользнул ладонями под них, прямиком под белье, красноречивым жестом сжимая чужие ягодицы, делая поступательный толчок бедрами, потеревшись собственным возбуждением о выступающий бугор на штанах эльфа, выдыхая, слушая, как с шумом глотают воздух над его ухом. Желание было очевидным. Дальнейшие действия — предельно ясны. Флегетон провел пальцем по ложбинке, вопросительно заглядывая в слегка прикрытые глаза. Гудвин, с секунду помедлив, осознавая, чего от него хотят, кротко кивнул, недовольно фыркнув, и слез с колен тритона, принимаясь стягивать с себя одежду. И только завораживающая нагота открылась Ярхису, пленяя взгляд, как эльф присел, начав водить рукой по захламленному полу, перебирая бесконечное количество скляночек. А принц глядел. Бесцеремонно съедал взглядом освещенное тусклым лунным светом тело, плавая взором по изгибам повернутых к нему спины, плеч, талии, нагло задерживаясь взглядом ниже, неосознанно развязывая собственные брюки, чуть приспуская их, позволяя напряженному члену вырваться из плена плотной ткани. Что-то запретное, неправильное было в открывшейся пред ним картине, что-то порочное звенело в ушах от вида такого уязвимого, почти беззащитного врага: протяни руку и сожги коротким заклинанием вместе с дилижансом. И мысль эта была сладка, заманчива, возбуждала посильнее всего прочего... Но в этот же момент в его грудь прилетела небольшая стекляшка, изящная закупоренная продолговатая прозрачная баночка, переливающаяся чем-то прозрачным внутри, а на его бедра улеглись эльфийские ладони, сжимая, вынуждая поднять взгляд на лицо. А Гудвин будто знал, о чем думал Флегетон. Он хмуро смотрел исподлобья, из-за зеленого стекла, и криво улыбнулся, без слов донося простую, незамысловатую идею: Ярхис так просто его не получит. И тритон понял — это не секс по пьяни, это не отвлечение и не способ скрасить скуку. Больше нет. Это была драка, ненормальная бойня, ожесточенная борьба за честь, за власть, от каждого движения высыпающуюся песком меж пальцев, за возможность доказать другому его место. Флегетон откупорил склянку, вдыхая легкий цветочный аромат, и охнул от неожиданности, когда его схватили за запястье, чтобы проникнуть двумя бледными пальцами внутрь емкости и достать жуткое количество вязкой мази. Оттолкнув от себя баночку, проследив странным взглядом, как ее откладывают в сторону, Гудвин положил ладонь на плечо Ярхиса, взобрался тому на колени, приподнимаясь и заводя вторую руку за спину, проходясь холодной субстанцией по туго сжатой дырочке, массируя ее по кругу, медленно проникая в нее фалангой среднего пальца. Знакомое, но не менее неприятное ощущение растеклось по телу, заставляя неровно выдохнуть и, сгорбившись, прилечь потным лбом на синее плечо, в попытке успокоиться вдыхая аромат океана, соленой воды и морской прохлады, которым сквозил тритон. Его затошнило от парадоксального омерзения. Он проник пальцем глубже, а на его член легка холодная ладонь, вызывая крупную, почти застающую врасплох дрожь. С языка срывается тихое ругательство. Над ухом раздается поганый смешок. По телу расходятся мурашки. Спустя пару мгновений, рука Флегетона начала медленно двигаться, будто невесомо, проходя по всей длине, задерживаясь большим пальцем на головке, слегка надавливая на нее, обводя по кругу, затем возвращаясь к основанию вновь. А Гудвин протолкнул внутрь второй палец, медленно, мучительно медленно принимаясь растягивать себя, готовясь к тому, что видел. Орган Ярхиса был… другим. Синевато-фиолетовым, с угловатой головкой, широким и характерно рельефным. Гудвин почувствовал, как его рот заполняется вязкой слюной, и гулко сглотнул, разводя пальцы внутри, случаем задевая простату и давясь воздухом. Всего этого было непозволительно мало — хотелось больше, ближе, глубже и быстрее. Но размеренные ласки медленно подводили эльфа к краю: холодная ладонь, словно издеваясь, двигалась то быстрее, то медленнее, а кончики дрожащих пальцев то и дело попадали по точке из нервных окончаний. И, может быть, этого и было достаточно. Может быть, Гудвин чувствовал, как узел, завязавшийся внутри, затягивается все сильнее и сильнее, чувствовал, что вот еще секунда, и он разорвется с оглушительным треском. Но рука на его члене остановила движение, пережимая основание, а золотые глазки ехидно взглянули в его душу, говоря кроткое и простое: «нет». Гудвин разъяренно оскалился, в непередаваемом возмущении ударяя Ярхиса по плечу кулаком, на что получил лишь тихий смешок и прошептанное: — Так не интересно. И все тут. И они тратят минуту на то, чтобы молча глядеть друг другу в глаза, плавая в окутавших их ненависти, вызове и страсти, прерывисто дыша, давая эльфу угомонить разгоревшееся желание и ослабить давящий внизу живота узел. Гудвин чувствовал, как ускользает из рук ниточка контроля, чувствовал, как предательски встает поперек горла тошнотворный ком. Он знал, что не может себе этого позволить. Он схватился за нее с новой силой. А еще через пару минут пальцев внутри стало чертовски мало. Он вытащил их с характерным хлюпом и выпрямился, нависая над Ярхисом вновь, рассматривая наглого мальчишку через запотевшее стекло монокля. Опираясь все еще сжатой в кулак рукой на чужое плечо, он обхватил член Флегетона, направляя его в себя, неспеша насаживаясь, предаваясь напрягающему, распирающему изнутри чувству. Он слышал, как горячо дышал тритон, как пытался дернуться резче, глубже, не в состоянии двинуться, будучи зажатым между эльфийскими коленями. И все теперь было в привычном Гудвину темпе, все вновь было под его контролем. Ничего лишнего. Ни больше, ни меньше. Так, как он привык. До тех пор пока Ярхис не зарычал в нетерпении, не схватил его за бедра и не толкнулся одним выверенным движением внутрь. Гудвин пронзительно вскрикнул, от неожиданности цепляясь за тело Ярхиса, впиваясь короткими ногтями в кожу, оставляя на ней неглубокие фиолетовые лунки, и откинул голову назад, громко заглатывая выбившийся из легких воздух. А Флегетон, игнорируя легкую боль, азартно наслаждался открывшимся видом: синие ладони контрастировали с бледнотой эльфийских ног, плоский живот судорожно дергался, вторя вздымающейся грудной клетке, а аккуратный, прижатый к нему член слегка тек предэякулятом. Он стер белесую каплю с головки, чувствуя разошедшуюся по Гудвину крупную дрожь и сжимающийся вокруг органа тритона анус. Через минуту обиженный Гудвин наконец пришел в себя. Он медленно поднял голову, обвинительно глядя на Флегетона, глубокого вдохнул и отвесил ему звонкую пощечину. Он схватил Ярхиса за шею, угрожающе сжал ее, перекрывая тому дыхание. — Не дергайся, мальчишка, — выплюнул он тритону в лицо, прижимаясь нос к носу, смотря глаза в глаза, одним прикосновением вырывая власть из чужих рук себе. И Гудвин отпустил принца, с наслаждениям слушая, как тот глухо давится собственной слюной и внезапно вернувшимся воздухом, закашливаясь, и наконец двинулся на пробу, чуть приподнимаясь на коленях. Неровный орган проскользил внутри, проходясь ребристой стороной по простате, и эльф, выдохнув, быстро опустился вниз. Два стона в унисон разнеслись по небольшому пространству дилижанса: подавленный, придушенный стон Ярхиса, с силой вцепившегося в бедра Гудвина, царапая когтями нежную плоть, и негромкий надрывный звук, вылетевший вопреки приложенной к губам ладони, отскочивший от стен, впитавшийся в кожу электризующим удовольствием. А затем Гудвин двинулся вновь. Еще раз и еще. Он размеренно скакал на члене тритона, выбивая из врага громкие вздохи, заглушая притом собственные, жмурясь, прикусывая нижнюю губу, только бы не дать другому понять очевидное: ему нравилось. Нравилось до дрожи в коленях, до сводящего чувства в икрах, до поджимающихся пальцев ног. Что-то в растягивающем, раздирающем его нутро ощущении не отпускало его, заставляя сердце набатом стучать в ушах, а сознание мутнеть от раздающихся звонких шлепков кожи о кожу. Бледные руки обессилено упали Ярхису на грудь, сжимаясь в кулаки, ноги разъезжались по сторонам, скользя по бархатной обивке диванчика, растрепанные розовые волосы липли к потному лбу, а тело продолжало трясти в желании, в неудовлетворенном нетерпении. Хотелось больше, все еще хотелось больше. Хотелось до сорванного голоса, до забытия, до бессмысленного шума в голове, до пелены перед глазами, скрывшей бы отблеск золотых глаз и голубой кожи перед ним. А сил попросту не хватало: алкоголь проник сильнее, по самую разгоряченную страстным жаром душу. Гудвин осел на бедрах Флегетона, уязвленно, не осознавая падая головой тритону на плечо, давясь никуда не ушедшим морским шлейфом, переводя дух, готовясь продолжить изощренную пытку над самим собой, как тело под ним дернулось вверх, вбиваясь по самое основание, лишая той толики спокойствия, зародившейся на какие-то считанные секунды в его груди. Ярхис толкнулся с гневом, с нескрываемой злостью, со вторящим эльфу нетерпением. Он толкался резко, глубоко, беспорядочно, вечно меняя угол, не обращая внимание на истошные вскрики над ухом, бесцеремонно возвращая себе задолженное парнем удовольствие. Это была драка и сейчас Флегетон одним четким рывком выбил соперника из колеи. Ярхис чувствовал, как напряглось тело в его руках, как затряслись мышцы сжатые в его ладонях. Гудвин чувствовал, как через пьянящую боль и электрические разряды завязывается узел наступающего оргазма. Считанные мгновения отделяли эльфа от развязки, от желаемого конца. Считанные мгновения и он заполучит то, что заслужил. Считанные мгновения и он сгорит в возвышающемся внутри пламени. Но враз все исчезло. Движение остановилось, тело разочаровывающе отпустила дрожь, а финал не наступил. Эльф застонал, не открывая век, и потерся членом о живот Флегетона, ища необходимую стимуляцию, ища то, чего его нагло лишили. — Терпи, — рыком разверзлась тишина над заостренным ухом, посылая мурашки по спине, — еще слишком рано. Движение возобновилось, попадая точно по простате, заставляя Гудвина позорно всхлипнуть и затрястись, бездумно впитать расплывшееся изнутри покалывание, принять, как с ним обращаются. А следующий узел затянулся поверх прошлого, усиливая напряжение, усиливая давление на низ живота, усиливая нестерпимое желание. И началось сладкое издевательство — первый и последний подарок от Ярхиса Гудвину. Флегетон толкал эльфа из крайности в крайность: от раздражающей пустоты до ошеломляющей, заполняющей все его существо услады. Он порывисто входил в Гудвина, вдалбливался в его тело по самые яйца, впивался когтями до крови. Он предавался рвущемуся сквозь ребра сердцу, у самого края отбирая у эльфа его достоинство, его право покончить с происходящим, его право на разрядку. Он мстил за ту бойню в забытой всеми деревне, за шрамы оставшиеся от особенно сильных ожогов, за унижение, за задетую честь. Мстил за трезубец и за все потраченные нервы. Мстил за ту самую мерзкую ухмылку и снисходительный взор. Он сбивал спесь с его лица, лишая уверенной маски, лишая власти, которую тот заполучил в тот злосчастный вечер. А у Гудвина перед глазами плясали разноцветные звезды. Горло драло в нескончаемых вскриках и стонах, мышцы болели от перенапряжения, а пах тянуло в безмолвной мольбе и переполнявшей эйфории. Узел переплелся, связался и слипся в огромный пульсирующий в самой душе ком, угрожая взорваться в любую секунду от неаккуратного вздоха. Чаша отчаянного возбуждения была заполнена до краев, и каждая новая капля пускала опасную рябь по поверхности. Терпеть это более не было сил. Гудвин зажмурил глаза и задержал дыхание. Несмотря ни на что — это все оставалось стратегией. Утопшей в вязкой страсти, сокрытой за ширмой поехавшего сознания, но стратегией. Ярхис мог сколько угодно считать, что чего-то добился. Но это была ожесточенная война. Цель, оправдывавшая средства. А играть на публику Гудвин умел, как никто другой. — Пожалуйста… — хриплый голос закрался в сознание Флегетону еле слышным всхлипом. — Пожалуйста, Ярхис… Толчок, еще один. Один разряд пронзивший изнутри, второй. И чаша разлетается на мелкие осколки, затопляя Гудвина, волной заставляя того захлебнуться. Он громко закричал, до хруста выгибаясь в пояснице, откидывая голову, с распахнутыми глазами глядя в потолок, с болью глотая будто накалившийся воздух, царапающий горло и пазухи. Он наблюдал за сверкающими отблесками, за безобразными пятнами расползающимися перед его взором, слушая шум беспокойного океана в голове после резко накатившего оргазма, а затем прикрыл налившиеся свинцом веки, отдаваясь манящему небытию в объятия. А Ярхис не остановился, продолжал иметь врага сквозь сладостную истому, вбиваясь в беспорядочном, ужасающе быстром ритме, вырывая из чужой груди пронзительный скулеж из-за чрезмерной стимуляции, за считанные секунды доводя себя до конца, изливаясь внутрь парня следом, заполняя эльфа своим семенем, пачкая его изнутри, чувствуя, как теплота медленно стекает по стволу. Пожар от маленькой спички наконец потух. Просчитанная стратегия рассыпалась пеплом. Гудвин приходил в себя медленно. Он очнулся спустя, кажется, всего минуту, отброшенный безвольной куклой в сторону, лежа спиной на бархате дивана, и лениво приоткрыл левый глаз, наблюдая за окружением. Ярхис с уже накинутой на плечи рубашкой вытер свой член и живот зеленой шторой, слегка прикрывавшей окошко дилижанса, и поспешно натянул брюки, бросая взгляд на скривившегося эльфа. — Варвар, — прохрипел Гудвин, борясь с проснувшимся рвотным рефлексом. И может быть Флегетон и хотел что-то ответить. Может быть, останься они наедине еще хоть на мгновение что-то бы поменялось. Но раздался громкий стук, транспорт затрясся, а за стенкой раздался знакомый женский голос. — Ярхис Флегетон III! — взвизгнула Марин, пытаясь открыть дверцу. — Что я говорила про секс на моем дне рождения?! Названный принц тяжко вздохнул, осунулся и отвернулся от эльфа, отворяя дверь и выпрыгивая наружу, оставляя Гудвина в одиночестве. Эльф слышал приглушенные голоса отдаляющиеся с каждым глухо раздающимся шагом. Он медленно привстал, бездумно пялясь в пространство перед ним. По щеке потекло что-то одинокое, холодное, насмехающееся. Гудвин поспешно стер это тыльной стороной ладони и потянулся за рубашкой, упавшей на пол. И если на утро Гудвина вырвет, выворачивая на изнанку, пока не потечет желчь, чуть ли не заставив выплюнуть желудок от омерзения и отвращения, кипевших в крови, если на утро непереносимое желание содрать с себя грязную, помеченную чужой спермой и запахом кожу почти возьмет верх, если на утро он в оглушительной истерике сорвет злосчастную штору и выкинет ее на помойку, если на утро ненависть к Ярхису и к себе самому возрастет в геометрической прогрессии, засасывая в бездонную дыру отчаяния, то он об этом умолчит. Это не войдет ни в одну из его историй, ни в одну из его нескончаемых баллад, которые он так любил слагать всем вокруг. Это останется лишь липкой пленкой на опустевшей душе, лишь тошнотворным напоминанием. Это останется между ними. Пока. Их ждал суд. И Гудвин сделает все, чтобы ответить Флегетону на пронзившее сердце унижение.