Мурмурации: танец северных птиц

      — Он все еще смотрит?       — Нет, — Ирма, поднимая воротник пальто, прячет шею от студеного ветра. — Пересчитывает.       Аконит держит перед ней двери и косится на мужчину за почтовой стойкой — такой же смурной, как и при оформлении перевода, он, похоже, никак не может взять в толк, откуда у ярманки взялось столько денег. Отрываясь от счета, он все же провожает их недоверчивым взглядом, и Аконит на прощание задирает подбородок, не желая, чтоб ее запомнили с опущенной головой.       — Думает, небось, краденое, — фыркает она уже за порогом почтового отделения, выпуская изо рта облако пара. К вечеру совсем похолодало.       — Говорю тебе, надо было отправлять из Хвои, — Ирма с выражением добродушной сердитости подпихивает подругу в плечо. — Там твою графиню все знают.       — Как будто я ждала, что она сегодня премию выпишет! Я и не думала, что так положено. А мне, понимаешь, карман жжет!       Ирма прыскает и, не слишком-то стараясь, не может сдержать хихиканья, такого заразительного, что ярманка подхватывает. Пусть смех этот кажется чужеродным, учитывая созревшее и укоренившееся между ними за три месяца разногласие, Ните все равно становится спокойнее. Дружба их необратимо изменилась — это стало ясно еще минувшим вечером, до отъезда в Угорье, в ходе ожесточенного спора. Но спор закончился перемирием, а сейчас старая подруга смеется над дурацкой шуткой — и даже если этот подарок на ее, Ниты, двадцатисемилетие окажется прощальным, она принимает его с тихой благодарностью.       Путь от почты, вклинившейся в стройные ряды лавок на окраине городской площади, до занятых графской делегацией номеров с видом на ту же площадь, но в профиль, не сулит долгой и увлекательной прогулки. Посему вместо короткой дороги решено было выбрать живописную: через узкие проулки, вдоль складских бараков, упрятанных за почерневшими от времени и угольной пыли фасадами, откуда только случайными тропами, известными одним лишь нерасторопным приезжим, можно выйти на облысевшую в преддверии зимы аллею — а та уж неизбежно выведет обратно на площадь, к самому гостиничному крыльцу. В этом городке размером с поселок — местные ласково называют его Полусотенкой — напрочь отсутствует любая достопримечательность, представляющая хоть какую-нибудь культурную ценность; и даже здесь, как и в сотне других глухих поселений, сыщется особенная прелесть — и отличие от прочих городков, раскиданных по задворкам Севера, и общая с ними черта.       Так, например, Ирма нашла свою прелесть в угрюмой, наполненной утомленными шахтерами рюмочной. Аконит, оставив ее самостоятельно расспрашивать хозяина о специфике местной перегонки, ждет за дверьми. Холодный воздух тяжело и душно пахнет железом, копотью и лошадиным потом, неприятно щекочет ноздри. Ярманка приглаживает ладонью вспушенный загривок — с самого полудня у нее шерсть дыбом встает от этого духа и следующего за ним предчувствия чего-то смутного, нехорошего. Морщась себе в воротник, Аконит набивает трубку, наблюдает, как лениво растекается по темнеющей улице жизнь: закрываются на ночь лавки, женщины с нагруженными снедью корзинами втаптывают в плешивую мостовую молодой снег, шумными группами возвращаются на постой горняки. При всей их веселости, с какой только и можно переносить нечеловечески тяжелый труд, в их глазах ярманке видится что-то мертвецки мрачное.       Неторопливо и грузно перестукивают копыта. Тяжеловесная кобыла кивает обернувшейся к ней Ните своей покатой мордой и, недовольная чем-то, раздувает большие розовые ноздри. Под уздцы ее ведет ярман — шерсть у него пятнистая и чумазая от пыли, как, кажется, все в этом убогоньком селении, усталые глаза смотрят на ворчливую кобылку из-под кепки, какую обычно носят рабочие. Он на голову выше Аконит и на порядок шире в плечах. Ярман замечает ее и долго разглядывает ее отделанный соболем плащ, пока наконец не встречается с Нитой глазами. Незнакомец вопросительно кивает:       — Издалека?       Давно Аконит не слышала глухого рокота родной речи. Смутившись от неожиданности, она едва не упускает, что ответа от нее ждут так же по-ярмански, а не на общем.       — Считай, так.       Ярман утвердительно взмыркивает и привязывает свою кобылку к фонарному столбу, но перед этим умиротворяюще гладит ее могучую шею.       — По работе?       — По работе, — Аконит приосанивается, и улыбка теплится в уголке ее рта. Ярман сгружает с лошадиной спины тяжелую торбу с зерном и перебивает ее, прежде чем она успевает сказать что-либо еще:       — Не к месту одета, только на смех поднимут. Да и не возьмут все равно. Вид у тебя хилый — ты уж не обижайся. Слышал, в Зайце нужны травники — вот там, наверно, сгодишься.       Ните едва удается проглотить растущее в горле рычание — настолько оскорбительно ей предположение сородича. То, как он смотрит на нее сверху вниз, лохматый и в растоптанных сапогах, сразу кажется ей совершенно неприемлемым. Аконит распрямляется, горделиво расправляет плечи, будто от этого станет выше, и отвечает куда холоднее — и на общем:       — К твоему сведению, я здесь по графскому распоряжению. Место в этой дыре выпрашивать не собираюсь.       Слыша это, ярман с искренним удивлением на лице пристальнее осматривает приезжую и замечает гербовую брошь, которой пристегнут к адъютантскому кителю ее меховой плащ. Во взгляде, как и в прежних его словах, нет ни насмешки, ни злобы, однако Аконит чувствует острую необходимость четче провести между ними черту. Разгоняется по венам жар, и на кончиках одетых перчаткой пальцев собирается язычок пламени, от которого она прикуривает трубку. Маленького фокуса, этого легкомысленного явления магии, достаточно — ярман неодобрительно щерится. Больше он не произносит ни слова и, проходя мимо Ниты за порог рюмочной, оставляет ее наедине с кобылой — та, впрочем, наблюдает эту сцену вполне себе безразлично.       Ирма вальяжно вываливается на улицу, едва не столкнувшись с ярманом и держа в обеих руках по бутылке. Выражение ее лица, сулящее нежеланные распросы, побуждает Ниту заговорить первой:       — Как прошел обмен?       — Прекрасно. Я-то ждала, что такую франтовскую рожу не постесняются ограбить, ан нет — за две десятки отдал! Держи.       Одну из бутылок она вручает ярманке. Никаких отметок нет, поэтому Аконит распечатывает пробку, принюхивается и, к своему удивлению, не морщится. Кедровка, немного слишком горькая и маслянистая, согревает с первого глотка. Пока ярманка дегустирует, наяна все-таки кивает за порог:       — Как пообщались?       Аконит кривит губы — так ей не хочется отвечать и вообще думать об этом дурацком разговоре. И чего она ему нагрубила? С чего бы ему догадаться, что она при должности — да еще какой! Он сделал, как принято; как она сама сделала бы на его месте. Ему ли не знать, как неприветлив бывает мир за пределами общин и что дельный совет может быть на вес золота. Укоризненно фыркает лошадь.       — Никак. Идем.              Сумрак скрадывает серость переулков, но специфические черты лица Полусотенки проглядываются и в темноте. Имя, как разъяснили графской делегации при размещении в гостиных номерах, образовалось весьма прозаично: город стоит в полусотне верст от Угорского месторождения, и вся добыча первым делом поступает сюда в виде груженных углем и неочищенной рудой повозок; здесь же размещаются сменщики, прибывшие отрабатывать вахту, и потому совершенно посторонний здесь тандем адъютантки и магистрантки развлекается тем, что считает раскиданные в удивительном количестве постоялые дворы.       — Вот здесь — вслушайся! — как шумно, — Ирма вскидывает палец, давая подруге знак встать смирно и навострить уши. По ту сторону занавешенных окон кто-то аккомпанирует гармошкой матерные частушки и удалой хохот. Наяна в шутку возмущается: — Ну и лодыри. Как будто шахты сами себя расковыряют.       Аконит посмеивается. Алкоголь успел ударить Ирме в голову и развязал ее и без того бескостный язык, но в действительности никакого пренебрежения она к работягам не испытывает — скорее, сочувствие. Однако внимание ее переключается так быстро, что ярманка чуть не давится своим табаком:       — Далеко его занесло от дома, как думаешь? Ну, того, плечистого, — видя непонимание на лице Ниты, наяна уточняет: — Твоего.       — Да что он все покоя тебе не дает? — Аконит, закатывая глаза, выпускает неровное облако дыма. — Не знаю я, не додумалась спросить.       Ее собственная бутылка, впрочем, почата уже наполовину — это несколько сглаживает неловкость и вытекающее из нее раздражение. Да и будет с нее рычать на тех, кому просто хочется поговорить. Как же она отвыкла от обыкновенной болтовни!       — Далековато, должно быть. Странно, конечно, видеть его среди горняков… — задумчиво продолжает Ирма, будто и не заметив, как огрызнулась ярманка.       — А кого, если подумать, не заносит? На себя посмотри, на меня. Нам с тобой земли не пахать и наследников не растить — у нас другое дело. У него, значит, свое, эти певчие — тоже все в делах. А где дело, там и дом, — подумав, Нита ухмыляется: — Твой, например, в Лугах тебя ждет.       — А твой, стало быть, у графини под копытцем?       Выпад подруги оставляет Аконит без слов. Видя ее, замешательство Ирма смягчается:       — Да ты не подумай. Просто… Ну не хочешь ты в науку идти — чего к своим не вернешься? Разве они так уж не рады будут тебя принять? С твоими навыками…       — Какими навыками, Ирма? — перебивает Аконит. — Танцами да реверансами?       — Твоя матушка ведь владеет Сердцем — а она в совете! Неужели…       — Владеет — и применяет его, когда есть нужда. Для нее магия — инструмент. Она помогает, безусловно, но и без нее матушка не перестанет… иметь значение.       Нита перебирает между пальцев всполохи голубого огня. Свет влажно бликует в больших стеклянных глазах Ирмы.       — Видела бы ты ее лицо, когда она поняла, что я… дышу этим и не проживу без этого, — тихо продолжает Аконит. — Если бы она хотела, чтоб я осталась, она отговорила бы меня от Академии. Я уверена, что, когда я слезла с ее шеи, она вздохнула с облегчением — что говорить об остальных.       — Да ну прям… — пытается вставить Ирма.       — Лишний рот и плевок в лицо — вот что я такое.       Оскорбление самой Матери — понапрасну проливать кровь Ее и отнимать дыхание Ее. Так заявили однажды в совете, Аконит запомнила это на всю жизнь — не столько сами слова, сколько непоколебимую тяжесть в лицах смотрителей. Но ведь Ийяре сама сделала ее такой — и, кажется, ни разу не оскорбилась ее существованием и не изъявляла свой гнев, когда Аконит, слишком слабая, чтобы выживать без своей магии, не укрощала ее, а познавала и с неутолимым любопытством исследовала бесконечное множество ее граней. Однако даже матушка твердила Ните об умеренности и воспринимала ее возражения не иначе как детский бунт; и Качим, с которой она росла бок о бок, перестала находить слова в ее защиту, как только удостоилась чести стать преемницей первого охотника.       — Моего жалования достаточно, чтобы помогать и не мозолить им глаза — пусть так и будет.       Кедровка растекается по горлу, и вместе с ней Аконит проглатывает и налившуюся во рту горечь. Спору нет, она нашла бы способ их переубедить. Вот только от нее уже отказались. Разве можно назвать домом место, где тебя не хотят держать? Рот искривляется сам собой. Графиня была права: никто и слова не сказал, когда она бросилась на растерзание высокородной своре.       Краем глаза Аконит замечает отсвет в круглых очках Ирмы и, видя на обращенном к ней лице отчаянную попытку подобрать слова поддержки, спешит пожать плечами, пока от чужой жалости ей не стало еще горше:       — И вообще, знаешь, не так уж плохо живется в адъютантских покоях. Придется долго отвыкать от шелковых простыней — свободные земли и от этой блажи тоже… свободны.       — Рассказывай, как же, — смеется Ирма с заметным облегчением — утешение чужих чувств всегда давалось ей нелегко. — Не знала, что твою будку шелками застелили! Быстро же ты пригрелась.       — Да даже ты пригрелась бы. Ничего не хочу говорить, но с адъютантским жалованием тебе бы хватило года, чтобы подзаработать, уехать куда-нибудь под Нокру и открыть там лавку.       — Ага. А знаешь, где больше всего меда? В пчелином гнезде.       — А что? Выгодное предложение: горсть нервных клеток взамен на стартовый капитал.       Ирма раздраженно рычит, зачерпывает ладонью воздух, поднимая с земли завиток свежего снега, и резким взмахом направляет его подруге в спину. Аконит смеется и не уворачивается — заслужила.       — Хорош дурака валять! У меня, тварь ты блохастая, есть принципы!       — Хочешь сказать, у меня их нет. Что ж, — фыркает Аконит. — Чем сидеть у графья в будке, что, по-твоему, достойнее?       — По-моему? Буквально что угодно. Если тебе так хочется… — Ирма прикладывается к своей бутылке и взмахивает свободной рукой, подбирая слова. — …потрясти устои, скажем так — навязалась бы в фаворитки к какой-нибудь дворянке.       Вместо ответа Аконит вытягивает руку, и бутылка, описывая высокую дугу, ускользает из пальцев наяны. Та подскакивает, но никак не может дотянуться.       — Эй!       — Тебе достаточно.       — Ну скажи, что я не права! — негодует Ирма. — Разве не честнее лизать, а не подлизываться?       — Что ж достойного и честного в том, чтоб искать спроса у падких на… на диковинки?!       Свое собственное возмущение Аконит запивает трофейной наливкой. Смородиновая, слишком сладкая и кислая.       — Ну и гадость. Забирай, — морщится ярманка.       — Ты чего мне такую рожу постную строишь? Не нравится тебе быть чужим аксессуаром? — в отместку за кражу Ирма играючи пихает Ниту под ребро. — А я другое слышала. Вся Академия целую неделю гудела о том, как Блот похвасталась своей ручной ярманкой в Алмалыке. Прямо в княжеском дворце, прямо перед сестрой-княгиней.       — Да, но! — возражает Нита. — Видела бы ты, какой пощечиной высокой публике стало мое присутствие!       — И кто эту пощечину отвесил: ты или твоя графиня? — Ирма поспешно прячет свою наливку за пазуху, и легкой на голову Ните кажется это таким забавным, что ее смешок наяна принимает за ответ. — Это сейчас тебе весело! А что будет, когда ей надоест эпатировать тобой общественность?       Лицо адъютантки озаряется, стоит ей пробудить в памяти тепло Лизаветтиной руки над своим сердцем и странный интерес, с которым графиня смотрела на нее после того маленького приватного урока. Аконит хочет проглотить ответ, чтобы не скомпрометировать саму себя, но рассеянная ухмылка застывает на ее лице. Встает перед глазами пристальный взгляд госпожи Блот — пронизывающий, как первое дыхание зимы; жесткий, как удавка на шее.       — Ты, видно, думаешь, я боюсь ее, — оскал уверенности такой натянутый, что сводит челюсть. — А ведь она слушает меня. Я зарекомендую себя, и тогда…       — Что — тогда? — не унимается Ирма. — В наследство впишешься? Или, может, она представит интересы твоей семьи супротив прочего графья? Нита, эта погань родному брату глотку перегрызет! Сдалась ты ей!       Подруга больше не насмехается — в ее словах Аконит слышит искреннюю обеспокоенность. Липкий ком тревоги подступает к горлу. Но его тошнотворный привкус уже приелся.       — Как я могу… — долгий вздох. — Как мне отказаться от всего этого, когда… Ирма, она видит во мне что-то!       Наяна выглядит усталой. Изумрудная кровь прилила к ее худым щекам — следствие алкоголя и морозного воздуха, — но это не придает ей живости.       — И Лена тоже видела что-то, — бурчит она. — А потом развидела. И даже стаж тебе не вписала.       Аконит останавливается в полосатой тени голых деревьев. Ей все сложнее принимать во внимание тревоги Ирмы — страх есть порождение сомнений. У наяны нет веры в ее преуспеяние и не появится, а значит, им стоит бы закончить этот разговор. Но здравую мысль преломляет самый преданный спутник Ниты — гордость:       — Лене не нужна была адъютантка. Она не искала ни помощника, ни союзника — ее потребности ограничились тем, чтобы согреть постель, пока ее искалеченный муж продолжает остывать. И все равно…       И все равно она приползла искать моей помощи.       — И пусть я проглядела ее намерения, — быстро поправляет себя Аконит, — в этот раз я знаю, что поступаю правильно.       — Блот ведь вд… вдова, — у Ирмы уже заплетается язык. — И в Хвое холодней, си-ильно холодней, чем в Семиросе.       — Нет. Замолчи, — взрыкивает Нита. — Госпожа Блот…       …прекрасно справляется без моего участия, а мне только и остается, что локти кусать.       Аконит злобно заглядывает в горлышко своей бутылки, будто именно там находится источник подобных идиотских мыслей.       — Госпожа Блот поддерживает со мной строго профессиональные отношения. К моему великому удовлетворению.       Одним махом ярманка осушает донышко пузыря. Свет гостиничных окон подсвечивает насмешливый прищур Ирмы, и Нита шипит на нее — так, чтобы слышала только она:       — Знаешь, что? Ты завидуешь. Ноги бы твоей тут не было, если б она меня не слушала. И уж точно не было такого, чтоб за тебя кто-то вступился перед княгиней — княгиней, чтоб ее!       — Ха! Лишний повод с-сунуть твою голову в пеп… петлю, — наяна вынимает у подруги пустую бутыль, прячет обе стекляшки себе под пальто и вдруг накидывает руки ярманке на плечи. — Ай, ладно. Ты, в общем-то, та еще скользкая тварь и из… из любой петли сможешь выполз… вылезти.       Объятия остаются без ответа, пока растерянная Аконит не производит расстановку чувств. Злоба, и тупое отчаяние, и гордыня — все венчается вымученным принятием. Следовать сделанному ею выбору приоритетнее, чем нести перед подругой ответ за собственную жизнь. Урезонить Ирму в этом вопросе ей не удастся — к этому она должна прийти сама.       Аконит с такой неожиданной крепостью прижимает наяну к себе, что та тихо ухает. Замирают глубокие сумерки, мелкий снег опускается им на плечи неслышно, как дыхание. Им больше нечего сказать, и молчать друг с другом всегда было легко — но почему-то не в этот раз.              Гостиница пуста: все немногочисленные комнаты освободили к приезду графини и ее антуража. Подготовились, надо сказать, не слишком тщательно: из утоптанных ковров коридора выбили не всю пыль, не всю копоть вымыли из стареньких масляных ламп на стенах. В их тяжелом желтом свете Аконит неуютно — проводив Ирму до ее номера в смутном, но вполне приподнятом расположении духа, в одиночестве она уже не может сопротивляться мраку чужого ей окружения. Странно думать, но ей хочется скорее вернуться в поместье — в просторных галереях графского дома всегда царит безукоризненная чистота, а воздух полнится свежестью садов. Все-таки в обитой шелками будке предаваться сомнениям куда приятнее.       Кивнув сторожевому у лестницы, Нита поднимается на этаж выше, где графине и ее правой руке отвели лучшую комнату. Превосходство ее над другими, как ярманка заметила еще днем, состоит лишь в размерах — простотой убранства и общим унынием, присущим большинству гостинок в маленьких городах, она вполне соответствует всем остальным номерам. Еще пара сторожевых расступается перед ней, впуская за двери, и, стоит им закрыться, Аконит вздыхает с некоторым успокоением — здесь пахнет не сухой пылью коридора, но отголосками теплой воды, надушенной ароматным мыльным раствором, вечернего чая…       И еще другой запах. Он всегда вызывает у нее волнение, но совсем не такое, как напряженная беседа со старой подругой или мысль о предстоящем спуске в недра земли. Роза и вишневый цвет. В одной из двух раздельных спален, умещенных в эту гостевую, уже спит графиня.       Это ли не главное доказательство ее правоты? Госпожа Блот держит ее подле себя. Что бы ни думала Ирма, или какой-нибудь ее невежда-сородич, или кто угодно другой — здесь ее место.       …в соседней спальне — важно не спутать. День предстоит тяжелый, и раз уж Аконит намерена продолжать рекомендовать себя, стоит поскорее лечь спать, пока кедровка не нашептала ей на ухо каких глупостей.       Рука застывает на плохо смазанной дверной ручке. Тихий стон.       Показалось? Аконит прислушивается, насилу урезонивая шум в голове. Стон повторяется, за ним следует речь — слов не различить, но и этого достаточно, чтобы на кончиках пальцев собрался лед. В номере не должно быть посторонних… если только госпожа того не пожелает.       Она прекрасно справляется без моего участия.       Аконит стискивает зубы. Это не ее дело. Она зажимает ладонью ухо, обращенное к стенам госпожи Блот — и больно сдавливает его, снова слыша голос.       Обеспечивать визиты к графине — ее работа. Почему графиня не предупредила..?       От злости шерсть встает на загривке, и в два тихих шага Аконит оказывается у господской двери. Прикладывается ухом.       Бессвязное бормотание. Ярманка заставляет свой слух продраться сквозь тихо бурлящий гнев, и природа услышанного ей кажется теперь отличной от того, что первым пришло ей на ум. Не трепетный шепот — измученный, лихорадочный диалог, и собеседника не слышно.       — Мало тебе..! Нет. Ее — не смей…       Стук в дверь выходит громче, чем хотелось бы:       — Госпожа Блот?       В ожидании ответа разрастается тревога, и вспотевшая ладонь хватает дверную ручку. Секундное промедление — что, если это просто дурной сон? Не задавайте вопросов.       А если она в самом деле не одна? Кто знает, что может угрожать дворянке за пределами надежных стен родового гнезда. Аконит стучится еще раз, но разрешения не дожидается. Голос, однако, стихает.       Дорожка тусклого света проливается во тьму спальни. К успокоению адъютантки, посторонних в комнате действительно нет — только госпожа Блот, согбенная над скомканным одеялом. Ее лицо спрятано в растрепавшихся волосах, она не поднимает глаз на незваную гостью.       — Все в порядке? — беспокойство, затем облегчение. Аконит не сразу осознает неуместность своего вторжения, только когда продолжительное молчание графини вынуждает ее добавить: — Ваше Превосходительство…       — Я не разрешала вам зайти.       Холод разбивается о порог. Лизаветта говорит тихо, голос охрип в сухом горле. Ночное платье спало с плеч, и Аконит видит, как их пронизывает дрожь. Графиня торопливо отирает глаза.       — Я… прошу меня извинить, — Аконит не кланяется, как привыкла, но стыдливо тупит голову. — Я подумала… Прошу прощения. Доброй ночи, Ваше…       Она спешит отвернуться, чтобы не смущать госпожу Блот, но, стоит ей оказаться спиной к графине, понимает, что не может ступить и шагу. Ноги, неподвластные ей, заставляют ее развернуться — неловко, как марионетку. От испуга ярманка глотает воздуха с запасом.       — Куда вы собрались? — у Лизаветты дрожит голос — как будто от ярости. — Вам ведь так хотелось прервать мой сон.       — Я премного извиняюсь, — повторяет Аконит, силясь разорвать сковавшие ее цепи магии. На нетрезвую голову не выходит. — Мне показалось, вы… не в порядке.       — Ну что ж, вы явились — и все сразу наладилось, — язвит графиня. — Вы на это рассчитывали?       — Я слышала..!       Усилия воли недостаточно, чтобы вернуть себе свободу движений, и это страшно нервирует. Оправдания опасно перерастают в протест:       — Откуда мне знать, что здесь вы не… В чем моя вина? В решении убедиться, что вам ничего не угрожает?!       Острый смешок Лизаветты колет под ребрами. В лице ее, однако, нет ничего веселого — оно болезненно бесцветно и рассерженно, как лик призрака, потревоженного в своем склепе. Лучше бы Аконит подслушала беседу с тайным любовником, чем застала госпожу Блот в таком состоянии.       — Вам хватает наглости полагать, что я не могу постоять за себя, Аконит?       — Нет же! — растерянно возражает Нита. — Я…       — Не перебивайте.       Лизаветта повышает голос, и у ярманки схватывает горло — она может дышать, но слова не даются ей. На мгновение графиня обращает к ней взгляд — битое стекло, — и Аконит, не оставляя попыток сопротивляться, механически подступает ближе.       — Вам мало того, что в этой проклятой дыре стены ломятся от моей стражи, — в сером полумраке голубая кожа тускло подсвечена испариной. — Нет, вы вдобавок обесцениваете мои способности и мою самодостаточность. Вы — вы, благородная душа! — единственная, кто может ручаться за мою безопасность. Так, по-вашему?       Нита едва не шипит, настолько у нее горит лицо. У графини с первых слов получилось пристыдить ее, а она все не унимается, выжимает до капли.       — Не слишком ли много вы о себе думаете? — уже сквозь зубы цедит Лизаветта. — Вы — моя адъютантка, а не моя подруга. И я желаю видеть вас только в то время, когда вы исполняете свои прямые обязанности.       Всем своим естеством разбуженная графиня выражает презрение. Она не распрямляет спину, не поправляет волосы — словом, не снисходит принять хоть сколько-то достойный вид.       — Вас и без того слишком много. Не злоупотребляйте добротой, которую я проявляю к вам. Она не дает вам права висеть надо мной тенью.       Стыд надувается, как нарыв, воспламеняется и лопается — больно и грязно, и прямо на том месте, где приятно теплилось воспоминание об их уединении прошлым утром. Слишком много?..       — Идите спать. Я даже спрашивать не буду, что заставило вас вернуться так поздно. Как будто вы не знаете, сколько работы вас ждет завтра.       Рассерженный взмах рукой прекращает ступор, и тело вмиг наливается тяжестью — не то вернувшаяся физика, не то униженная, злобная обида. Найдя равновесие в ногах, Аконит уходит прочь. Только обернувшись напоследок, она замечает, как пальцы, только что державшие ее против воли, обхватывают оголенные плечи, длинные ногти с силой впиваются в кожу. Щелчок дверного механизма, и только затем — судорожный вдох, будто вся эта тирада стоила Лизаветте недюжинной силы.