Лизонька

      А Лизе мужчины нравятся. Серьезные и уверенные в себе: Стрельцы и Львы, например.       Елизавета уже замужем была, да только не срослось. Мужик не сахар был, да и она — малолетка, только-только на второй курс шараги поступившая — не белая-пушистая.       Алисе тоже недавно девятнадцать стукнуло, она сама не понаслышке знает, как крышу срывает. Да ей всегда голову срывает. От Лизы особенно.       Ну и дурак тот мужик, — думает Алиса, крутя в руках большие швейные ножницы. Нет, правда, дурак. Такая женщина в твоих руках была, ещё и по уши в тебя влюбленная. А ты её бросил, выбросил, как игрушку надоевшую. Алиса свои игрушки любит, лелеет. Играется, конечно, порой слишком грубо, но никогда не выкидывает. Зашивает лапки, строчит заплаты и глазки обратно заклеивает. Но с людьми же так нельзя? Нельзя, да, конечно, нельзя. И с Лизой так грубо тоже нельзя. Лизу нужно любить. Любить как все, в плане, как мужчина женщину: целовать, гладить, ласкать время от времени, в любви признаться — тоже. Лиза такой любви хочет. Нормальной.       А Алиса… Что Алиса? Алиса «по-нормальному» не умеет. Алиса вот — с ножницами играется, да на ножи посматривает, хочет ими поскорее в под кожу пробраться, восполнить норму железа внутривенно. Чтобы больно было.       Лиза ножей боится, — вспоминает Алиса, когда швейные ножницы выпадают из бледных рук. Уронила. Надо же. И порезалась ещё.       А если бы тут была Лиза, она бы ножницы своей ножкой так: «Оп!» — и пнула. Красным каблуком ещё бы недовольно цокнула и сердито выдохнула — злится, значит. Злится Лиза несерьезно совершенно. Ножкой «дрыг», каблуком «цок»! А толку? Алиса бы ей в ответ хмыкнула, недовольно ещё так. На грани притворного возмущения. И руку не дала бы — чести много. Но и тут толку нет. Лиза всё равно бы схватилась за тонкое девичье запястье — у неё есть силы для этого — потянула бы её за собой, увлекла и обработала ранку.       Лиза заботливая. Правда, о себе забывает временами. И курит она много, благо, не те дешовые вейпы, что Алиса у школоты выкупает по дешовке, нет. Лиза курит синие с кнопкой, длинные такие, элегантные. Будто вовсе под её пальцы сделаны. Но Лизе, в отличие от Алисы, курить нельзя.       Лизе нельзя. Алисе можно. Жизнь Елизаветы пренадлежит ей — Алисе — та сама это придумала и верит теперь. И кончину для Лизоньки Алиса будет выбирать сама.       Такая, как Лиза, не должна умереть скучно и серо. Может, она, как и все, мечтает о тихой благородной старости в кругу семьи, но Алиса знает — такая смерть ей не к лицу. Ей к лицу алый красный, блеск ножей, запах пороха и благовоний. И погибель её должна быть такой же. Взяв ножницы опять в руки, Алиса поднимется с пола.       Последний вздох Лизы должен быть подарен и услышан исключительно Алисой. Она во всем должна быть у неё последней, ибо первой, конечно же, уже не получится. Последняя, кто останется рядом, кто услышит тихий вдох и выдох, запомнит угасающий взгляд прекрасных глаз. И первая, кто возьмет ещё бьющееся сердце в ладони. Поцелует. Обласкает. Ещё поцелует.       Но будет ли от этого толк? Нет, конечно же нет.       Когда глаза потухнут, а последняя слеза скатится вниз по щеке — это будет не Лиза. Не её прекрасная милая Лизонька. Только пустая оболочка — остов. Лизонька — ни душа и не тело, что-то между, что-то общее — мозг. И когда мозг умрет — умрет Лиза. Умрет тот образ, та совокупность качеств и опыта. И не будет больше смысла находится рядом с пустой оболочкой — и та ведь тоже сгниет когда-нибудь.       И от Лизы ничего не останется. Только эфирный образ в голове.       Воспоминание, медленно превращающееся в помехи.       Шорк-шорк — звук тапочек о пол. Шорк-шорк — прогибается матрац и шуршит постель.       Алиса ложится у Лизы за спиной. Прижимается грудью к обнаженной спине и не дышит — как бы не разбудить случайно. Но знает, что сон у неё чуткий, с этого и шалость себе позволяет.       Остриё ножниц скользит по нежной коже руки, а его блеск едва заметен в полумраке комнаты. Она наклоняется к плечу и оставляет на нём свой поцелуй. Лиза едва ворочается во сне, но Алиса только стискивает её в своих объятиях и прикладывает конец ножниц к равномерно вздымающейся груди.       Люди — такие несовершенные существа, — заключает Алиса в своей голове. И поэтому, пока у неё есть возможность наслаждаться живой и дышащей Лизой — она будет ценить каждый момент.       И так, пока не придет время увековечить Лизу такой. Ещё молодой. Ещё красивой. Ещё живой.