Мурмурации: танец северных птиц

      Потеряться в коридорах особняка — дело нехитрое даже на второй месяц с момента, как она впервые оказалась здесь. Запомнить расположение комнат, в сущности, не так сложно, но Аконит вечно сбивает с пути другое. За каждым ее шагом в хозяйском крыле день и ночь следят десятки, сотни пар глаз — бесчисленные почившие и здравствующие родственники, именитые дворяне, выдающиеся маги прошлого наблюдают за ней с портретов в грузных рамах, как наблюдал бы за единственной подопытной крысой целый конклав ученых. То и дело оглядываясь по сторонам, каждый раз она не может отделаться от мысли, что орава написанных маслом голов вдруг обернется ей вслед. Зачем они смотрят так высокомерно и осуждающе? Она ведь имеет право здесь находиться. Она просто делает свою работу.       Родительская чета Блот в одном из своих воплощений не сводит с ярманки холодных глаз, когда та стучится в дверь кабинета их младшей дочери. От матери графиня унаследовала обманчивую мягкость лица, от отца — жесткость взгляда. Может, их молчаливое, навеки запечатленное неудовольствие и есть причина, почему даже выходные дни Лизаветта нередко посвящает решению фамильных дел. Кому, как не ей, следить за родовым гнездом, когда старшая сестра консортствует в Алмалыке? Однако дверь не открывается на стук адъютантки — значит, искать графиню следует в другом месте.       Аконит не находит ее ни в личных покоях, ни в библиотеке, ни отдыхающей в гостиных. Она могла бы отправить на поиски госпожи прислугу, но меньше всего ей хочется, чтобы перепоручение такой нетривиальной задачи было воспринято Лизаветтой Блот в духе Лизаветты Блот. «Госпожа Аконит, вы избегаете меня? Вы что, боитесь меня?» — без конца свербит у Аконит за висками.       Не показывай гадюке страха — и у нее не будет соблазна укусить.       По пути на первый этаж адъютантку останавливает портрет, изученный ею тщательнее прочих. Уже знакомые ей дети, светящийся счастьем отец и муж — и вписанная в центр композиции графиня, которая с каждым разом кажется Ните все более чужеродной. Кисть не смогла бесследно уничтожить следы отстраненной усталости на ее лице, стеклянный блеск не придает живости ее глазам. При тусклом свете пасмурного неба Аконит впервые обращает внимание: почти смеющийся Виктор Березец-Блот всем своим видом — первой сединой на висках, еще свежими морщинами — выражает юность, естественным путем созревшую и распустившуюся в зрелость; к госпоже Блот намертво пристала маска преждевременно окаменевшей молодости.       Госпожа Блот не любит поднимать эту тему.       Аконит бросает последний взгляд на лучезарную улыбку графа-консорта, прежде чем продолжить поиски. В своем радостном удовлетворении, простом и понятном на глаз, он явно дает фору прочим молчаливым блюстителям порядка, увековеченным на этих стенах. Вот уж под чьей рукой работать было бы куда приятнее. Ярманке давалось знавать таких дворян и их детей — может, удачная женитьба вверх и приумножила их тщеславие, но, необремененные долгом кровной фамилии, в сущности своей они остаются сравнительно… безобидными. Аконит сглатывает ком в горле — рефлекс, досаждающий ей в последние два дня — и спускается на первый этаж.       Юные господа после завтрака направились в главный сад, прислуга в дни приезда гостей трудится не покладая рук, поэтому прихожая встречает ее неуютной тишиной, нарушаемой лишь эхом ее собственных шагов. Аконит смягчает шаг, ступает почти бесшумно. Дежурящему у главных дверей дворецкому ее вид кажется растерянным, и он обращается к ней:       — Чем могу услужить, госпожа?       Аконит навостряет уши. Поверх отдаленного гула разговоров со стороны столовой, где после завтрака наводят порядок, до нее доносится другой звук. Стройный, мелодичный. Похоже на то, что она ищет.       — Не стоит беспокойства. Благодарю вас.       Дворецкий коротко пожимает плечами. Адъютантка оставляет его и следует вглубь галереи.       Двери в музыкальную комнату закрыты плотно, но тем не менее сквозь них различимо струятся переливы арфы. Клара велела адъютантке не тревожить графиню в минуты музицирования, а если дело не требует отлагательств — обозначать свое присутствие как можно скромнее. Помня эти наставления, Аконит без стука поворачивает ручку и сохраняет беззвучность шага.       Лизаветта Блот не удостаивает ее вниманием, ни на мгновение не покидает состояния транса, в которое, кажется, ввела ее сотворимая ей музыка. Держа арфу в своих невесомых объятиях, плавным изгибом тела она подается вслед за руками. Пальцы ткут сонату из покладистых струн с такой же грацией, таким же чарующим естеством, с каким графиня плетет магию. На ее лице нет и тени сосредоточения. Аконит старается смотреть в сторону — настойчивые взгляды громче крика, — но глаза ее, подчиняясь незримой чужой воле, не могут перестать наблюдать.       Что-то потерянное, невыразимо печальное льется из-под пальцев графини, застывает в темных зеркалах ее глаз, теряется в смиренно опущенных уголках рта, прозрачным коконом окутывает всю ее фигуру. Настигая Аконит, как густой туман, оно болезненно оседает в груди, будто делает ее свидетельницей тихого горя, настолько личного, что впору стыдливо отвернуться. Но отвернуться она не может. Нежный танец рук очаровывает, и глубина тоски на лице Лизаветты — такое сходство с портретом над лестницей — манит опуститься в нее, всмотреться получше в поисках…       В поисках чего? Эти руки едва не убили ее — и теперь тянут из нее сочувствие? Будь Лизаветта хоть трижды превосходной арфисткой, когда настанет нужда, эти пальцы без промедления сдавят горло любому, кого она посчитает достойным такой участи. И бедолага Кравец, и сама Аконит — прямое тому доказательство. Адъютантка снова пытается через силу увести взгляд. Сделать это ей не дает возмутительно нелепая мысль. Мысль — ожидание? — что графиня вот-вот заметит ее, поднимет к ней свой объятый тоской лик, полный откровения и сожаления.       Потому ли столько холода в ее сердце, что оно давно не знавало тепла?       От злости сводит скулы. Наивная идиотка. Оправдания, которые пытается подыскать Аконит, есть признак страха, и неуместной мягкости, и… чего-то еще более неуместного. Нет, это недопустимо. Домыслы встревоженного разума, подпитанные беспокойством плоти. Это сбивает с толку и усыпляет бдительность — и это жалко. Мать-Земля, как же это жалко и стыдно.       Неугомонный барабан сердца, яростное бурление крови. Скорбная песнь арфы, бесконечная красота Лизаветтиных рук, беззвучно ревущая злоба заставляют глаза подернуться соленой пленкой. Ей хочется верить, что ее прикованный к графине взгляд сочится ненавистью.       Жар приливает к рукам, и Аконит в раздражении, забывшись, смахивает с пальцев язычки голубого пламени. Лишь тогда она замечает, что графиня закончила сонату и обращается к ней:       — Не составите мне компанию, госпожа Аконит?       Маска скорби растворилась в молочном свете хмурого неба, оставив после себя полуулыбку — колкую и тем привычную. Лишенный звуков музыки, воздух в комнате тяжелеет и душит, и Аконит не контролирует рычание, с которым слова срываются с ее губ:       — Юные господа ожидают вас в саду.       Осечка, разумеется, не остается незамеченной. Лизаветта выдерживает паузу, достаточную, чтобы ее адъютантка опустила голову в знак извинения за неосторожный тон. Аконит вдыхает поглубже — на всякий случай.       — Вы, похоже, не в духе сегодня, — отзывается графиня с видом скорее раздосадованным, нежели оскорбленным. — Впрочем, не могу вас судить. Погода мерзейшая.       Отвернувшись от своей подчиненной, она перебирает струны бездумным движением руки и даже не думает вставать с банкетки. Аконит требуется приложить нечеловеческое усилие, чтобы не озвучить облегчения вздохом. Каждая секунда наедине с этой женщиной — чудовищное испытание. Проще было бы найти смерть в бегах.       — Не могу с вами не согласиться, Ваше Превосходительство, — выдавливает Аконит ровным голосом. — Тем не менее, юные господа ожидают вас на партию в грахо кипар.       Нескладное произношение вызывает у графини смешок. Звуки, соскальзывающие с ее пальцев, сами собой сочетаются в прежний мотив, и она обрывает его в поисках нового.       — Каждого из них я ожидала по девять месяцев — с них не убудет. Ну же, госпожа Аконит, — Лизаветта игриво косится. — Занятия по эстетике входят в обязательную программу вашей академии. Уверена, музыке вас обучали лучше, чем рактарскому языку. На каком инструменте вы играете?       Ярманка пропускает укол мимо ушей.       — Фортепиано, Ваше Превосходительство.       — Помимо очевидного.       — Флейты и окарины, — с заминкой добавляет Аконит. — Боюсь, не смогу дополнить вашу музыкальную сессию. В последнее время испытываю проблемы с дыханием.       Переливы арфы смолкают. Продолжительное молчание госпожи Блот покалывает кожу, поднимает шерсть на загривке в тревожном ожидании, но то же чувство, что не давало Ните умолять о пощаде, не дает ей и усомниться в необходимости сказанного.       — Что ж, — хмыкает наконец графиня. — Значит, в другой раз. Ах, какая прелесть — окарина!       Лизаветта вспархивает из-за арфы, чем заставляет свою адъютантку отшатнуться, но вместо того, чтобы приструнить ее или наконец покинуть комнату вместе с ней, рактарка со всем свойственным ей изяществом растягивается на козетке. Она складывает руки на бархатной юбке, как всегда делает в предвкушении любопытной беседы.       — У вас наверняка хранится одна или две, я права? Мне как-то раз прислали чудесную окарину в качестве сувенира из резервации. Очаровательная вещица. В музыке ваш народ знает толк.       Одна у Аконит и вправду хранится. Морошка, единоутробная младшая сестра, смастерила для нее на память крохотную пузатую дудочку из обрезка ячьего рога. Все в Уур-Яршиме добродушно сошлись на мнении, что звучит она, как ужаленный пчелой кутенок, но ценность ее не поддается сомнению Ниты. Она не считает нужным делиться с графиней этим сентиментом.       — Это приятно слышать, — она изображает благодарность кратким поклоном.       — Вы, должно быть, страшно скучаете. Два совершенно разных мира — ваш и этот.       Ярманка не путает снисходительность с сочувствием. К чему вообще графиня вдруг вспомнила о ее происхождении? Они обе уже десять минут как должны быть в саду.       — Достаточно утекло воды, чтобы этот мир, как вы говорите, стал моим. Я поддерживаю связь со своими людьми, но не могу сказать, что мне так уж не хватает прежней жизни, Ваше Превосходительство. Мне совершенно не на что жаловаться здесь.       Лизаветта, тронутая этой наивной ложью, улыбается так, что в уголках ее глаз собираются нежные штрихи морщинок.       — Вы ведь знаете, что всегда можете попросить меня об отпуске. Отсюда до Семиросы — ведь там находится ваша резервация? — неделя пути, но вы не стесняйтесь. Видеться с семьей — дело безусловной важности, а здесь вас подменит Клара, уж ей не впервой!       — Не резервация, Ваше Превосходительство, — желваки перекатываются под короткой шерстью на скулах ярманки. — Автономная территория.       — Ах да, да, конечно! — вскидывается графиня с таким видом, будто ждала, что ее поправят. — Как я могла спутать! Ведь Алмалык вечно собачится с Семиросой за право забрать себе этот неприкаянный клочок земли. Скажите, госпожа Аконит, будь ваша воля — в чьем ведении вы предпочли бы быть?       — Не сочтите за грубость, Ваше Превосходительство, но я бы предпочла, чтобы эта земля осталась за вольными ярманами. Как это было с начала времен, задолго до образования Алмалыка и Семиросы.       Графиня понимающе кивает, но от возмущения у Аконит стучит в висках. Нет сомнений, эта женщина собрала полное досье на свою будущую адъютантку еще до выпускного бала, а потому прекрасно знает, насколько чувствителен этот вопрос. Только она может так невинно и с такой наглостью залезать под кожу.       — С вашими талантами вы сослужили бы добрую службу своим людям. Неужели вам стало тесно в ваших свободных землях? — под пристальным взглядом графини Аконит чувствует себя ребенком, который еще не знает, в чем провинился. — Или вас отпустили, потому как не нашли применения вашим навыкам?       — Отпустили? — Нита усмехается. — Ваше Превосходительство, меня никто не держал.       Лизаветта улыбается, но явно не тщетной попытке адъютантки обратить ее слова в невинную шутку.       — Вы знаете, это очень интересно. Наши семьи существуют веками — и почему?       Графиня слегка наклоняет голову, ожидая встречного вопроса. Ее желание приходится исполнять.       — Почему же?       — Потому что мы крепко держимся за тех, кем дорожим.       Крепко, как пощечина сыну, посмевшему пойти поперек матери. Аконит подавляет тяжелый вздох.       — Да, моя госпожа, у ярманов нет обычая держать своих детей на цепи.       — О, это мне хорошо известно. Я активно веду дела с резервацией под моим ведомством и с вольным характером вашего народа знакома не понаслышке, — с губ Лизаветты соскакивает прохладный смешок.       — Тогда вы не должны находить странным тот факт, что к моему рвению освоить магию на достойном уровне отнеслись… с пониманием.       Аконит нервно сглатывает. Лизаветта будто роется у нее в кишках — и все с той же непроницаемой улыбкой.       — Я не нахожу это странным. Печальным, скорее, — в подтверждение своих слов графиня тихо вздыхает, не меняясь в лице. — Вы ведь правда очень способная. Ваше племя значительно прибавило бы, если б вы не отпускали своих детей на растерзание диким волкам.       Лицемерка.       — Когда я приняла решение уйти, я была едва ли старше госпожи Дианы, — ощетинивается ярманка. — Такого возраста оказалось достаточно, чтобы самой решать, бросаться на растерзание волкам или нет. Прошло десять лет и, как видите, я стою перед вами в целости и сохранности.       Услышав имя дочери, графиня перестает улыбаться.       — В сохранности ли?       Со вздохом, теперь уже естественным, она закидывает ногу на ногу.       — Госпожа Аконит, — ее тон вмиг теряет непринужденность. — Вы, верно, считаете меня плохой матерью. Я понимаю. Учитывая контекст вашего беззаботного взросления, я не стану оспаривать ваши суждения. Как и ваши непритязательные сородичи, вы росли в тени кедров и благостном неведении. Ваши близкие всегда были рядом, чтобы уберечь вас от опасности, которая грозила только извне.       Аконит слушает ее, не опуская твердой головы.       — В одном вы правы, — продолжает Лизаветта. — Волки здесь повсюду, и все носят овечью шкуру. Строгость может показаться вам избыточной, жестокой даже. Но нежность убийственна — она расхолаживает.       Голос графини звенит, как лед, а взгляд теряется, будто ищет воспоминания по закоулкам сознания.       — Прелестное дитя свободных земель. Пока вы боялись темных теней и зубастых хищников, мы с самой колыбели готовимся к подлому предательству, чудовищной смерти от руки тех, кого считаем близкими. И готовим к тому же своих детей, пусть даже приходится отдавать в жертву их любовь. Это ли делает меня плохой матерью, госпожа Аконит?       Рот Лизаветты болезненно ожесточается, и Аконит ждет парализующей иглы ее взгляда, полного презрения и осуждения за невежество. Но этого не происходит. Ярманка не знает и пытается не думать о том, что за борьба происходит под ледяной коркой дворянского лица. На вопрос она не отвечает.       Госпожа Блот поднимается, легко цокая копытцами, разглаживает юбку платья. Выходя в галерею мимо своей адъютантки, она трогает ее за плечо, заставляя вздрогнуть.       — Я рада, что волки покамест не добрались до вас, — произносит она с неожиданной теплотой. — Не теряйте бдительности, госпожа Аконит. Лишь оставаясь живой и невредимой, вы сможете послужить и мне, и своим людям.              Игры никогда не начинаются без долгих предисловий, как будто светская беседа является частью правил. Парад звезд, он же грахо кипар, считается рактарским развлечением, поэтому адъютантка к участию не приглашена — ее присутствие необходимо лишь для подсчета очков и формального наблюдения за тем, чтобы каждый из участников играл честно. Анхель ласково журит мать за опоздание (его сестры решают не рисковать и здороваются с графиней весьма сухо), и Аконит, решив не тратить впустую минуты ожидания, удаляется. Желание встревать в дела семьи еще не вернулось к ней.       Прикосновение Лизаветты отдается в плече покалыванием. Пытаясь унять этот фантом, Аконит накрывает его ладонью. Она тянет трубку в окружении фигурных топиариев, но беспокойство не расплывается в воздухе с горьким дымом. Графиня, пожалуй, права. Даже самый ловкий и свирепый хищник перестает представлять опасность, стоит ему стать предсказуемым. А здесь? Как справиться с угрозой, не зная, откуда — и когда — ее ждать? Не терять бдительности. Впрочем, этому ее должна была научить еще Валенька Коростель. Ее руки никогда не причиняли боли, в ее словах никогда не было яда — Аконит ни за что бы не поверила, что такое ласковое существо способно на такой подлый жест. До сих пор верит с трудом.       Нежность расхолаживает.       — Зря вы так переживаете, мой милый друг…       Ярманка ведет ухом на звук девичьего голоса. Она не заметила госпожу Диану среди остальных детей — должно быть, не одна адъютантка прячется за изгородью. Аконит вытряхивает трубку и старается не потревожить траву.       — Как мне не переживать, моя госпожа? До сих пор от него не было ни единой весточки.       Слыша голос Ивана, Аконит презрительно щурится. С ней садовник никогда не говорил так мягко и уважительно. Она заглядывает сквозь листву, уже теряющую сочную летнюю зелень. Юная Диана всем своим видом выражает обеспокоенность чужой заботой. Ее руки, еще не утратившие детской пухлости, сжимаются на груди в попытке унять смущение, и Аконит может поклясться, что слышит неровный трепет ее влюбленного сердца.       — Но дорога в Луга такая долгая… Матушка говорила, он держит путь до самого Валентоса, — девочка хочет приободрить садовника улыбкой. Ярманке видна лишь его напряженная спина. — Вот увидите, стоит ему обосноваться на новом месте, как он сразу же вышлет к вам сокола. Не может же он оставить в неведении такого доброго друга, как вы…       — Вот именно, — отвечает Иван с отчаянием. — Грегор не уехал бы, не предупредив меня, понимаете? Он не мог. Моя госпожа, если бы только вы могли…       — Конечно же!       Диана касается его руки, но молодой человек отшатывается — то ли в страхе быть замеченным с графской дочкой, то ли оттого, что не разделяет ее теплоты в равной степени.       — Конечно, — продолжает Диана пристыженно. — Я непременно спрошу у матушки подробности его отъезда… Вы знаете, милый друг, вы всегда можете обратиться ко мне.       — Что здесь происходит?       Иван не успевает поблагодарить девочку, как и Аконит не успевает принять непринужденный вид. Увлеченная чужой беседой, она не заметила появления Катарины.       — Сестра! — выпаливает, задыхаясь, младшая. Она делает несколько неосторожных шагов прочь от садовника, будто их застали за чем-то непристойным, и чуть не спотыкается.       — Отсутствие притязаний не дает тебе права вести себя недостойно, Диана. Мать изволила явиться — не заставляй же и ты бегать за тобой повсюду. Что касается вас…       Катарина жалит шипами взглядов и садовника, и адъютантку. Последнюю она рассматривает особенно пристально из-под золоченых очков.       — Возвращайтесь к своим обязанностям. И впредь не забывайте свое место.