Бракованный дуэт

Как бы не сойти с ума в этой комнате, Как бы не сойти с ума в полной темноте, Путается в волосах больной голос мой, больной голос мой, больной голос мой Как бы не сойти с ума в этой комнате...

«Несколько месяцев пролетают незаметно, в раздражающем присутствии братца, не просыхающего ни часа. Его совсем не заботит судьба государства и никогда не заботила, это всем известно, ведь он не славится ни целеустремлённостью, ни талантами, ни тем паче благородством — лишь накачивается алкоголем, наркотиками и трахает всё, что движется (а всё, что не движется, двигает и трахает). Если Эйгон намерен таким макаром побить рекорды моей дражайшей половинки, то придётся стараться минимум десятки лет, в чём ему будут всячески препятствовать приближённые. По выражению того же Деймона, мне корона подходит куда больше, чем этому оболтусу и членососу. Увы и ах, высокопоставленные должности «слабому полу» недоступны, пока живы такие ничтожества как мой докучающий всем родич. Моя же роль ограничивается присутствием на совете, тогда как запасным наследником меня ни за какие коврижки не назначат. Приведённое звание досталось Дейрону, с которым мы уж очень давно не пересекались. В противоположность нам, младший брат ведёт затворнический образ жизни и редко посылает весточки. Не спорю, он наверняка смог бы стать милосердным и мудрым монархом, совершеннее Визериса, львиную долю времени уделявшего любимице Рейнире.

Я не чувствую боли, Там внутри

Убитый ребёнок. Посмотри — Изрезано сердце на куски Словами из детской памяти.

Ох, как же мы ревновали! Что ж, у нас как обычно всё вразжопицу (наедине с собой я волен выражаться как угодно). Нами в основном занималась мать, и то Эйгону с Хелейной, по необъяснимому стечению обстоятельств, доставалось больше ласки и внимания, нежели мне. «Ни в сказке сказать, ни пером описать», — так говорили до того, как придумали обсценную лексику, которую я использую довольно редко, ибо манеры у меня не хромают на обе ноги. Отчасти поэтому, отчасти из-за умения отстаивать свою точку зрения брат прислушивается к моим доводам. Однако чаще случается так, что это засранец цитирует и перефразирует меня, тогда как всем на это плевать с высокой колокольни, в частности матери, которую по-настоящему волнует только Хелейна, после убийства их с Эйгоном сына впавшая в настоящее безумие. Сестра практически целыми днями просиживает в покоях, возясь с дочкой и бормоча всякую чушь. Я ни в коем случае не виню её и даже иногда наношу визиты, полные неловкости и длительных пауз, в течение которых я чувствую себя генетическим дауном. Лишь Деймон и мой дед Отто Хайтауэр разглядели во мне колоссальный потенциал (в чём я порой сомневаюсь). Ни с первым, ни со втором мне в детстве не разрешали много контактировать, ставя всё на старшего сына.

Когда все смеются над тобой, Когда все похожи, а ты другой, Так сложно остаться и сохранить Огонь, что внутри горит.

Чёрт, даже на скромницу-сестрицу возлагали гораздо больше надежд, в особенности после частичной потери зрения, в которой я совершенно не виноват: горсть песка в лицо кого угодно сбила бы с толку! Ну да, назвал я их бастардами, и что с того? Всем же понятно, что Рейнира сходила налево! Но нет, мы будем отрицать очевидное во имя приличий, установленных ещё при царе Горохе... Ах да, я забыл, что бесконечны две вещи: Вселенная и человеческая глупость. Насчёт первого я не слишком уверен, зато второе подавалось во дворце, что называется, под разными соусами, в числе которых — высокомерие, лицемерие и косность. Кого они вечно пытаются обмануть, интересно? Самих себя? В яблочко! Меня? Пффф, бесполезно: одним глазом я вижу лучше, чем это сборище зрячих идиотов, которые на мою травму почти не отреагировали — мол, кого-то конечностей нет, языка, а тут какой-то глаз... Один дядюшка смотрел на меня тогда если не сочувственно, то понимающе. Он же мной и занялся, а в перерывах меня сопровождал и охранял один из его преданных воинов. «Батюшка» тогда популярно объяснил разволновавшейся «матушке», что другой рыцарь подготовит меня лучше того же Кристена Коля. Это единственное решение, за которое я ему чрезвычайно признателен: групповые тренировки мне никакой пользы не приносили. «Сильные мальчики» вкупе с Эйгоном на меня ополчились ещё сильнее, однако мне показали, как давать отпор, направив мою энергию и остроумие в нужное русло. И валирийскому я обучался ничуть не хуже золотой троицы, благодаря чему я погрузился в чтение древних манускриптов, пусть и про другие науки тоже не забывал. Дядя учил меня всему, что знал сам, за исключением амурных дел, для чего я никогда не считался достаточно опытным. Теперь я осознаю: мне внушали это банально для того, чтобы я оставался невинным девственником (спойлер: одна скотина нарушила хрупкое равновесие). А два года назад мы с Деймоном... Так, стоп! Этот записи не должны попасть не в те руки».

Как бы не сойти с ума в этой комнате, Как бы не сойти с ума в полной темноте. Кутается в волосах больной голос мой, ай Больной голос мой, ай, больной голос мой.

На этом заметка обрывается, и молодой человек в шёлковой сорочке откидывается на спинку стула. В последнее время ему всё тяжелее дышать, сердцебиение учащается, накатывает липкая усталость, особенно после полётов, которые ранее вдохновляли и доставляли не сравнимое ни с чем удовольствие. Мейстеры не обнаружили ничего странного и предложили просто переждать. Своему дражайшему ухажёру бедняга тоже ничего рассказывать не планировал, пока срок самостоятельного наблюдения не... Эймонд падает на пол и больно бьётся головой. В глазах рябит, а потом всё окутывает беспросветная холодная мгла. Далее он, мокрый от пота и в чём мать родила, вскакивает на постели, и тут же под напором чьей-то руки валится обратно, с сухим, как наждачкой натёртым горлом. Знакомые до сладкой боли руки мягко касаются головы, а до чуткого слуха доносится шёпот: «Мой дорогой, всё хорошо, я рядом». Затем к его губам прижимают кубок с живительной влагой и терпеливо поят, пока организм не сигнализирует о наполненности. — Ты как? — озабоченно осведомляется альфа, сканируя потерпевшего взглядом. — Я буквально на пару минут думал заскочить, а с тобой вот такое... — Я сам опомниться не успел, — сипит тот. — Как раз на прогулку собирался... — После написания занимательных мемуаров? — Ты читал, — утверждает обескураженный омега и, пунцовея, отворачивается. Руки, украшенные множеством перстней аккуратно поворачивают голову и приподнимают подбородок. — Ну золотце, ты же их не скрыл... — журят его добродушно, поглаживая пальцем щёку. — Ну всё, не переживай, впредь проявишь бдительность. — Как ни странно, вышенаписанное производит противоположный эффект: в складках одеяла одна за другой теряются солёные капли. В следующее мгновение его со вздохом обнимают и дают как следует, с подвываниями и всхлипами, выплакаться. — Забери м-м-меня отсюда, я т-т-так у-у-устал! — полупросьба-полутребование звучат так трогательно, что у провинившегося мужчины на глаза наворачиваются слёзы. Так они и сидят, в тишине, нарушаемой лишь всхлипами и вздрагиваниями издёрганной персоны, которая отказывается от второго бокала воды, ссылаясь на малую нужду. Справить её горемыке помогает владыка Блошиного конца, после чего ёмкость куда-то пропадает, а последний поясняет: — Видишь ли, я позвал на помощь свою знакомую по имени Алис Риверс... — Перед ними, как по волшебству, вырастает крайне несимпатичная женщина лет сорока, с тусклыми, почти без зрачков, глазами и волосами цвета воронова крыла. Она приседает в неумелом реверансе; губы её сжаты в тонкую линию. Создаётся впечатление, что окружающая действительность не вызывает у неё ничего, кроме равнодушного отвращения. Обескураженный донельзя Эймонд, повинуясь внутреннему приказу, целует руку с коротко отстриженными ногтями и жмётся к истинному, немного стыдясь  собственной наготы. — Ну и как давно вы знакомы? — якобы невзначай интересуется он. — Тебя ещё в проекте не было, когда мы впервые встретились, — лаконично отзывается король-консорт. — На неё готовилось покушение, а я, будучи примерно твоего возраста, предотвратил его. Сам не знаю, что мной двигало, — напоследок лукавит тот. — Что ж, — выдавливает из себя слушатель, придирчиво оглядывая дуэт. — А какие услуги оказывает мадам Риверс? — Я буду вести Вашу беременность, — бесцветным голосом откликается она. — Ваш организм снабдил меня сведениями о том, что Вы носите двойню. В комнате повисает молчание. Какого чёрта? Будущая «мать» сначала смотрит на вторую половинку, а потом опускается на край постели. Смешанные эмоции одолевают с чудовищной силой: тянет то расплакаться, аки маленький мальчик, то отвесить Деймону звонкую затрещину, то вытурить отсюда эту коварную знахарку. Рисковать прямо сейчас бедолаге претит, так что он просто забирается под одеяло и ворочается, устраиваясь поудобнее и вызывая улыбку Порочного принца, который сразу же укладывается рядом. POV Daemon Прижимаю сокровище к себе и запеваю колыбельную на валирийском — давняя привычка. Под конец её моего уха достигает мирное сопение, пробуждая умиление, которого я обычно не демонстрирую. Я всегда ухитрялся поступать так, чтобы наши диалоги на публике не пересекали границ элементарной вежливости: им всем ни к чему информация о том, какими узами мы связаны. Большинству, по крайней мере. Сомнения возникают насчёт Хайтауэров, сиречь змей подколодных (иронично с учётом цвета их одеяний). И что Джейс нашёл в Узурпаторе? Этого говнюка, по всей вероятности, природа забыла снабдить мозгами (мне нисколько его не жаль). Наверняка кто-то удивится, что сладкая парочка почти обручена, как я с Эймондом, однако не я, наблюдающий за ними не по своей воле: Эйм, с его-то взрывным темпераментом, периодически доставляет хлопот. Да и не сидится ему на месте, охота пробовать новое, покорять отдалённые горизонты... Не думайте, я очень даже поощряю любопытство — оно всё-таки является залогом выживания — но, бездна его побери, как же я обосрался, когда обнаружил свою лапушку в какой-то канаве без сознания! Его еле откачали... А всё потому, что Мистеру Мне-Всё-Можно-Я-Пуп-Земли приспичило на 14-е именины брата отвести того в бордель и заодно попотчевать какой-то дрянью. Зачинщика, слава Мейгору, выпороли (без меня не обошлось), а потерпевшего окружили мейстеры. В те дни мне позволялось беспрепятственно навещать ученика, и мы беседовали часы напролёт обо всём на свете: о политике, истории, культуре, оружии, боях... Всего уж и не перечислишь. Едва постельный режим отменили, я стал выводить Эймонда на прогулки, где мог любоваться им настоящим. Некуда было деться от этих горящих глаз, пухлых губ, постоянно растягивавшихся в улыбке, от непрерывного потока слов и восклицаний. Мне по душе такие натуры, с ними не гнушаешься оставаться самим собой и, заражаясь их кипучей энергией, стремишься сделать сколь возможно больше.

Сердце резано розами, Убегаю от голосов, Снова спрятав под волосами глаза В бреду понять пытаясь: да кто тут не прав?

Помимо того, в подобные моменты постепенно освобождаешься от груза треволнений и обид, что раскалёнными клинками пронзают душу всякий раз, как раны затягиваются, и корчиться от боли, при этом ни с кем не делясь личными терзаниями. Основной массе ведь кристаллически по хер, в то время как остальные не успокоятся, пока не доконают вопросами, идиотскими советами либо словами-пустышками (неважно, специально ли они так себя ведут или попросту дальше собственного носа ничего разглядеть не в силах). А ты сидишь весь в плевках и блевотине и чудом не срываешься на крик: «У меня уши вянут от вашего празднословия! Заколебали!». Мой избранник кардинально отличается от них: слушать его — сплошное удовольствие. Ясно, почему его оттесняют на второй план: светлые умы мало кому нужны, ибо многие чувствуют себя... неполноценными. Я же всегда ненавидел этих лицемеров: если фасад замка завораживает, то и интерьер должен соответствовать. Поэтому я и держусь обособленно: неприятно, когда в уши льётся одно дерьмо, которое надо периодически вычищать; я хоть и хозяйственный, это дело не особенно люблю.

Быть собой мне снова страшно, вдруг снова на так? Обидно до слез мне! Меня менять уже поздно: Я — под ногтем заноза,

Возлюбленный тем временем посапывает в моих объятиях. Губы плотно сомкнуты, точно их прекрасный обладатель чем-то недоволен, на лбу залегла глубокая складка, к которой я прикасаюсь губами. Паршивка тотчас исчезает, тогда как моё солнышко еле уловимо шевелится. Легонько поглаживаю идеально ровную спину и крепкие плечи — гордость опытного наставника. Осмелюсь, вместе с тем, заявить, что ни Кристен Коль, ни Харвин Стронг, вечно цапавшиеся друг с другом, мне в подмётки не годятся (хах, я себе цену знаю). «Мастерам» вроде них не по зубам сохранить самооценку ученика, тогда как я умудрился приучить подшефного не стыдиться своей феминности, пускай сперва мне приходилось обирать у него одежду и заставлять щеголять при себе нагишом, покуда он не перестал меня стесняться и краснеть в ответ на комплименты — совсем уж за рамки дозволенного я, разумеется, не заходил, не говоря уже о том, чтобы совершить какое-либо насилие над ним (я бы себе такого не простил).

Достань меня, выкинь снова в мусорный бак. Болью болен то ли ад, то ли проклятый рай Внутри удерживая пламя, да сердце дотла, Молил до истомы

Более того, мне даже довелось участвовать в разборках между ним и Эйгоном, которому как-то раз взбрело в голову кого-нибудь отжарить. Избивать я несчастного донжуана я, конечно, не посмел, и всё же уложить его на лопатки и заломить назад руки потребовалось. Визжало это чмо прям как недорезанная свинья, аж барабанные перепонки завибрировали. Перекрикивая этот ультразвук, я растолковал, что впредь насильнику не сносить головы, и отпустил. Жертва его меж тем скрючилась на полу и хныкала от боли; из повреждённого заднего прохода на пол сочилась кровь. Матерясь и проклиная всех и вся, я укрыл горемыку плащом и понёс в более безопасное место, куда пригнал и мейстеров.

Любил, да ей же был сломанный; Кричит голос мой сорванный: «Объясни мне как, господи, жить здесь, а?»

Ох, как в тот день кричал и метался мой подопечный, прежде чем его напичкали лауданумом! Во дворце в ту пору все переполошились, что выглядело странно: обычно на моего зайчика клали болт, в том числе его родители, которых я отчитал так, что Алисента до сих пор от меня шарахается. И правильно: коли ребёнок без надобности, доверьтесь тому, кто гораздо лучше справляется с воспитанием — благо, у меня самого двое дочерей вдобавок к спиногрызам Рейниры. И с тех пор талантливый и на редкость смышленый малый проводил со мной больше времени. Безусловно,  до этой абсурдной игры престолов, которая велась с рождения на свет «долгожданного наследника»; сейчас же всё усложнилось. Вот и служат нам верой и правдой тайные ходы, а через несколько дней необходимость в них вообще отпадёт. Это единственная новость, благодаря которой ещё хочется жить в прогнившем мире.

Как бы не сойти с ума в полной темноте Кутается в волосах больной голос мой, больной голос мой, больной голос мой.

Как бы не сойти с ума в этой комнате, Как бы не сойти с ума в полной темноте,

Кутается в волосах сорванный голос мой, сорванный голос мой, этот голос мой.

Как бы не сойти с ума в этой комнате, Как бы не сойти с ума в полной темноте, Кутается в волосах сорванный голос мой, сорванный голос мой, Сорванный голос мой...

From the author Эймонду редко снились воспоминания, и он старался избегать этого: подсознание подкидывало леденящие душу картины. Сегодняшний день стал исключением — видимо, ввиду того, что сзади обнимали мощные руки родного человека, который, между прочим, и пригрезился. О, если бы Одноглазый умел рисовать, то под кроватью скопилась бы целая серия портретов на вышеуказанную тему! Для иного смертного тот вечер никакой эмоциональной нагрузки бы не нёс, и всё-таки наш герой запечатлел его в своей памяти во всех подробностях. Вот слуги вытирают его и заворачивают в халат; вот он исследует своё отражение, надеясь узреть храбреца, чей «автограф» мечтает заполучить пол-Вестероса; вот раздаётся стук в дверь. Крайне раздражённый субъект топает отпирать, как вдруг сердце ухает вниз: по ту сторону застыл его кумир, его идеал, его воздух и свет. — Д-добрый в-вечер, — заикаясь, здоровается пылкий воздыхатель. — Уж год с четвертью миновал с тех пор, как мы... — Прислоненный к губам тонкий перст призывает умолкнуть и впиться взглядом в пересёкшую порог фигуру. — Ты восхитителен, — чуть ли не по-звериному урчит тень и на мгновение отвлекается, чтобы запереть помещение. А затем их уста исполняют настолько бешеный танец страсти, что оба его участника горят и плавятся изнутри. Руки старшего Таргариена меж тем свободно путешествуют по бархату, в который облачено тело дражайшего родственника, чтобы по завершении поцелуя издевательски медленно избавить его от мешающей принадлежности гардероба. По коже обнажённого джентльмена гурьбой побежали крупные мурашки. Прежде всего потому, что сейчас раздели не только его бренную оболочку, но и душу, местами испещрённую уродливыми шрамами. Замечая состояние партнёра, организатор действа-гейства прищуривается и опускается на колени, нисколько не унижаясь. Наоборот, даже подчёркивает собственный статус, безмолвно заявляя о том, что его права неотъемлемы, и, во свидетельство, оставляет по пути множество меток, отбирая у других самцов шанс на обладание таким бриллиантом. Посему вскоре изящная шея, быстро вздымающаяся грудная клетка, узкие бёдра и паховая область покрываются следами всех мастей. Серьёзно, инициатор слишком долго воздерживался, слишком упорно искал того, с кем незазорно слиться воедино. — Тише, мой мальчик... Тише, радость моя, — растроганно шепчет он в ухо гортанно стонущего племянника и вбирает в себя его напряжённый член, посасывая и облизывая, чем принуждает опереться на стул. — Ах, любимый! — восклицает младший принц и откидывает голову назад, пытаясь уцепиться за разум, затопленный волнами блаженства. Альфе, в свою очередь, не терпится ещё порезвиться; он играет с мошонкой, дразнит языком яички, методично водит по стволу вверх-вниз, и так по кругу, покуда уже не совсем девственник не деморализован и не выведен из строя. Довольный подведёнными итогами, Деймон плюхается на постель и утягивает его за собой, после чего подталкивает к изголовью постели, располагаясь между длинных, стройных ног. Сжатое колечко мышц не реагирует на трепетные прикосновения, и оттого на помощь приходят увещевания: — Ну чего ты, мой сладкий? Я ведь не та б***ина. Пожалуйста, откройся мне. Братоубийца выдыхает и расслабляется, доверяя дяде, который смазывает анальное отверстие собственной слюной вперемешку с естественной смазкой, обильно стекающей на живот. Таким образом, во многом благодаря консенсусу, им удаётся добиться желаемого. Триумфально ухмыляясь, властелин Королевской Гавани сбрасывает одеяния, переворачивает более пассивную личность на живот и придвигает к себе так, что белобрысая голова утыкается в подушку, а задница гордо приподнимается. Смачно шлёпнув по ней, ловелас всея округи понемногу начинает проникать внутрь, вследствие чего его партнёр сдавленно охает и вцепляется в шёлковые простыни. Лже-монарх (под каким углом посмотреть) замирает и прикладывается к гибкой спине губами, тогда как руки его успокаивающе поглаживают чужую грудь и теребят горошинки сосков, побуждая любовника пролепетать что-то и выгнуться дугой в смиренной мольбе о продолжении. Изумлённый резкой переменой мачо мало-помалу наращивает темп, и они одновременно проваливаются куда-то под натиском райского наслаждения... — Милый, что с тобой? — звучит обеспокоенный голос. — Ты о чём? — Ты так стонал... Я подумал, что тебе снится какая-то дрянь. Бледное лицо внезапно залила краска стыда, стоило блондину пошевелиться и наткнуться на вязкую субстанцию между ляжек. — Всё в порядке, котёнок? — интересуется его господин. Молчавший до этого индивидуум неожиданно уткнулся в его грудь и разрыдался. — Боги, да что произошло? — иначе формулирует вопрос мужчина, как вдруг вляпывается во что-то липкое. Поднося пальцы ближе к лицу, он разражается хохотом. — Тут нет ничего смешного, — вредничает расстроенный Эймонд, однако собеседник его уже не слушает: нервы сдали. — Право слово, с тобой не соскучишься, — бормочет отсмеявшийся Дей и целует спутника жизни. — Сейчас вытру тебя, чудо. — Хорошо, что под рукой оказывается всё необходимое. — Вот так лучше, мой маленький, — воркует он, нежно касаясь чувствительной кожи. — А сейчас одеваемся и уматываем отсюда к чертям собачьим. — Куда же? — В мои владения, конечно, — фыркает кавалер, укутывая фаворита во всё тёплое. — Я позабочусь о том, чтобы твоего исчезновения не обнаружили. — В полумраке блеснул пузырёк. — Нескольких капель этого зелья дурманят лучше любого алкоголя. Одолжил у Алис. — А где она, кстати? Дверь скрипнула, являя им вышеназванную особу. — Я здесь, господа. — Отлично! Я скоро вернусь, не теряйте. Ведьма кивнула, сопровождая нового клиента к карете, запряжённой четвёркой породистых коней. — В Вашем положении летать не рекомендуется, — опережает она Его Высочество. — Ясно. Я вот что хотел спросить... Вы сами откуда? — Вам лучше осведомиться у Вашего благоверного, — лаконично отвечает травница. Эймонд не успевает добавить что-то, так как замечает знакомый силуэт. Их компания чинно усаживается на пурпурные подушки, а кучер стегает животных, увозя триумвират за тридевять земель.

***

«Чтобы научить людей любить справедливость, надо показать им результаты несправедливости»

© Адам Смит