Мурмурации: танец северных птиц

      Кларе ни разу не доводилось считать свою работу скучной.       — Госпожа вернется к завтрашнему вечеру либо к утру следующего дня. Получим сокола — сообщу точнее.       Работа эта бывает сложной, даже изнуряющей — не успела она вернуться, как госпожа Блот выдала ей такой плотный массив поручений, что упорядочить его Кларе пришлось чуть не во сне, и все нужно успеть за время хозяйского отсутствия, — но бывает и монотонной, и этим, в целом, саму себя уравновешивает.       Клара выверяет глазами опись провизии, а Анна тем временем заверяет:       — Оленина уже маринуется, сударыня, — старшая кухарка чистит и отбирает пучки душистых трав. Ее обожженная рука по привычке выполняет работу скоро и ловко. — В пряном вине, а подавать будем с тыквой и моченой брусникой.       — И на столе тоже вина должно хватать, — задумчиво отмечает Клара, пересчитывает еще раз. — И сладкого.       — Хвала богам, времени у нас в избытке, — посмеивается Анна, отряхивая руки от ароматной зелени.       — Не в избытке, а с запасом, — выдерживая паузу, поправляет Клара. — На случай, если возникнут непредвиденные обстоятельства.       Анна смотрит на нее искоса, подвязывая пучки трав и перестав улыбаться, и вся остальная кухня тоже притихла. Клара недолго взвешивает и наконец произносит, отрываясь от своего списка:       — Я рада видеть, что тебе лучше. С тебя хватит и наставлений, покуда… не поправишься. Пускай пока остальные занимаются.       Кухарка, оттаяв, отвечает теплым смешком.       — Чего ж я, с ножом не управлюсь? — покончив со своим делом, она по-деловому подпирает обожженной рукой округлый бок. — А что про праздник? Чай, может, заранее подзатариться?       Бал в середине зимы, вспоминает Клара, и ее плечи, принимая очередную задачу, опадают. Об этом она не успела даже и подумать.       — Вот уж где времени как раз в избытке. Потом, полагаю, устройство бала на себя возьмет адъютантка.       — Как угодно, сударыня. Еще что-нибудь?       — Кофейку, будь добра, — экономка делает пометки — чего в запасе, а что следует закупить. — Пусть Вилья принесет, тебя отвлекать больше не стану. Я буду снаружи.       — Как мальчонка ваш?       Вопрос оказался совершенно беззлобный, и все-таки Клара осекается.       — Он… Ему очень жаль и он не знает, как может извиниться. Ему страшно.       Анна простодушно смеется, отмахивается, многословно уверяет экономку, что не держит зла на бедного мальчишку. Клара еще успеет поверить ей, но сейчас ей нужно сохранять лицо.              Работа Клары ответственная и, в своем роде, престижная — следить за тем, чтобы все в старинном графском поместье функционировало как здоровый человеческий организм, где не отказывает ни один орган и не отнимается ни одна конечность.       Вилья выходит к ней взволнованная — старшая кухарка, видно, по доброте своей не оставила ее без предостережения. Клара принимает из ее рук фарфоровую пару, пригубливает кофе с молоком. Сварен на совесть — такой хорошо бы распить в столовой, без спешки, но ее расписание это удовольствие в себя не включает. Что касается девчушки, хорошего кофе мало, чтобы она спаслась от выговора.       — Тебе, кажется, интересно в обществе адъютантки, — Клара начинает без обиняков, и Вилья краснеет так, что веснушки пропадают с лица.       — Ничего мне не интересно, сударыня! — глаза забегали. — Кто вам такие дурости рассказывает?       Клара игнорирует эту неумелую ложь:       — Я не могу запретить тебе с ней беседовать. Но я настоятельно, — она подчеркивает, — рекомендую не поддаваться чувствам и оценивать ситуацию разумно.       — Сударыня, честное слово, нет никакой… ситуации!       — Вилья, — чашка в руках экономки строго клацает о блюдце. — Лучше бы тебе позаботиться о том, чтобы твоя голова была занята работой вместо неуместных разговоров.       Не стоило ей оставлять свое место так долго. Госпожа Блот может сколько угодно настаивать, чтобы Клара принимала ее благосклонность, но злоупотребление оной все равно выходит экономке боком. Она вздыхает и продолжает чуть мягче, чтобы Вилья перестала трястись от волнения:       — Пойми меня правильно. Адъютанты — люди занятые, ими движут неуемные амбиции, а озабочены они прежде всего самими собой. Они приходят и уходят, им недосуг думать о чужих разбитых сердцах, — подумав, она добавляет: — Погляди на садовника. Он стал совсем как тень. С ним ведь даже не попрощались.       Что-то шевельнулось в смятенном уме молодой кухарки. Кларе не приходится преувеличивать: за время ее отсутствия Иван впал в еще большее расстройство и взял в привычку нервные прогулки у сокольничьей.       — Нету никакой ситуации, — повторяет Вилья, упрямо поджимая губы.       — Я надеюсь, так и будет, когда мы поговорим в следующий раз, — Клара допивает остатки кофе и возвращает пару. — Иди же.       Оставляя кухню позади, Клара находит себя недовольной. Ей стоило быть жестче, девочку нужно было хорошенько припугнуть, чтобы идея строить глазки графской правой руке оставила ее насовсем. Кларе самой хорошо известно: когда о балах знаешь только из-под полы, а путешествовать получается не далее чем до городского рынка, малейшее колыханье чувств отзывается в душе праздником.       Под ведомством графини, при всех ее всплесках дурного настроения, жизнь в родовом гнезде Блот можно назвать размеренной. Случается порой, что тех или иных приходится разжаловать за большую провинность, но порка перестала быть частью регламента; и происходившие при госпоже Лизаветте повешения Клара может пересчитать по пальцам. Словом, нынешняя хозяйка внушает своей прислуге ровно столько трепета, сколько достаточно для послушания, и оно к лучшему — работать проще, когда не дрожат руки.       У предыдущего господина политика управления была не в пример суровее. При Ингваре Блоте слуги менялись, как простыни в спальне, и не успевали привыкнуть ни к хозяйским прихотям, ни друг к другу. Его не стало, когда Кларе не исполнилось и пятнадцати лет, а потому образ графа намертво отпечатался в ее памяти затаенным детским кошмаром — самым жутким и живучим из всех возможных страхов. Клара помнит его жесткое, как обветренный утес, лицо, способное в одну секунду превратиться из каменной маски в воплощение ярости, его ледяные глаза, умевшие, казалось, видеть сквозь стены. Господин Ингвар казнил слуг с такой же простотой, с какой выписывал векселя, еще чаще происходили телесные наказания — Клара с малолетства привыкла к виду крови и разорванной кожи, и навсегда запомнила, сколько ударов плетьми может выдержать тело, прежде чем усмиритель переборщит.       С той же поры она выучила: куда легче прощаться с теми, к кому не имеешь привязанности.       Но это было давно, в те еще времена, когда она, будучи смышленым и осторожным ребенком, исполняла поручения столь незначительные, что ужасающий всех без исключения хозяин дома не занимал себя мыслями о подобных мелких хлопотах и не догадывался о существовании тех, кто ими озабочен, пока не случалось какого-нибудь промаха. Отец ее перед смертью успел пристроить девочку семи лет к графскому двору, чтобы она не голодала и имела крышу над головой. Клара тогда умела не много, но родитель запретил ей быть привередой, и она натирала полы и убирала пыль по углам, выбивала ковры и соскребала свечной воск со светильников. Она тихо и упорно доделывала ту работу, что по нерасторопности оставляли после себя другие члены ее названого семейства, нарабатывала жесткие мозоли на руках и сбивала в синеву коленки, только чтобы страшному господину не к чему было придраться — малышкой она воображала, будто всеобщее благополучие зависит от одних лишь ее стараний.       И хоть Клара знала, что самый муторный труд становится не таким тягостным, если скрасить его песней или хотя бы болтовней с другими слугами, она, как мышка, боялась лишний раз открыть рот и издать звук. Вместо этого Клара слушала.       Слушая, она всегда знала заранее, когда под сводами поместья назревает гроза; угадывала и нашептывала другим, чем хозяин недоволен и чего ему хочется сей же час; а со временем обнаружила, к огромному своему удивлению, что страшный господин напрочь забывал о своем бессердечии и превращался в самого ласкового человека на всю округу, когда рядом с ним весело щебетали и хихикали две его дочери. Только в те минуты Кларе и становилось на самую малость не так страшно.       Сейчас в этих стенах, с которыми она чуть только не срослась, почти не слышно смеха. Но и бояться больше нечего, и прятаться ей не от кого.              Лига попадается в солнечной галерее второго этажа — он спрятался за тяжелой портьерой в раме одного из ряда высоких, в три человеческих роста, окон, подобрал свои острые коленки и жмется лбом к холодному стеклу. Клара и не заметила бы его, если бы не услышала, как он шмыгает носом.       — Что ты тут делаешь? — укоряет экономка без свойственной ей твердости.       — Мама!       Завидев мать, мальчик подскакивает с таким видом, будто хочет дать деру. Стоит ей подойти ближе, он отряхивает смятые неловким сидением штаны, а затем прячет руки за спину — жест, который не дает Кларе покоя с минувшего вечера.       — Тебе скоро возвращаться в кухню. Ты принимался сегодня за книжки?       Лига качает головой.       — Нет, мама. Не принимался, — бормочет сын. — Я… мне боязно, если честно.       — Боязно? Почему?       Лига силится объясниться перед матерью, от которой никогда не держал секретов, но никак не может выговорить то, что хочет. Странно видеть его таким — как будто он вдруг стал старше, но никто не заметил этого и не сказал ей. Клара кладет руку сыну на плечо, и тот вздрагивает, не сразу углядев в этом жесте терпеливое сострадание.       — Это плохо? — наконец выдавливает из себя Лига, нервно стукнув пол носком башмака. — То, что со мной случилось.       Адъютантка доложила ей, не дожидаясь утра. Ее объяснения звучали трезво и были лишены волнения, но все равно Кларе не спалось спокойно даже после долгой дороги.       — Мы с этим разберемся, — экономка проводит рукой по кудрям сына, примятым холодным стеклом — долго же он просидел у этого окна.       — Но это плохо?       Страх ребенка заразителен. Клара теряется, но лишь на мгновение. Бояться больше нечего, настойчиво повторяет она самой себе.       — Конечно же нет, — Клара улыбается, как умеет — одними глазами. — Ты научишься, и ничего дурного больше не случится. В библиотеке…       — Я боюсь в библиотеку, — выпаливает Лига. — Вдруг я… Там же книги.       Клара не видит, как он заламывает руки за спиной, но мальчишеские плечи заметно приходят в напряжение.       — Госпожа Аконит предлагала поучить тебя немного. Поднатореешь — и можно будет снова браться за книги.       От ее слов сын не веселеет, а, кажется, наоборот впадает в еще большее смятение. Видя, как вытягивается жесткой проволокой его рот, как наливаются тяжестью по-отцовски зеленые глаза, Клара осознает, что начальствовать над прислугой куда проще, чем быть матерью.       — Лижек, — она выманивает руки у мальчика из-за спины, берет их в свои. — Ничего и никого не бойся. Тем более себя. Ты не сделал ничего дурного… Анна спрашивала о тебе.       Лига вырывает одну руку, чтобы утереть разом оба глаза, а потом вцепляется в мать с таким отчаянием, что щиплет сердце.       — Лекарь говорит, не пройдет недели, как у ней все заживет, — продолжает Клара. — Но пока она поправляется, ты будешь ей помогать. Это будет честно.       Слыша это, маленький юноша сбивчиво тянет носом, молча собирает все свое мужество. Клара не торопит его — стойкость не терпит спешки — и дожидается, когда Лига кивнет.       — Только ничего и никого не бойся, — повторяет она. — Слышишь?       — А ей… госпоже адъютантке разве не в тягость будет меня учить?       — Ты ее слушай внимательно, — Клара ласково сжимает его пальцы, — и советами не пренебрегай. Послушных учить — одно удовольствие.       Иногда Кларе кажется, что она воспитала сына чересчур хорошо: она видит, как зудит у него за глазами вопрос, который он не решается задать.       Как так вышло?       Клара хорошо помнит день, когда магия перестала выходить за пределы ее понимания. Служьи дети играли за конюшней, мышку-Клару оставили за часовую — а она, слишком запуганная, чтобы резвиться, не возражала. Младшая из двух дочерей страшного господина осталась тогда без присмотра: ее старшая сестра удалилась в школу, графиню-мать долг службы вызвал в резиденцию в Реде, а сам господин еще не вышел на послеобеденный променад — обедать он предпочитал в уединении. Самая маленькая графиня осматривала отцовские владения с тем гордым видом, который любят изображать скучающие дети любого сословия. До того она казалась одинокой, что Клара нашла в себе большее сходство с нею, нежели с шумной сворой других детей. Тем паче что, завидев графскую дочку, все они бросились врассыпную — а Клара при виде члена дворянской семьи просто не могла сдвинуться с места. Да и поздно было улепетывать, когда графская дочка уже заметила ее.       — Тебе лошади нравятся? — спросила маленькая графиня. Клара покачала головой и не придумала ничего лучше, чем сказать правду:       — Я их боюсь, госпожа.       — Ну и чего ты тогда здесь ошиваешься? — девочка-дворянка снова заскучала, но лишь на миг. — Ты, кажется, дочка писаря?       Клара не знала, откуда это было известно маленькой графине. Ей хватило смелости только кивнуть.       — Читать умеешь?       — Немного, госпожа.       — Пойдешь со мной?       Отказать Клара не посмела, хотя от страха в ту минуту чуть сердце не упустила.       — Д-да, госпожа.       — Ну хватит. Я еще не госпожа.       Так дочка страшного господина стала Лизой.       Лиза обожала внимание и купалась в нем, как в лучах летнего солнца. Больше всего ей нравилось проводить время с отцом: зная, что у того выдался свободный час, она бросала все свои дела и убегала к нему, но Клара под страхом смерти отказывалась сопровождать ее в таких визитах. Когда Надежда, графиня-мать, возвращалась в фамильное гнездо, Лиза с удовольствием играла для нее на пианино и большой арфе, а вот ее проказы и шуточки не вызывали у матери умиления — только раздражение. И чем строже наказывала ее мать, тем охотнее затем баловал отец. Даже в компании учителей Лиза расцветала, хотя их скрупулезные объяснения не всегда поспевали за ее прытким умом, воспитанным графом Ингваром, и те из них, кого Кларе удавалось замечать, уезжали выжатыми, как выпитый досуха плод.       Оттого так быстро укрепилась спонтанно возникшая между двумя девочками — графиней и мышкой — дружба, и обе находили в ней выгоду. Лиза оттачивала свое очарование и не скучала, когда никто другой больше не мог составить ей компанию и послушать, с каким интересом она делится своими новоприобретенными знаниями и открытиями. Будучи старше на четыре года, она подтягивала свою незнатную подружку в чтении, письме и счете, а когда становилось совсем скучно, обучала несложным словам и фразам на рактарском языке. Клара же вскоре перестала подскакивать от любого шороха и почувствовала себя в безопасности, зная, что во всем имении не найдется другой такой же преданной слушательницы, как она. Она не перебивала и не спорила, она задавала вопросы, когда чувствовала, что Лизе не терпится на них ответить. Она расспрашивала о значении сложных слов из тяжеленных библиотечных фолиантов и диктовала их Лизе, помогая конспектировать, а потом, когда за ней надежно закрепился статус Лизиной приятельницы, оставалась рядом, пока маленькая графиня задремывала в читальне. Тогда они разговаривали, делились друг с другом воспоминаниями, глупыми страхами и даже сплетнями, а когда Лизе и это наскучивало, она просила почитать ей вслух. Слаще всего ей засыпалось под старые рактарские притчи, где магия рождалась из огня и крови, оживляла тени и поднимала мертвецов; Клару же такие книги напрочь лишали сна.       И из рассказов Лизы Клара уяснила, пусть и на свой лад, что магия сродни родовой хвори: если она проявляется однажды, то обязательно передастся сыну, внуку, правнуку — неважно кому, и никакими средствами ее не выведешь. Если твоя кровь ей полюбилась, значит, она будет питаться ею.              Госпожу Блот, несомненно, обрадует известие о том, что сын ее дражайшей экономки обнаружил в себе талант к магии — стало быть, узнать об этом она не должна ни в коем случае. Лиге это было ясно и без неловких материнский разъяснений, и даже адъютантка понимающе кивнула в ответ на просьбу сохранить этот инцидент в тайне. Магия — это билет в большую жизнь, но билет в один конец. Мальчик сам решит, принять свой дар или упрятать поглубже, но прежде всего он обязан его приручить.       А до тех пор, размышляет Клара, его стоит уберечь. Даже она не в силах запереть шепотки свидетелей в подполье — и чем скорее Лига уедет отсюда, тем меньше вероятность, что кто-то из прислуги ополчится против него; или что графиня озаботится его образованием, после чего непременно приставит адъютантом к кому-нибудь из своих детей, ожидая от мальчика той же преданности, с которой служит ей ее экономка — и будет полагать, что тем самым окажет своей старой приятельнице и ее чаду большую услугу. Но Клара повидала слишком многих адъютантов и знает, что одной преданностью им не обеспечить себе безопасность. Как часто их меняют в других домах?       Пока горничные под ее надзором перебирают белье на починку, Клара перебирает и упорядочивает мысли в собственной голове. Лигу можно устроить в городской интернат, где он обучится дежурным наукам и обзаведется товарищами… или теми, кто будет желать ему зла из страха или зависти. По старой привычке Клара меньше надеется на первых и куда больше уверена в других.       Но работа Клары — искать выход даже из самых неприятных ситуаций.       Отдать Лигу на воспитание его отцу еще рано — лужанин и разъезжий торговец, тот никогда не останавливается на месте надолго. Сыну будет интересно с ним, но мысль о том, что мальчик будет путешествовать с караванщиками до того, как окрепнет духом и телом, не внушает ей ничего, кроме тревоги. Она продолжает ломать голову и в прачечной, и на чердаке, осматривая вместе с плотниками прореху в кровле, открытую навалившим в преддверии зимы снегом; к обеду голова вскипела до такой степени, что еда не оставила вкуса во рту. Как так вышло?       Их дружба активно крепла на протяжении года. А потом девочку-графиню сочли девушкой, на горизонте забрезжила школа и полноценное вступление в свет, и Лиза перестала испытывать недостаток во внимании. Мать озаботилась тем, чтобы окружавший Лизу штат учителей разрастался: профиль ученых преподавателей становился уже, а к ним прибавились и прочие наставники, обучавшие ее, как молодой особе полагает одеваться, разговаривать и вести себя в обществе. За освоением этой науки требовательно следила сама Надежда, а вместе с ней и старшая сестра, которая уравновешивала тычки матери и своим элегантным примером показывала, как это здорово — быть молодой дворянкой. Только по прошествии лет Клара осознала, что не было ничего удивительного в желании Лизы продолжать дружбу с ней — в этой тайной связи она находила отдушину.       — Марина — ну просто настоящая графиня! Деловая, сил нет. Папенька уже поручился, что поставит ее ответственной за бал в честь ее собственных именин, — как-то смеялась Лиза. — А мне он говорит, что моему таланту будет здесь тесно и что Сердце мое шире любого графства. Так что я не против того, что наследницей сделается сестрица. Все равно мне оставят резиденцию в Реде! Ты уж только постарайся папеньку не гневить — без тебя я там совсем затоскую.       Если тогда еще Клара не слишком завидовала своей госпоже, то сейчас зависть горит синим пламенем — хотелось бы ей, чтоб и ее сын нашел однажды в своем даре столько же пользы, сколько видела юная Лиза; или, по крайней мере, чтобы Лигу можно было спрятать за пределами княжеств, в свободе и безопасности, как поступила графиня со своим первенцем.       За корпением над учетной книгой Клара вдруг прозревает. Вопреки строжайшему распорядку, она отвлекается от писем и составления сметы и принимается за чистую бумагу. Ее старший брат продолжил дело отца, когда того унесла болезнь, и с тех пор она обратилась к нему всего лишь с одной просьбой. Он, пожалуй, не откажет ей в помощи — особенно если она обязуется взять на себя расходы на содержание мальчика и покрыть часть долгов, которые накопились за многие годы. В писарской конторе черновой работы на порядок меньше, Лиге достанет времени учиться и осваивать свой злополучный навык, и Кларе будет спокойнее, зная, что он находится под присмотром кого-то из семьи. Потом уже, когда подрастет, он может присоединиться к отцу в его странствиях. Да, так будет лучше всего.       К тому времени, как Лиза поступила в школу, управление графством по большей части взяла на себя графиня-мать. Рассудок начал подводить Ингвара Блота — казалось, будто одни лишь дочери поддерживали в нем здравый ум, и чем реже они появлялись у него на глазах, тем чаще и охотнее хозяин дома запирался от чужих глаз. Он перестал выходить в свет, практически жил в своем кабинете и требовал приносить ему пищу туда же — раз в два дня; поручения его изменялись в процессе исполнения, поэтому работой слуг он не был доволен никогда. Так выяснилось, что, хоть граф Блот стремительно терял почву под ногами, он не переставал быть страшным господином: не отличавшись мягкосердечием и прежде, теперь он считал человеческую жизнь не значительнее жизни назойливой мухи. Ему казалось, что куда проще умертвить непонятливую прислугу, нежели попытаться объяснить смысл своих запутанных поручений; при этом провинившиеся даже не удостаивались чести дождаться виселицы — шептались, будто от одного его взгляда сердце разрывалось и выходило горлом. Клара не знала — тогда еще нет, — правда ли это, но натерла себе не одну мозоль, пытаясь вывести кровь с ковров. Однажды она услышала через стену, как граф Блот яростно спорил сам с собой, становясь то озлобленным, то напуганным, то смолкая на полуслове, то вдруг переходя язык, которого она не узнавала. Холод пробрал ее до костей, несмотря на погожий весенний день.       Но Лиза определила ее в свои собственные служанки, чем уберегла от случая попасться страшному господину. В отсутствие младшей графини Клара распоряжалась ее делами, и вместе с поручениями заказать платья по новым меркам или направить в Школу Стекла особенно интересные Лизе книги соколы приносили Кларе и личные письма. Ей было до ужаса приятно, когда юная дворянка справлялась, как у нее дела. Лиза всегда умела заставить кого угодно чувствовать себя особенным.       И с каждым новым письмом Клара коллекционировала Лизины секреты. Свои маленькие тайны Лиза вкладывала Кларе в руки, как в шкатулку, ключа от которой не было более ни у кого другого. Да и никому не пришло бы в голову взламывать ее — больно уж эта шкатулка была проста на вид.       Просьбу к брату Клара спешит отправить как можно скорее, надеясь, что ответ она получит уже утром, до возвращения госпожи Блот и ее свиты. Если он будет положительным — а иначе и быть не может, конечно же, — Лига покинет этот дом раньше середины зимы. Причину его спешного отъезда выдумать еще успеется. Это все пустое, главное — выслать его отсюда.       А поначалу они не прятали друг от друга ничего и поровну делились тем, что не могли рассказать больше никому. Клара, например, признавалась, что иногда крадет с кухни чашку сливок с сахаром, или что кто-то из горничных почти каждый вечер убегает в город… или что граф-отец приводит ее в ужас и что говорят про него очень уж страшные вещи.       А Лиза объясняла:       — Папенька ничего тебе не сделает, я обещаю. Он знает, что ты мила мне… И не верь, когда говорят, что он болен! Вовсе это не болезнь. Просто его сознание выходит за пределы того, что считается обыкновенным здоровым мозгом. Он слышит эхо дальнего предела и видит, как сущее растекается в воздухе, которым мы дышим. Когда иной говорит с богами Раздолья, его называют благочестивым — отчего же мой отец становится безумцем, когда говорит с магией, нашим истинным божеством?       А потом она рассказывала такое, что любой Кларин секрет казался сущей ерундой.       — Помнишь, я жаловалась на того вилорогого выскочку? Он так и не выучился держать язык за зубами. Сказал, что у меня гнилая кровь и что я, цитирую, стану такая же полоумная, как мой папаша. Ума отказаться от дуэли ему не хватило… Школа разрешает дуэли до первой крови, и никто не сказал, что внутреннее кровотечение тоже считается! Если ему так хотелось жить, надо было сражаться достойнее.       Как же так вышло, ужаснулась Клара тогда, чему же дворян обучают в этих школах? Вспоминая, она иногда думает, что была наивной и не такой уж смышленой девочкой.       Ранние сумерки заволокли приближающийся вечер тяжелой серой пеленой, взбушевал ветер, поднимая с земли снег, и из сокольничьей Клара возвращается трусцой. Она оглядывается, пробуя различить в потемневшем небе отправленного ею сокола, а краем глаза замечает бледный силуэт у подножья башни. Он тоже высматривает птицу — с отчаянием, вошедшим в привычку и оттого тупым и монотонным. Кларе очень не хочется заговаривать с ним, да он ее и не замечает.       Письма Лизы Клара не доверяла ни единой живой душе и всегда проскальзывала в сокольничью раньше адъютантов и прежней экономки. С последней она поравнялась всего раз, и та, не воспринимая всерьез девчоночью службу, чуть не оттаскала ее за уши, и убегать пришлось так шустро, что в пору было свернуть ногу. Но такова была работа Клары, работа важная, нескучная, иногда даже опасная — она подралась бы за эти письма, если бы возникла необходимость. На то была бы веская причина: настала пора, когда сокурсники и сокурсницы начали пробуждать в Лизе чувства, которых прежде она еще не испытывала и рассказать о которых могла только своей самой близкой подруге.       Список поручений госпожи Блот подходит к концу, но Клара щепетильно находит себе новые задания. Снять запыленный гобелен, заменить свечи в галерее на третьем этаже, перестелить пустующие гостевые комнаты — она занимает себя любой мелочью, только бы потянуть время до ужина. Только бы не браться за то, что сделать нужнее всего. Только бы не туда.       Пока Лиза познавала магию, а вместе с ней — собственную душу и тело, — Марина перестала быть наследницей графства Блот. Ее замужество с наследным князем Алмалыка обеспечило ей еще более важное положение на карте Северных Княжеств, но стало большой неожиданностью для Лизы, питавшей огромные надежды переложить ответственность за продолжение фамилии на старшую сестру. Какое-то время она даже держала обиду на Марину, но в конечном итоге вся ее злость сосредоточилась на матери — пока старшая дочь еще только готовилась к свадьбе, Надежда вовсю сватала младшей достойных претендентов на ее собственную руку. Лиза была не против владеть родовым гнездом и всеми принадлежащими ему делами, как бы это ни шло вразрез с ее личными планами, но сама мысль о том, что кто-то будет владеть ею самой, казалась ей самым низким оскорблением. Графиня-мать к ее возмущениям оставалась равнодушна, но не спешила принимать сколько-то активных действий и решила брать дочь измором. К каждому письму она прикладывала маленькие и зачастую сильно приукрашенные портреты потенциальных женихов, а в ответ на каждый отказ речисто упрекала Лизу и даже стыдила ее за несерьезное отношение к титулу, который ей предстоит унаследовать.       К этой подлой работе Надежда привлекла и Клару, прекрасно зная, как не хотелось девочке, чтобы эти противные письма были отправлены ее рукой. К каждому письму Клара старалась приложить стыдливую записку с извинениями, но Лиза никогда не считала ее причастной к материнским издевательствам.       Наверху было тихо, но в подвальных галереях стонут стены. Кое-кто из прислуги, те, что посуевернее, говорит, что это воют призраки старых господ в фамильном склепе. На самом деле это поднявшаяся буря сотрясает гробовую тишину нижнего поместья, думает Клара.       Школа выпустила Лизу в плаще, усыпанном звездами — девять за каждую ступень ее мастерства, а десятой, говорят, удостаиваются одни лишь боги. Ингвар сиял от гордости, но больше его спутанных, хоть и воодушевленных речей говорил последний знак его родительской любви: в честь блестящего выпуска он подарил Лизе лошадь. Молодая кобылка, белоснежная, как звезда, с сияющей на солнце молочной гривой, была из породы горных лошадей — сильная телом и характером, резвая в ногах и умом. Вместе с нею приехал сын заводчика, умелый конник одного с Лизой возраста с озорной улыбкой и русыми кудрями, даже Кларе он казался жутко симпатичным. Когда в конюшне он, спорый на язык, знакомил Лизу с ее новой любимой скакуньей, юная графиня мило смеялась, а потом распорядилась, чтобы его оставили при дворе.       Смерть приехала на той кобыле.       Лаборатория отпирается тем же периамом, что и проход для ночных визитеров. Убирать здесь не допускается никому, кроме Клары — слишком много дорогостоящего оборудования и редких реагентов. Подвеска с ключами и открывающим кристаллом чуть не падает из дрожащих рук. Очень здесь холодно, думает Клара.       Но работа ее не терпит отлагательств, какой бы неприятной она ни была.       Исследования Лизы не закончились по возвращении в дом, который вскоре должен был попасть в полное ее распоряжение. Надежда, управлявшая тогда делами вместо своего совсем поплохевшего супруга, планомерно приучала наследницу к ее обязанностям, но с куда большим увлечением Лиза работала над своей ученой диссертацией — чаще всего Клара находила ее в библиотеке или в лаборатории, где та оставалась до глубокой ночи, обложившись книгами, записями и остывшим ужином. Или на конюшне, где конник Ларс, по словам молодой графини, помогал ей практиковаться в выездке, хотя Клара прекрасно знала, что Лиза отлично понимала лошадей и была превосходной наездницей.       Дверь отворяется с тянущим скрипом и ведет в преддверный карман, защищающий лабораторию от естественной влажности подвала. Нужно смазать петли, думает Клара.       Не прошло и месяца с момента совершеннолетия Лизы, когда Ингвар Блот сорвался с карниза. В тот год ранняя осень принесла с собой грозы, и кости у графа болели так сильно, что ему казалось, будто они гремели с каждым ударом грома; к тому времени болезнь выела без остатка его разум и затем перекинулась на тело. Клара так и не узнала подробностей, но весь дом слышал, как господин Блот что-то протяжно пел на все том же странном языке, издали похожим на рактарский, и раскаты грома не заглушали его благоговейного экстаза. Он упал прежде, чем его успели выволочь из распахнутого настежь окна обратно в кабинет, но убило его не падение — граф сломал бедро и позвоночник. Целые сутки лекарь пытался починить его кости, но организм, разъеденный неизвестной ему болезнью, проглатывал магию безо всякого результата. А потом граф пришел в сознание и, посчитав, что его удерживают силой, впал в слепую ярость — от присматривавших за ним слуг и лекаря остались лишь груды разорванного мяса и раздробленной кости. После этого к нему не подпускали даже дочерей, и Лиза, забыв обо всем, проводила дни и ночи у его порога, рыдая, безуспешно разговаривая с отцом и засыпая там же, когда не оставалось сил на слезы. Ингвар Блот умирал с неделю, и о кончине его стало известно, когда он прекратил кричать и выть от боли и одному ему известного горя. Клара слышала, что его нашли свалившимся на пол, а когда тело графа вынесли из опочивальни, лицо и руки его были перемазаны мертвой кровью — останки убитых побоялись вынести, чтобы не нарваться на гнев умирающего.       До самого последнего вздоха Ингвар Блот оставался страшным господином. Но в конце концов наступила первая смерть.       Разобравшись со скрипучими петлями внешней двери, Клара подвязывает юбки выше колен, зашнуровывает до локтей перчатки из плотной скрипучей кожи и завязывает за спиной такой же плотный передник, а затем, зажмурившись и потому поспешив, отпирает дверь внутреннюю. Омерзительный сладковатый запах тут же бьет в ноздри, к горлу подступает тошнота, и Клара, спохватившись, хватает смоченный цветочной водой платок, оставленный за порогом лаборатории в том же застекленном стеллаже, где ее ждали перчатки с передником.       Прислуга ликовала, но радость Клары не находила выхода — освобождение ее названой семьи означало заточение ее спасительницы, ее госпожи, ее лучшей подруги. Никогда она не видела такой скорби на Лизином лице, никаких слов не хватало девочке, чтобы утешить молодую графиню. И Надежда не дала дочери как следует выносить траур — ни дня не прошло, чтоб она не напоминала Лизе о консорте, наследнике и графстве. Лиза же громко и упорно проклинала каждую предложенную ей партию и саму мать, а когда гнев переполнял ее окончательно, велела седлать ее лошадь и на полном скаку устремлялась объезжать верещатник. Ларс почти всегда сопровождал ее в этих побегах.       Клара методично зажигает свечные лампы, упорядочивает порошки и составы на полках. Аккуратно собирает и группирует журнальные листы, оставленные тут и там — одни безупречны, другие смяты и разглажены, некоторые заляпаны свечным воском, на каких-то остались пятна почерневшей крови. Она смотрит по углам и в пол, ищет, что бы привести в порядок на подвесных полках и под громоздкими дубовыми столами. И каждый раз глаза ее — против воли и здравого смысла — стремятся в самую сердцевину лаборатории, туда, где ярче всего горит свет над окованным железом столом.       С Ларсом молодая графиня забывалась так, как не могла забыться со своей младшей подругой. Как когда-то Клара стала ей спасением в ее детской скуке и одиночестве, этот юноша стал убежищем, в котором Лиза пряталась от горя, от матери, от своего долга и жизни, которой никогда не хотела. Она никогда не стыдилась его: сладкий румянец подсвечивал ее глаза гордостью, когда она возвращалась со своих тайных прогулок. Однажды, карауля их под цветущей вишней, Клара услышала необычайно серьезный голос Ларса:       — Давай убежим вместе. Поскачем сквозь вереск и не вернемся. Она ведь ни за что не даст нам быть вместе.       Но Лиза только засмеялась и прошептала что-то, а затем Ларс охнул, притих, и Клара, краснея, отошла от них еще на десяток шагов.       Лизе не хотелось сбегать. Здесь был ее дом, ее обитель. Ее труды и книги, ее платья и жемчуга, ее память о безвременно погибшем отце. Здесь уже пускал корни ее страх перед матерью, хотя Лиза и старалась обрубать их изо всех сил. Ларс был манифестом ее свободы — и тогда ей еще казалось, что этого достаточно; что, раз она теперь полноправная графиня, никто не отнимет у нее того, что ей хочется — а хотелось ей жить, жить назло.       Тело одето, и это словно бы сохраняет ему достоинство — если не смотреть на его зияющую красным грудь. Здесь жилет грубо распахнут, с платья сорвало пуговицы, корсет разломан, и на всех слоях одежды уже запеклось багровое пятно. Плоть разорвана, будто постарались дикие звери, разграблена грудная клетка с обломанными прутьями-ребрами. Разложение еще не началось: то ли этого собачьего холода достаточно, чтобы остановить гниение, то ли графиня что-то сделала с этим телом. Клара не знает. Не хочет знать. Боги милостивые.       Очень скоро оказалось, что Лиза ошиблась: на самом деле власть определяется не титулами. Зато Ларс оказался прав.       У тела до линии рогов срезано лицо и фрагмент черепа, на котором оно держалось. Клара по-странному благодарна, что ей не нужно смотреть ей в лицо, кем бы она ни была при жизни. Но она все равно зажмуривается, чтобы стало проще подавить рвотный позыв.       Надежда расспрашивала Клару вместе с усмирителем и каждый оставленный без ответа вопрос меняла на удар плетью. Когда это началось? Есть ли другие? Носит ли графиня ребенка? Почему ты, подвальная крыса, не хранишь верности дому, который вынул тебя из грязи, приютил и взрастил? Вопросы повторялись по кругу снова и снова, а Клара молчала и слушала, как свистит плеть, и собственные вопли казались ей не такими жалкими. До чего же это было больно.       Клара открывает глаза, и тело по-прежнему на месте. Оно смотрит на нее багровыми лунками, где раньше были глаза. Носовые пазухи своим ветвистым узором напоминают ей вышитые на гобеленах цветы, под которыми круглится опустошенная полость рта.       Залечить раны должна была сама Лиза — Надежда приказала отвести к дочери ее преданную подругу, чтобы та попрактиковала свое Сердце и заодно узнала цену тайн, которые она прячет от матери. Лиза управилась быстро и чисто, плоть слушалась ее, как шелковая, пусть даже руки дрожали. Но даже когда боль стихла, Клара не переставала страшно плакать:       — Лиза, простите меня! Простите, госпожа моя!       Багровые цветы на багровом холме. Если обмануть себя, можно подумать, что это просто маска, прикрепленная к лицу латунными зажимами по границе между кожей и тем, что должно оставаться под ней.       Вишня еще не успела отцвести, и белые лепестки опадали на осунувшиеся плечи, путались в красивых русых кудрях на голове, повисшей на сломанной шее. Не было ни разбирательства, ни приговора — раньше публичные повешения устраивали в назидание и для устрашения, а это было наказанием только для двоих. Лиза смотрела на петлю, затянутую там, где еще не успели остыть ее поцелуи, а Клара плакала, скрючившись у подола ее не поменянного с ночи платья:       — Я не успела… Меня не пускали к вам, госпожа моя. Лиза, простите меня! Простите! За что…       — За порчу господского имущества, — проговорила чужим голосом молодая графиня. Это была вторая смерть.       Клара делает глубокий вдох, задерживает дыхание и затыкает душистый платок за пояс передника. Аккуратно, насколько позволяют неловкие в перчатках пальцы, снимает зажимы, бросает их в железную миску с раствором, в котором они сразу начинают шипеть. Вынимает распорки из чистого и гладкого среза мозга с вырезанной четвертью и обнаженной сердцевиной. Ей приходится надавить, и ткани упруго и плотно проседают под пальцами. Клара дергается, отнимает руки, в приступе омерзения делает резкий вдох и тут же жалеет об этом. Почему смерть пахнет так сладко?       Когда Надежда представляла Лизе свою финальную кандидатуру, та больше не плакала и не ругалась. В слезах не было смысла — ее жених должен был приехать в течение месяца, а залогом послушания оставалась жизнь Клары. Лизе больше не давали времени на конные прогулки и занятия магией, а письма попадали к ней через доверенных графини-матери — все, кроме одного, которое Клара в тайне получила лично в руки от писаря, теперь уже ее брата, имевшего связи с конторами в других княжествах.       Клара выталкивает из-под стола колесную тележку, сгружает на нее тело и обливает освобожденный стол другим раствором. Остатки засохшей крови шипят и заходятся бурой пеной, пока она оттирает стол до блеска.       Вручить это письмо Кларе удалось только в самый последний момент: им не позволяли видеться наедине до тех пор, пока Надежда не приказала ей объявить молодой графине о прибытии жениха. В то утро Лизе полагалось наряжаться, но Клара нашла ее в старом отцовском кабинете, который новая хозяйка дома обустроила теперь под свои собственные нужды. Когда Клара постучалась, Лиза стояла над развороченным выдвижным ящиком письменного стола и лихорадочно листала старый рукописный журнал, толстый и потрепанный. Графиня посмотрела на свою единственную подругу через плечо, ничего не сказав, закрыла журнал и положила его обратно. В глазах ее Клара видела некое отстраненное осмысление, и впервые за долгие годы она почувствовала себя чужой в компании графини; впервые родилась тайна, которую Лиза сохранит только для себя, ибо это наследство отца предназначалось только ей одной. Не смея нарушить молчание, девочка протянула графине немаркированный конверт.       Клара расставляет на столе в железном панцире склянки и реторты, пузатые колбы, каменные ступки, чаши для образцов — все, что может понадобиться в работе алхимику. Аккуратной стопкой укладывает чистые листы писчей бумаги, ставит свежие чернила и новые перья. Долго и пристально обводит комнату взглядом. Мало где сыщешь такую чистую и ухоженную лабораторию. Госпожа Блот — человек науки, она годами собирала дорогое и пригодное для любых целей оборудование, и ценные расходники круглый год хранятся здесь в благоприятной прохладе.       А весь отслуживший материал надлежит соответствующим образом утилизировать.       Клара в последний раз берется за связку ключей. Такова ее работа.       Все, чего мать не рассказала Лизе, уместилось на одном листе бумаги, исписанном с двух сторон. Лиза читала, сгорбившись над столом, а когда слова иссякли, она распрямилась и долго смотрела в распахнутое окно, откуда хотел вознестись ее отец; откуда была видна шелестевшая под солнцем вишня — Ларса сняли уже на второй день, но развязанная пенька до сих пор болталась на ветвях.       — Она убила мою свободу. Повесила ее в саду.       Не зачарованный периам, а неприметный, обыкновенный ключ открывает комнату, спрятанную за каменной кладкой. Госпожа Блот называет ее малым склепом при Кларе, подсобным помещением — при всех остальных. Клара называет эту комнату иначе.       Грязь.       Свадьба окончательно превратила Лизу в госпожу Блот. Скорая беременность на время обеспечила расположение графини-матери, ее зоркий глаз уснул, и госпожа Блот сделала так, чтобы Клара уехала из поместья — далеко и надолго, может быть, насовсем, ее никто не стал бы искать, клялась та, кто была Лизой, кажется, целую вечность назад. Первый год Клара помогала в братской конторе, меняла знатные дома, шаг за шагом отдаляясь от графства Блот. На второй год она встретила человека, с которым почувствовала себя почти в такой же безопасности, как рядом с Лизой — так тот, кто провел под землей долгие годы, видит бога в лучах солнца. На третий год тени прошлого почти отпустили ее, но на четвертый она узнала, что графиня Надежда Блот, влиятельная вдова и одна из патрикиев Федерации Магии, погибла от руки наемного убийцы. Третья смерть.       Клара сыграла скромную свадьбу, чтобы привязать себя к миру за стенами дома Блот, но даже замужество не остановило ее — дом звал. Она хотела бы не возвращаться, но не могла иначе. Она сама напоила этот дом слезами и кровью.       Грязь теплая, почти горячая, и такая влажная, что на лбу мгновенно выступает испарина. Колеса тележки грохочут до боли в ушах, но эти стены не пропускают ни единого звука.       — Он старше меня почти на двадцать пять лет, — сказала ей Лиза в то утро, когда приезжал Виктор. — Он уже был женат. Его предыдущая умерла, рожая ему первенца.       Грязь прожорлива. Ей не нужно ни света, ни ценного оборудования, ни редкого материала. Она требует плоти.       — И я тоже умру.       Когда Клара вернулась, Анхель сам назвал ей свое имя, Катарина уже училась ходить, а госпожа Блот приходила в себя после рождения близняшек.       Грязь шепчет на языке тысяч сороконожьих лапок. Хрусткий шелест заползает под кожу, но Кларе нужно быть сильной, чтобы поднять тело. Работа тяжелая, но должна быть сделана.       Клара стала новой экономкой и не знала лучшей жизни. Граф-консорт был вежлив и приветлив с ней, дети вызывали в ней радостные раздумья, а госпожа Блот узнавала в ней ту девочку, которая долгое время была ей верной подругой.       Но Клара больше не узнавала в своей госпоже Лизы.       Грязь никогда не захлопывает своей черной пасти. Тело в маске с багровыми цветами помещается в ней во весь рост, даже с рогами.       Клара помнила Лизу любопытной и своенравной, совершенно очаровательной девочкой. Клара помнила, как они вместе перемазывались вишней в саду, как смеялись над непристойными книжками. Клара помнила, как рассказы Лизы внушали ей благоговение перед магией, как угасали рядом с ней все страхи.       Клара иногда забывала, что, пока Ингвар Блот заставлял своих слуг захлебываться кровью, Лиза делала то же самое на школьных дуэлях.       Теперь Клара ничего не боится так сильно, как магии.       Грязь сожрала Грегора, и многих до него, и еще многие сотни до того, как Лиза вступила в наследство. Все они утонули в ее черноте, беззвучно крича красным ртом на разворованной груди.       — И я тоже умру, — повторяла та Лиза, которая осталась только в воспоминаниях.       Когда пришла четвертая, последняя смерть, госпожа Блот в последний раз вывела белую кобылу в вересковые поля и перерезала ей горло. Новая кровь взамен старой. Ей больше не нужна была память о былой свободе.       Черные тучи сороконожек, струящихся как дым, заволакивают обескровленное тело, просачиваются сквозь пазухи, заползают в уши и зияющую дыру рта, и Клара отдергивает руки. Грязь держит подношение крепко, и крепко стоит на двух ногах тело, растворяясь во тьме.       Пасть у Грязи огромная и прожорливая. Здесь поместилась бы и ярманка.       Снова и снова звучит в голове у Клары последнее, что сказала ей Лиза, прежде чем стать страшной госпожой:       — Я умру в этом доме.