ALS

Настоящее одиночество изменяется предлогом “вместо”, а не наречием “вместе”. Стены больницы напоминают эмалевую раковину: вычищенные до белизны, выпачканные стерильностью, гладкие, ровные и холодные. Нет. Нет, не холодные. Тёплые. Сугуру задерживается, касаясь ее ладонью. Отопление здесь хорошее. Коридоры — вывернутые наизнанку лабиринты кишечника хорошо отапливаемой больницы. Сугуру неторопливо направляется дальше, к детскому отделению. В смотровой пахнет тяжелыми родительскими духами, горькими таблетками и сырой пожухлой листвой — не по сезону, значит, кто-то делал гербарий. Он останавливается, на этот раз у толстого стекла, расчерченного тонкими ребрами жалюзей. Оттягивает одну пластиковую косточку вниз, заглядывая в палату, и медленно выдыхает. После годовой практики в учебном учреждении, Сугуру решил попытать судьбу здесь — в финальном пристанище полумертвых, сотканном из света. Дети не спят. Несмотря на позднее время, они, почему-то, сидели на своих кроватях и смотрели в сторону окна. Что они видели там, Сугуру не знает — не разглядеть. Кромешная тьма. — Гето-кун. Сугуру вздрагивает, оборачиваясь. Молодая медсестра приветственно машет ему, а ее прищуренные задумчивостью глаза изучающе скользят по нему. — Я Шоко, — спокойный, тягучий голос сразу приходится Сугуру по вкусу, — она выглядит и чувствуется как воплощение стойкости. — Если хочешь, можешь зайти. Они еще не спят. Сугуру бросает взгляд на настенные часы. — Уже почти полночь. — Сатору читает им сказки. Он не знает, что это значит и кто такой Сатору. Но Шоко произносит это имя так, словно оно имеет особенное значение. Сугуру это все равно не нравится — есть в этом мире аксиомы, те нерушимые правила, черту которых нельзя пресекать. Как, например, режим сна — это ведь основа основ, фундамент для неокрепшей детской психики. Словно уловив неодобрение в его взгляде, Шоко вскидывает тонкую бровь, но тут же отворачивается, флегматично постукивая коротким накрашенным ногтем по планшету, что держит в руке. — Спасибо, — в конце концов, отвечает он. Дверь отворяется с тихим скрипом. Стоило Сугуру войти внутрь, как дети с хихиканьем прячутся под одеяла и замолкают. Комната наполняется гробовой тишиной. Какая ирония. Теперь, тьма не кажется такой кромешной. И у Сугуру получается разглядеть сидящего на подоконнике парня. Пересекающиеся линии света игрушечных ночников оставляют зеленые пятна на коже его рук, отражение маленькой черепашки прямо на щеке. Он беловолосый, растрепанный, с хвастливым огоньком в по-настоящему космических глазах. — Порядок, — вдруг шепчет он, — это не Яга. Шуршат одеяла. Шесть пар любопытных глаз посмотрели на Сугуру, что все еще стоял у двери. В месте, где все дышит летаргической пылью, Гето чувствует, как лоснится и множится искренний, ребяческий интерес. Его лицо надламывается улыбкой — она не искренняя, но честная: дети понимают эмоции лучше любых физиогномистов. — А кто? — Сугуру подмечает взглядом самого смелого. Безволосый мальчишка с горящими, ореховыми глазами. У него на носу пластырь (который телесный и взрослый), а в руке капельница. — Привет, — мягко говорит Сугуру. Он знает, что его тембр голоса приятен и нравится людям, и он выверенно-точно пользуется этим. — Я Сугуру. Психолог. — Психолог! — восклицает девочка справа. Она приподнимается, подается вперед, чтобы разглядеть его поближе. — Мой брат тоже психолог! — Правда? — Сугуру щурит глаза так, чтобы она не увидела в них безжизненное отсутствие всякого интереса. Сугуру не робот, но он — механическая клетка для органических внутренностей. Ребра — кевларовый щит для оцинкованного сердца. То бьется, трясется, вибрирует и гудит — как двигатель машины с неидеальной балансировкой. Где-то там взрывается топливо в цилиндрах, создающих импульсы. Движутся поршни, валы и ремни. — Ага, а мама художница. — Тебе, наверняка, тоже нравится рисовать? Лицо девочки озаряет улыбка. Внутри Сугуру растет многотонная тоска. — Эй. Этот живой, энергичный тон разрушает стерильность момента. — Вообще-то, мы здесь читали. Белобрысый парень спрыгивает с подоконника. У него неказисто-длинные ноги, он высокий, а еще у него широкий и подвижный рот, как у лягушки. Его мятежный взгляд вызывает в Сугуру одно — беззлобную тоску. Словно здесь умирают не дети, а он сам. Среди сотканного светом места он чувствует себя стаканчиком, в который несколько часов подряд окунали грязную кисть, стряхивая капли всей палитры. — Мне жаль, что я прервал вас, — врет Сугуру, встречаясь с ним взглядом. Они оба здесь свидетели. В зале ожидания хосписа существуют пункты наблюдения. — Но уже очень поздно. — И что? — с вызовом спрашивает этот тип. Сугуру чувствует раздражение. Он переводит взгляд на его руки, в которых тот держит свежую книжку — глянцевая краска на гипертрофированно-яркой обложке блестит в свете ночников. — Завтра будет очень волнительный день. Я хочу устроить небольшую вечеринку по случаю моего приезда, — голос Сугуру все так же мягок. По палате проносится восхищенный вздох. — Зануда, — ощеривается парень. — Вообще-то, я бы назвал тебя хуже, но они быстро учатся и плохо врут родителям. Сугуру на мгновение чувствует, как его горло щекочет зарождающийся смешок. — Что вы читаете? — Думаешь, я тебе скажу? — упрямится он. — Сатору, ты ведешь себя по-детски! — говорит мальчишка с пластырем и слышатся смешки. — Вы че, — Сатору растерянно оглядывается, — страх потеряли? Комната взрывается смехом. Уголок губы Сугуру дергается сам по себе. Он хмыкает и снова ловит на себе кусающийся взгляд. — Прости, — лукавит Гето, — вам придется закончить завтра. — Думаешь, что ты теперь здесь главный? — Сатору складывает руки на груди. Сугуру выгибает бровь и зеркалит его позу. — Думаю, что так. — Ах ты!... Дверь резко распахивается, впуская в палату яркий коридорный свет. Дети с визгом прячутся под одеяла, а Сатору растерянно замирает, распятый на месте. От взгляда заведующего отделением хочется скрыться. — Сатору, — ворчит он. Но это не похоже на злость: скорее, тон у Яги нравоучительный, почти отцовский. — Сатору, что ты здесь делаешь? — Ты сам дал нам книгу, — говорит тот, прикрываясь ей, как щитом. — Сатору. — Да понял я, — бормочет он, тряся головой. Он идет к двери и Сугуру отступает в сторону, пропуская. — Спокойной ночи, мелочь. — Сам мелочь! — бросает кто-то вдогонку. — Доброй ночи, — говорит Гето и выходит следом. Они закрывают дверь. — Сатору, сколько раз тебе повторять… — Да поня-ял я-я… — он издевательски тянет гласные и раскачивается, забрасывая руки за голову. Сатору шаркает пушистыми тапками по полу, края длинных штанин его голубой пижамы потемнели от пыли, которую собрали с пола. — Иногда мне кажется, что твоя голова умеет только отращивать волосы, — Яга несильно хлопает его по плечу. — Иди спать. Сатору не обижается: он смеется так открыто, что Сугуру видит белоснежную эмаль его зубов, похожую на цвет больничных стен. Он только сейчас понимает, что за те десять минут, что он провел в палате, вся та испещренная пушком пряжа, весь компост его мыслей замолчал, наполняя черепную коробку блаженной пустотой. Он разворачивает шелестящую обертку нового чувства, как конфету, и не сразу замечает, что его зовут. —...то. Гето. Сугуру вздрагивает, выходя из оцепенения. — Простите, — с задержкой отвечает он, — задумался. — Не выспался после дороги? — понимающе тянет Яга и отворачивается, чтобы поправить карточки на столе. — Будешь работать с этой палатой. Здесь имена всех. Тебе показали твою комнату? — Да, еще когда приехал, — кивает Сугуру. — Славно. Мне нужно зайти в другое отделение. Хорошего дежурства, Шоко, — Яга бросает на нее взгляд, — и прекращай так много курить. Или переведу к онкобольным. — Напугал, — фыркает Шоко. Они оба молча ждут, когда заведующий исчезнет за поворотом коридора, а затем Шоко достает из пачки сигареты. — Куришь? — спрашивает она. — Иногда, — уклончиво отвечает Сугуру. — Идём. — А кто присмотрит за… — Не ссы, — ее губы растягиваются в ухмылке, — Сатору не ушел, прячется где-то рядом. Мы уйдем — и он снова пойдет читать. Сугуру считает, что это прямое манкирование своими рабочими обязанностями, но ему не хочется вступать в прямую конфронтацию в свой первый рабочий день. Поэтому он, делая усилие, соглашается — и Шоко ведет его на пожарную лестницу. Зимняя ночь в Токио безжалостно-ледяная. Снег тут бывает строго по сезону — и рыхлые небольшие полоски лежат вдоль мерзлого железа перил. Шоко поправляет керамическую пепельницу, стряхивает с нее прилепившийся снег, и протягивает Сугуру сигарету. Первая затяжка скребет горечью по корню языка. Она царапает гортань, прижигает дымом слизистую, и Гето морщит нос. Снежинки касаются его лица, ломают о теплый кожаный покров свои узоры, тают, превращаясь в бессмыслицу. Они стоят под козырьком следующего лестничного пролета. Декабрьская стужа заметает снегом так, что вдали едва видно отсвет розового неона на круглосуточном комбини. — И кто это? — закономерно спрашивает Сугуру. Не то, чтобы ему интересно, но он чувствует, что ему необходимо больше информации об этом месте. — Разве тебе не все равно? От ее вопроса он не тушуется — взгляд у Шоко понимающий, проницательный до зубного скрежета. Она будто видит изнанку его намерений — нет, она ее чувствует. Она не спрашивает это зло, но именно благодаря этой едва уловимой интонации, Сугуру видит, где у нее надтреснутая болью кость. Мимо проезжает машина, свет фар озаряет лицо Шоко желтым светом, и на мгновение Сугуру видит ее, как есть: уставшую, измочаленную, изнеможденную надорванным криком немой больницы. Она выдыхает дым и вдруг улыбается. — Сатору — это Сатору, — Шоко облизывает накрашенные яркой помадой губы. Что-то в выражении ее лица не дает Сугуру спросить “и что это значит?”. — У тебя проблемы со сном? — Бессонница, — кивает Сугуру. — У меня есть таблетки. — Херня. — Будешь чай? — Буду. Дышащий рубиновым пульсирующим огоньком пепел умирает под тающим снегом, заново покрывающим керамическую пепельницу. *** — Сугуру-у… посмотри, — мальчишку, который уже снял пластырь, зовут Акитеру. Ему двенадцать и он похож на доброго хулигана. Он показывает Сугуру лист а4, на котором нарисована Шоко. На рисунке у нее слишком большие сиськи и это заставляет Гето подавиться. — Очень мило, Аки, — говорит он. — Я подарю это Шоко, — счастливо улыбается Аки. Он подскакивает с кровати и несется в коридор. Через мгновение сквозь приоткрытую дверь Сугуру слышит громкое “охренеть” и неодобрительно качает головой. — Охренеть, — повторяет Хироми. — Это нехорошие слова, — мягко произносит Сугуру. — “Ничего себе” звучит куда приятнее. Дверь распахивается шире и в палату входит Сатору. Гето поднимает на него взгляд. Несколько секунд они цепляются — и Сугуру в который раз чувствует, словно Годжо часть этого всего — он часть сотканного из света отделения. Он солнечное сплетение страшной болезни, объединяющее этих детей. Он мерцающий фонарь в прожилках темных коридоров. Сугуру не нравится Сатору. Он мягкий, беспечный, он кажется беззащитным — наверное потому, что сам Сугуру отрастил иголки такие, что и на метр не подберешься. Он обезопасил себя взрывчаткой, обмотанной вокруг торса — коснись кто, и Гето разнесет все всмятку. — Привет, — говорит Сатору. Сугуру кивает. — Я зашел забрать айпад. Хироми, он у тебя? — Да! — Хироми улыбается и лезет под подушку. Она протягивает планшет Сатору и он удивленно смотрит на экран. — Ты что, поставила на заставку пони? — Красивый? — Ага, — Сатору тоже улыбается. Его улыбка — собрание всех хороших вещей вместе. Она — сердце на полях тетради, картонный стаканчик вкусного кофе, выигранная в автоматах игрушка. Сатору излучает все самое хорошее, но Сугуру он все равно не нравится. Ничего не получится, если смешать черные краски с белыми — все равно хреновая мазня выходит. Грязно, мерзко, бессмысленно. — Сатору! — в палату возвращается Акитеру. — Я Шоко нарисовал. Он тыкает рисунок Годжо под нос и тот распахивает свои невозможные глаза. — Охренеть. Сугуру закатывает глаза. — Я отойду, — говорит он. Находиться в одной комнате с Сатору просто невозможно. Гето чувствует, как рушатся города, как время крошится в пыль, стирая с него кожу, оставляет обнаженным и оголенным — и вскрывает ребро за ребром, выламывает, превращая их в костяную муку. Сатору уничтожает его одним присутствием — и Сугуру не знает, почему. И от этого только сильнее раздражается. Он барабанит пальцами по пачке сигарет, направляясь к пожарной лестнице. И, глубоко задумавшись, только у самой двери замечает, что Сатору следует за ним. Выражение лица Сугуру вскрывает честностью — он удивлённо распахивает глаза и выгибает брови, и Годжо, почему-то, это смешит. Он толкает дверь, выходит на пролет лишь в толстовке, и Сугуру, пытающийся сбежать от него, нерешительно мнется. — Ссышь меня, что ли? — ухмыляется Годжо. Сугуру переступает маленький порожек и пытается не поморщиться. Он выбивает из пачки сигарету, и Сатору ловко перехватывает ее пальцами, вставляет между губ и замирает, ожидая, пока Гето ему подкурит. Сугуру и сам не знает, почему ведется: зажигалка искрит под пальцем, огонек прижигает сигарету и Сатору затягивается. Гето подкуривает себе и отворачивается. Зимой темнеет рано и раскинувшаяся карта города перед больницей вздымается разной высотой домов; герметичные бетонные монолиты, похожие на муравейник, сплетенные сотней сверкающих магистралей. Каждая сторона этого города — уродлива, и Сугуру может назвать по десять причин на один квадратный метр. — Красиво, — говорит Сатору. Гето думает, что он идиот. — Снег такой пушистый. Мне нравится. Тебе нравится? — Нет. Задумчивый, будто насмешливый взгляд Сатору остается на коже чесоткой. Место, которое он рассматривал, хочется расчесать до красноты и царапин. — Ты идиот, — Годжо улыбается и Гето роняет изо рта сигарету. Фильтр мгновенно тухнет в снегу. Но Сатору отворачивает голову, словно ничего такого не сказал, и выпускает облако то ли дыма, то ли пара. — Хочу посмотреть, как тут все зацветет. В прошлом году такая красивая сакура была. — Я пошёл, — чеканя слова, произносит Сугуру. Он действительно собирается уйти, но Годжо вдруг тормозит и его взгляд становится напуганным. — Подожди, — просит он, — не хочу оставаться один. Сугуру не знает, почему остается. Он смотрит на паучьи лапы мостов. Косые ряды машин, и видит червоточины, озоновые дыры, черный дым производств. Город — болото мануфактур. — Мне нельзя курить, — зачем-то говорит Сатору, — если Шоко узнает, то убьет меня. — Почему? — Гето вежлив по привычке. Он спрашивает и тут же недовольно цокает, что не успел себя остановить. — Курение убивает, — весело фыркает Годжо, пожимая плечами. — Курение убивает всех, в том числе Шоко, — отвечает Сугуру. — Наверное. “Не наверное, а точно” — думает Гето. Сатору курит так медленно, как только можно, и Сугуру успевает замерзнуть. Годжо не отводит взгляда от склеившегося с горизонтом неба. Блеклые звезды похожи на рассыпанный по столу сахар. — Хочешь леденец? Клубничный. И не дожидаясь ответа, Сатору кладет в его руку леденец — в ярко-розовой обертке с нарисованными на ней маленькими ягодами. Затем он выходит, оставляя Сугуру одного. Гето скуривает еще одну сигарету. Две недели протекают бесследно. Сатору вплетается в его будни нежелательной переменной. Он быстро привыкает к людям и запоминает их привычки, поэтому каждое утро Годжо встречает Сугуру в кафетерии, с уже купленным американо без молока. Он ворчит на то, что тот невкусный, и пиздит без умолку, но Гето, почему-то, не просит его уйти. Потом он исчезает и Сугуру не видит его три дня. В первый он испытывает облегчение. На третий — беспокойство, похожее на стальные пластины, стискивающие с обеих сторон. На четвертый Сатору появляется, чтобы поздравить с днем рождения Ханако. Она самая молчаливая и мрачная из всех. Сугуру никогда не удавалось ее разговорить, но она охотно шла на контакт с Сатору, а сверстники ее интересовали. Сугуру, почему-то, злился. Это была иррациональная злость, влекущая за собой отвратительное чувство неестественности. Это полотно из отвращения стелется да стелется, пока не скатывается к кедам Сатору. Они долго смотрят друг в другу глаза, и Гето уже открывает рот, чтобы слова, похожие на рвотный позыв, испачкали Сатору, темня искрящееся жизнелюбием нутро. Но в палату входит Яга и зовет его. Новости не самые лучшие и подобную беседу Сугуру проводит впервые. Он, Яга, Акитеру и его родители сидят в кабинете. Четыре стены впитывают несчастье и горести, каждая бетонная прожилка испещрена бесцветными эпитафиями. Боль здесь множится, растет, давит на плечи, расцветая заразой. Вот он. Зал ожидания. Сколько слез здесь было оставлено? Раскадровка чужой скорби разложена по широкому дубовому столу. У Яги не лицо, а субтитры — Сугуру по ним считывает его печаль. — Аки, — говорит Гето. Так мягко, что мама Акитеру всхлипывает. — Помнишь, мы говорили про путешествие к звёздам? *** Когда кровать Аки пустеет, у Сугуру внутри крошится шестеренка. Он чувствует, что был не готов — он знал Акитеру всего лишь месяц, и тот выглядел таким живым, энергичным и сильным, что погрязший в рутине грязной реальности Гето ощутил, как расходится млечный путь чистой, бессмысленной надежды. В таких местах едва ли найдется место для надежды. На задворках сознания полумертвых выгравированы лейтмотивы реквиема и бесчисленная вязь пустых молитв. Что самое худшее — Сугуру чувствует острую необходимость найти Сатору. Он спрашивает у Шоко, где тот может быть, и та даже не удивляется — черт знает почему, но, наверное, тут каждый рано или поздно начинал относиться к нему по-особенному. Сугуру уже неделю не прогонял Сатору из детской палаты ночью. Тридцать третья палата находится в конце коридора. Она выглядит одиноко, как дом на отшибе города. Сугуру даже нравится — он предпочитал изоляцию. Он входит после короткого стука, в руках — подставка с двумя стаканчиками кофе. Сатору сидит на кровати и не оборачивается. У него личная палата — большая и немного захламленная, чуть похожая на настоящее жилье, из чего Гето делает вывод, что живет здесь Сатору достаточно продолжительное время. Большое панорамное окно тянется в ширину и длину всей стены. Отсюда видно больничный сад — голые деревья, припорошенные снегом. — Я принес кофе, — тихо говорит Сугуру. Плечи Сатору вздрагивают и он оборачивается. — Ты не приходишь в кафетерий. Прежде, чем Сатору успевает натянуть на свое лицо шрам улыбки — Сугуру видит это. В его глазах отражается все наперед. Ужас, горечь, скорбь, тоска. Они красные, а ресницы слиплись от слез. Но Сатору улыбается искренне — и от этого факта Сугуру становится почти плохо. Он ставит кофе на столик возле кровати и замирает, переводя взгляд в окно. — Ему нравилась сказка про девочку со спичками, — говорит Годжо. Он трет ладони друг о друга и ежится. Сугуру протягивает руки. Сатору вскидывает непонимающий взгляд. А затем случается касание. Гето растирает его ледяные пальцы, чувствуя, как наливается теплом каждая клетка его кожи. Сердце сбивается с ритма, ускоряется соло барабанной дроби. Это тепло становится жаром на щеках, спертым дыханием и чем-то воздушным, распускающимся в солнечном сплетении — оно распутывает хитроумный клубок деструктивных мыслей, оставляет после себя молчание и странный трепет. — Сугуру, — зовет Сатору. Гето смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц. Глаза у Сатору блестят. — Как ты объяснил ему про смерть? Сатору. Ты крошечная зацепка на свитере. Потяни за нить — и он распустится весь. Разрушится башня, рассыпется карточный домик. — Звезды, — ответил Сугуру, — я рассказал про путешествие к звездам. — А сам как думаешь? — кончики губ Годжо снова вздрогнули в полуулыбке. — Что там? — Ничего, — честно признается Гето, — я думаю, что там ничего нет. Забвение, тишина. Смерть стирает тебя, не оставляя ничего. Сатору серьезно кивает, но его брови надламываются, словно слова Сугуру сделали ему больно. — Но остается память живых, — помолчав, добавляет Гето. — Мы остаемся в ней. Это тоже своего рода жизнь. Пальцы Сатору вздрагивают в его руках. Кофе, наверное, уже совсем остыл. Еще через мгновение он будто приходит в себя. Его патологическое безрассудство калечит Сугуру. *** — …у меня была гоночная тачка, — Сатору кривляется, опираясь локтем на перила, — ай, блять. Холодно. — Осторожно, — Сугуру фыркает, делая затяжку. Годжо весело смеется и одергивает рукав толстовки. Со смерти Акитеру прошел еще месяц. — Папа, конечно, забрал ее потом. Я трижды попадал в аварию, — звучит Сатору так, словно гордится этим, и Сугуру неодобрительно качает головой. — Дай затянуться. — Шоко говорит, что тебе нельзя. — Брось. Еще Шоко говорит, что Плутон не планета. — Так он и не планета. — Так я и поверил, — Сатору наклоняется вперед, приоткрывает губы, ожидая, что Сугуру даст ему докурить, но вместо этого Гето медленно выдыхает теплый дым ему в лицо. Уши, щеки и шея Сатору моментально краснеют. Сугуру от этого чувствует странное волнение, скребущееся чуть ниже сердца. — Издеваешься, — бормочет Годжо, а затем снова приближает лицо. — Ну дай. Гето знает, что теперь Сатору ждет не этого. И он поддается — поднимает руку, обхватывает белобрысый затылок и наклоняется. Годжо приоткрывает свои блестящие, от слюны, губы, и Сугуру выдыхает тонкой струей сигаретного дыма прямо между ними. Сатору бесшумно втягивает его в себя и это больше, чем просто касание. Это сложнее, чем поцелуй. Их дыхание смешивается, губы монополизируют воздух — вот так, в пяти сантиметрах друг от друга. Снег не перестает сыпать, февральская метелица занесла сугробами весь фасад. Сатору пахнет клубничными леденцами. — Ой, — тихо говорит Годжо, — ты меня поцеловать, что ли, хочешь? Сугуру улыбается и выгибает бровь. — Не хочу. — И я тебя не хочу. Они тянутся друг к другу одновременно. Время замедляется, а затем и вовсе застывает. Блеклое рассветное солнце чертит кривыми линиями кожу на щеке Сатору. Он — любимчик большого, раскаленного огнем шара. Надтреснутая корка льда на сердечной мышце идет остроугольной царапиной. Кое-где тает водяной рябью. Грудная клетка надламывается. Сугуру проводит языком по чужим мягким губам, сигарета падает из руки. Теперь ладонь находит свое место под черной толстовкой; холод соприкасается с теплом кожи Сатору, Гето гладит его поясницу. Сатору подрагивает от ледяного ветра и жмется крепче. Он чувствительный, до смешного простой — и стоит прикусить его нижнюю губу, как тот всхлипывает и прижимается твердым членом к бедру Сугуру. От его откровенности Гето размазывает, как от экстази — это не злой кислотный трип, это нежное покалывание на кончиках пальцев. Оно вплетается в поцелуй, вязко скапывает горячей слюной в рот Сатору, и тот послушно слизывает, подставляя свой язык. Годжо нетерпеливый, требовательный и раздражающий. Сугуру не знает, какой именно из этих трех факторов возбуждает его больше всего. Холодный порыв ветра разъединяет их губы и Сугуру заталкивает продрогшего Сатору внутрь помещения. Он остается наедине, чтобы привести мысли в порядок. Рассвет сшивает горизонт с плюшевым небом. Снегопад красит уродливый бетон города. Черный дым становится лишь паром. Сугуру впервые думает, что ему нравится. Он думает, что это даже красиво. *** Сугуру не хочет знать правду, но он нуждается в ней. — ALS, — говорит Шоко, не поднимая глаз. Но ее плечи неуловимо напрягаются. — Болезнь Лу Герига. — Что это? Он присаживается на край кушетки и двигает к себе кружку чая. — Заболевание, поражающее клетки в головном и спинном мозге, которые ведут к полной утрате мышечной функции. Что-то внутри Сугуру трещит по краям. — И как это проявляется? — голос становится напряженным. Гето старается не показывать этого, но Шоко даже смотреть не нужно, чтобы понять. — Он быстро устает. Мышечные судороги, все такое. — Это не звучит так уж опасно, — Сугуру нервно смеется. Он не нарочно, скорее, автоматически пытается защититься и оградить себя от того, что услышит дальше. Но Шоко молчит. Она отворачивается, но Гето видит поджатые губы и подрагивающие пальцы, что с силой сжали ручку. Он больше не спрашивает. Он видит сам. Сатору худеет. Он стремительно теряет вес и у него ухудшается координация. Сугуру делает вид, что не замечает. Теперь на лестничном пролете он придерживает его — обнимает, поглаживая подушечками пальцев теплую кожу. Сатору нравится целоваться. Гето становится его сообщником в чтении сказок. И не только. — Ох, стой, Сугуру… жалюзи. Жалюзи. Ладно, нахуй ж-жалюзи, блять… Сугуру вжимает его в стену личной палаты, толкается бедром между ног, надавливая на твердый член. Сатору откидывает голову, стонет, а его руки жадно тянут Гето за волосы, чтобы поглотить Сугуру очередным голодным поцелуем. Он влажный, тягучий, и Сугуру все это время трется эрекцией о член Годжо — мокрый там, где ткань тонких пижамных штанов оттягивала головка. — Сильнее, — требует Сатору, — охренеть… Сугуру трет его член ладонью через ткань, а затем оттягивает резинку и размазывает смазку по глянцево-блестящей головке вниз, по всему стволу. Сатору выгибается, подставляет беззащитную шею с подрагивающим кадыком, ластится навстречу. — Сейчас кончу, — рычит он, оставляя сеть царапин на плечах Гето. Они целуются, сталкиваясь зубами, а затем горячая сперма брызгает на пальцы. Член Сатору подрагивает в руке, истекая последними каплями, а Сугуру чувствует себя так, словно еще мгновение — и он взорвется. — Ай, — Годжо трясет руками, сбрасывая напряжение с мышц. Просьба остается неозвученной. Гето дрочит себе и кончает, пачкая низ живота Годжо, питаясь урывками поцелуев — Сатору ленивый и довольный, размазанный приторным удовольствием. Он искренний и торопливый, нежный и беспечный, Сатору самое лучшее, что существует в мире: он часть сотканного из света отделения. Он солнечное сплетение страшной болезни, объединяющее детей. Он мерцающий фонарь в прожилках темных коридоров. Его улыбка — сердце на полях тетради, картонный стаканчик вкусного кофе, выигранная в автоматах игрушка. Сатору излучает все самое хорошее, и Сугуру задыхается от ужаса, бьется в клетке панической атаки, лишенный шанса на искупление, на предсказуемое счастье. Сугуру нравится Сатору. *** — Я люблю эти конфеты, — Сатору улыбается и сгребает себе все, что Сугуру высыпает из пакета. Гето наклоняется и целует его в краешек губ. Его лицо красивое, веселое — излом носогубной складки, подрагивающие крылья носа и чуть прищуренные внешние уголки глаз. Сугуру хочется целовать его всё — и он не отказывает себе в этом. Поцелуи расцветают на бледной коже румянцем, звонким хохотом и теплыми подрагивающими руками, обхватывающими его шею. — Ты любишь все конфеты, — фыркает Сугуру, падая на его кровать. Сатору двигается, позволяя ему занять чуть больше места — и Гето занимает. Он обнимает Годжо рукой и ногой, завоевывает контурную карту его тела. Тощего — Сугуру забирается ладонью под футболку, касается выступающего каскада ребер. Как гитара — гриф обеспечивает структуру и форму, и вдоль него натянуты струны; все двенадцать пар сжавшейся вокруг грудной камеры. Сугуру проводит в больнице каждый выходной. Он прилипает к Сатору, вживляется под его кожу, циркулирует в крови — он эритроциты, он лейкоциты, тромбоциты, плазма, любые антитела — Гето вплетается в нутро Сатору так же, как и он в его. — Мне нужно уехать, — удрученно говорит Сугуру. Он не хочет уезжать. Город за пределами палаты Сатору кровоточил деформированным лицом — смазывался билбордами, завязывался в узел магистралями, рушился мостами и бурлил нефтяными реками. Города за пределами палаты Сатору не существовало. — Надолго? — спрашивает Годжо. Он играется пальцами с брелком на телефоне Сугуру, в его глазах — отражение чистилища. — Пару дней, — Сугуру выдыхает эти слова ему в шею, а затем добавляет: — я не поеду. Сатору приподнимается на локтях и его выражение лица становится хмурым. — Эй, — фыркает он, — едь, конечно. Что за глупости? Годжо ненавидит жалость к себе. Сугуру чувствует себя бессильным. На столе возле окна шумно тарахтит клетка. Они оба оборачиваются, чтобы посмотреть в ее сторону, и смеются. Небольшая белая крыса повисает под потолком, забавно дергая розовым носом. Сатору дает ей имя Сэймэй. Сэймэй, как жизнь. Сугуру уезжает и задерживается на четыре дня — с родителями Сугуру не виделся несколько лет, а префектуру заносит снегом так, что дорогу перекрывают и выезд невозможен. Гето почти не спит. Он хреново спал до встречи с Сатору, а теперь не может делать это вдали от него. Рядом как-то легче дышалось. Присутствие Годжо ломает все выстроенные аксиомы, стирает границы и дарит чистый покой. И самый холодный ужас. Когда Сугуру вырывается из-за снежной лавины на пятый день и возвращается в больницу, он чувствует себя виноватым. Не стоило уезжать, нужно было оставаться с Сатору. Гето пронесся вихрем по коридору, палата номер тридцать три и дверь, распахнутая без стука. Сатору сидит у окна. Вязь снежинок прядет сугробы, небо тусклое-тусклое. Годжо мягко постукивает пальцами по ручке навороченной инвалидной коляски. Болезнь его обглодала и, не видев Сатору несколько дней, Сугуру понял, насколько. Его затошнило. Любовь — простая и легкая, как простуда. Она ложится на голову и вырастает до чего-то летального. Она дробит на куски, потом собирает их заново, и снова крошит в пыль. Любовь кутает в счастье, кутает в обиде, кутает в горе. Сугуру отчетливо ярко чувствует новый виток вывиха психики, его вплавляет в пол и он хочет остаться здесь навсегда — жадно сберечь мгновение, оттягивая неизбежное. Годжо поворачивает голову. Глаза у него такие яркие, в них тоже идет снег. Ноги сами ведут Сугуру к нему, подкашиваются рядом с коляской. Он упирается лбом в его колени, в солнечном сплетении поселяется горечь, подкатывающая ко рту слезами. Сатору гладит его затылок, он соткан из света. Из всего самого лучшего. — Фу, — тихо смеется Сатору, — не реви, потому что я тебя разлюблю. — Пф, — Сугуру сжимает пальцы на его икрах, жмурится изо всей силы. — Буду я из-за тебя еще рыдать. Его голос дрожит. Сатору смеется. — Хочу посмотреть на сакуру. Но все и без этого ужасно красивое. Дети слепили снеговика, смотри. В голосе Сатору улыбка. Сугуру думает, что нет ничего в мире красивого, когда рядом нет Годжо. Но рядом с ним ярче рассветы. И бетонное уродство нагромождения высоток становится цифровыми джунглями. С Сатору все ощущается по-другому. — Хочу почитать сегодня сказку. *** Болезнь прогрессирует так быстро, что вскоре Сатору едва поднимает руки. Яга нанимает Сугуру помощника и ничего не говорит на то, что Гето открыто пренебрегает своей работой. Шоко курит по две пачки сигарет в день. — Ханако, — Сугуру поднимает с пола раскраску и присаживается к ней на кровать. Ему никогда не удавалось с ней как следует подружиться — Ханако не любила ни сверстников, ни взрослых. Свободно общалась она лишь с Сатору. — У тебя плохое настроение? Взгляд у нее темный, тяжелый — и на мгновение в глазах ребенка Сугуру видит себя самого. — Я знаю, что я умру, — тихо говорит она. Так, чтобы другие дети, играющие в палате, не слышали. — Я не боюсь, — торопливо добавляет она. — Ты молодец, — Сугуру мягко улыбается ей и надеется, что эта выдавленная улыбка не выглядит вымученной. Он зашел на секунду, чтобы проверить помощника, и ему не хочется задерживаться. Сугуру заказал Сатору шоколадный торт с клубникой, а еще он не хотел оставлять его одного. Годжо все чаще молчал. Сугуру все больше говорил. — Передай Сатору, — говорит Ханако, отворачиваясь, — вот это. Она протягивает ему сплетенный из мелких бусин браслет. Он по-детски яркий, цветастый, похожий на леденцы. Сатору понравится. — Я сделала и тебе, — как-то насупленно добавляет она, выуживая еще один браслет, — но ты мне не нравишься. — Зачем тогда сделала? Ханако смущенно покраснела и отвернула голову к окну, выходящему в коридор. — Потому что у тех, кто женится, должны быть кольца… но я не умею их плести… Сугуру не умиляется. Ему не забавно. У него спирает дыхание и вся кровь словно устремляется вниз — резко холодеют руки, по коже бегут мурашки. — Сатору не больно? Гето приходится сглотнуть, прежде чем ответить. — Нет. Пока — нет. — Хорошо. Она не прощается. Просто отворачивается к стенке, обозначив, что разговор окончен. Сугуру идет по коридору как на эшафот. На плахе разрывается его сердце. Он не доходит до палаты Сатору — сворачивает в туалет и запирается. Сугуру так долго не плакал, что искренне пугается первых слез. Они горячие, текут по холодным щекам, застилают вид на стерильную эмаль раковины. Рыдания поселяются в горле вместе с хрипами, Гето хочется скулить, ему хочется закатить истерику от несправедливости. Сугуру не робот, он испещренный трещинами камень, сквозь которые течет вода. Она точит углы и стирает края. Сугуру это боль, это растущая червоточина, Сугуру это первобытный страх, он же — любовь, он же нервное окончание, обоженное искрой. Сугуру рыдает. Палата Сатору — его узница. Палата Сатору — зал ожидания. Единственный оставшийся свидетель — Сугуру. Мир Гето рушится, надламывается по краям. И он ненавидит все вокруг, потому что оно продолжает жить — города стоят на месте, не уходят под землю; не падают мосты, не разбивается об асфальт солнце. Сугуру ударяется коленями об пол, сжимает голову. Он сжимает в ладонях два браслета из бисера, сплетенных ребенком, который не боится смерти, и чувствует, как распадается на части, чувствует, что его больше нет и не будет. Гето рыдает почти час и в итоге чувствует такое опустошение, словно внутри вырыли огромный кратер. Этот кратер — больше, чем Сугуру может пережить, он выходит за края, поглощает собой его тело и разум. Когда он возвращается к Сатору, то ненавидит себя за потраченное время. Годжо сидит у окна и Сугуру думает, что теперь и он — часть снега. Это он простудил Сугуру, украл возможность дышать полной грудью, забрал себе все, что только можно, оставив тонкие рыбные косточки, вставшие поперек гортани. — О нет, — со смешком, пораженно выдыхает Сатору, — ты рыдал. На лице Сугуру расползается дрожащая улыбка. Он подходит ближе, садится на корточки и достает браслет. — Тебе кажется. — Хочешь сказать, что накурился? — прищуривается Годжо. — Так и было, — Гето крадет его искру — она зажигается внутри рубиновым угольком. Сугуру надевает на тощее запястье Сатору браслет, а затем показывает свой. — Ханако сделала. Сказала, что мы теперь будем женаты. — Ух ты, — Годжо уставился на браслет, похожий на конфетку. — Тогда я должен в благодарность ей почитать. Сугуру целует Сатору, и Сатору целует в ответ — он забирает всю печаль, оставляя после себя только все самое хорошее. — Тебе принесли торт? — спрашивает Гето. — Угу. — Попробовал? — Я… — Годжо растерянно моргает, а затем, словно смутившись, отводит взгляд. — Лучше отдай ребятам, ладно? — Ты хочешь отдать торт? Ты же сам у них отбирал шоколадки. Сатору хихикает. — Отдай, — улыбается он. Сугуру отдает. Он встречается в палате с Шоко и она долго-долго смотрит на торт, а затем толкает Сугуру на пожарную лестницу, предлагая покурить. — Херня, — говорит она, яростно чиркая зажигалкой. Руки Шоко дрожат. Сугуру помогает ей подкурить. Она морщится и прижимает ко рту ладонь. — М? — Сугуру непонимающе мычит, сжимая губами фильтр сигареты. — Мышцы горла, — тихо говорит Шоко, — атрофируются. Сатору не может нормально глотать. Вот и торт отдал. — Ясно. Сугуру затягивается. Дым по-прежнему царапает горло. — Ты знаешь, что будет потом? Сугуру горько усмехается. Конечно, он знает. Он провел бесчисленное количество ночей, изучая ASL. Он искал врачей, клиники, пока не понял, что обеспеченная семья Сатору, по итогу, дала ему самый лучший из возможных вариантов. Гето знает, что произойдет дальше. И это происходит. Примерно через неделю, когда они с Сатору читают сказку в детском отделении. Теперь Яга намеренно не приходит туда после отбоя — он больше не прогоняет Сатору. —...старик не выдержал, — читает Годжо, вглядываясь в текст книги, что держал в руке Гето, — и заглянул в комнату. На его удивление, он увидел не девушку, а журавля, который ткал ткани, используя свои собственные перья. Птица заметила старика, перестала ткань и превратилась в девушку. Она сказала: я — тт журвль… ктрого… Это не ушат ледяной воды. Это не падение с обрыва. Это смерть. Что-то внутри Сугуру умерло в ту же секунду, в которую горло Сатору сжал спазм. Он пытается сглотнуть, его рука трясется, потому что Годжо хочет поднять ее, и Гето помогает. Сатору касается пальцами кадыка, щурит испуганные глаза. Они делят страх на двоих — нет, на троих. В палату из коридора заходит Шоко. — Я дочитаю, — тихо озвучивает она. Значит, подслушивала из коридора. — Сугуру, отвези Сатору к врачу. — Су… гу… ру. Глаза у Сатору такие большие, такие невозможные, в них весь мир, в них весь Сугуру — в них написано все: страх, сожаление, горечь. — Сатору, — Гето наклоняется, осторожно целует его в кончик ровного носа и заглядывает в глаза. Годжо судорожно выдыхает, успокаивается насколько может, и затравленность из его взгляда почти исчезает. — Я рядом. Он везет его к врачу. Через час они возвращаются в палату. Снегопад за окном прекращается. Они смотрят на лежащие белые холмики, смотрят на Сэймэй, катающую по нижнему этажу своей клетки шарик из спрессованного корма. Сугуру не может отвести взгляд от Сатору. Он целует худые плечи, собирает по ниткам вены на запястьях, сотканную синевой редкой паутины. Сатору все еще может улыбаться. — Рскж мн пр путшств к звздм, — просит он. Сугуру держит подступающую истерику на поводке. *** — Су-гу-ру-у… Его имя это единственное, что у Сатору получается выговаривать до сих пор. Теперь он не ездит на коляске, не улыбается и не смеется. Он подключен к куче аппаратов, он и сам становится машиной. В палате бесперебойно работает пульсоксиметр. Этот мерный писк отбивается в голове Сугуру эхом. Гето почти не выходит из его палаты. Он спит, ютясь на кровати Сатору, он ест, сидя перед окном, он читает ему сказки, смотрит с ним фильмы, целует руки и лицо. Сугуру так сильно размазывает по этой дороге свое сердце, что от него не остается ничего. — Шк грустт… — произносит Годжо. — Конечно, она грустит, — фыркает Сугуру, упираясь кончиком носа между ребер. — Птмчт т с нй н куршь. — Я не хочу курить, — Гето прикрывает глаза. — Лдн, н тепрь т н ткй крутй. — Я все еще крутой. — Т плкса. — Все равно крутой. Сатору. — М? — Я люблю тебя. — Хффф… — Эй, что это за звук? Ты смеешься? Сугуру вскинулся. Сатору смотрит на него своими горящими глазами. — Лблю тбя. *** Когда Сатору умирает, Сугуру увольняется. Он забирает крысу, забирает его одежду и весь свет, оставшийся в палате. Он стоит внутри и смотрит на пустую кровать. В руках теплится письмо. Шоко сказала, что Сатору написал его еще тогда, когда мог держать в руках ручку. За окном расцветает сакура. Сатору так и не увидел ее. Сугуру поднимает сумку и выходит в коридор.

«Сугуру,

я начал писать это письмо и вспомнил, что нихрена не умею писать. Так что я не знаю, что тут сказать. Посмотри на сакуру за меня, позаботься о Сэймэй. Не забывай есть конфеты. Я люблю тебя.

P.S: в туалете третьего этажа под раковиной лежит моя заначка травки.

P.P.S: только не плачь, крутой парень.»

Выходя из больницы, Сугуру находит в кармане клубничный леденец.