Какие сны видел Змеиный Бог в Разломе и какие он видеть не хотел

      Свет божественной молнии озаряет тьму Разлома — какая честь.       Глаза Орочи отражают этот белый, мерцающий по краям отсвет, будто глаза кошек или других ночных хищных животных. При виде Сусаноо зрачки сужаются и становятся подобными щелкам.       — Сам господин генерал посетил меня, неужели прошел целый год?       От яркого света все змеи расползаются по углам, будто тени, раздаются возмущенное шипение и шорох чешуи, царапающей каменный пол. Лишь только сам их бог и хозяин остается сидеть на прежнем месте: на гладко обтесанном камне, будто по нему водили наждачной бумагой или чьим-то массивным телом, едва-едва касаясь пола кончиками пальцев ног и сложив на коленях ладони — поза прилежная и нейтральная, безопасная.       — А нет, прошло даже больше года.       От Сусаноо пахнет летней грозой и дождем, ветром с примесью гортензий. В реальном мире, который Орочи, будучи пленником, не может увидеть, наступил цую — сезон дождей. Мир утонул под стаккато ливневых капель, но даже дождь не может быть настолько громким, чтобы его можно было услышать в Разломе.       К счастью, у Орочи, как и у всех змей, очень тонкий нюх.       — Что, ты пришел посмотреть, не сошел ли я здесь с ума окончательно? Вроде на стены пока не бросаюсь, — улыбка Орочи подобна блеску лезвия, острая и мимолетная.       Легкомысленная. Беззаботная. Лишь скука свербит на подкорке, острое ощущение скуки, и Орочи знает, кто ее должен развеять.       Сусаноо, который по обыкновению спускается в Разлом прямиком из чертогов Такамагахары, кладет на грязный пол «гостинцы» — какая щедрость — и с неизменно нейтральным выражением лица поднимает перед собой руки, демонстрируя отсутствие оружия.       — Ямата-но Орочи.       — Да-да, это я, Сусаноо.       Орочи улыбается. Его будто не волнуют ни его положение грешника и осужденного, ни неоднозначные отношения между ним и «господином генералом». Который был как раз тем, кто привел приговор в исполнение.       — Ты опоздал, поэтому, чтобы искупить свою вину, должен задержаться. Мне было очень скучно из-за тебя.       — Это твое наказание, а не отпуск, Змеиный Бог, — генерал Божественной Армии скрещивает на груди руки и смотрит с легким раздражением, которое оппоненту слишком часто удается в нем вызвать.       Хотя Бог Казни в глазах многих и слывет жесткой и холодной личностью, на самом деле у него по-юношески вспыльчивый характер. Конечно, остывает он столь же быстро, как и вспыхивает, но факт остается фактом. Змеиный Бог всегда находил это забавным и провоцирующим.       Орочи игнорирует слова Сусаноо полностью, улыбка не сходит с его лица.       — Я хочу знать, какие хайку [1] рассказывали в Идзумо в этом году, любуясь цветением гортензий.       

***

      Все на Такамагахаре знали, что Змеиный Бог любит цветущую вишню, и одновременно мало кто придавал этому особое значение.       Орочи уже не помнит, когда в последний раз в мире праздновался его день: тот особый день раз в году, который есть у каждого более-менее значимого бога, когда все молитвы обращены лишь к одним ушам, а дары способны потешить самое капризное самолюбие. Змеи — животные, которые мало вызывают симпатию. У них нет ни забавных ушей, ни красивой шерсти, ни мягких животов.       Смертные, которые используют змеиный яд в целительстве, как правило, просят помощи у Змеиного Бога, когда их пациенты уже безнадежны. И соответственно отдают дань уважения своему «покровителю» не в роскошных храмах, а в темных комнатах и на полях битвы. Там, где смерть витает в воздухе, сладкий запах благовоний лишь добавляет чувство тошнотворности.       У Орочи никогда и не было храмов. Те немногочисленные сооружения, которые условно можно обозначить подобным словом и которые он еще может вспомнить — ушли вместе с эпохой древних богов и их собственных алтарей. Сейчас и от тех, и от других скорее всего не осталось даже пыли. Разница между Змеиным Богом и эпохой прошлого была лишь в том, что Орочи не стремился уйти на покой. Зачем? Ему слишком нравилась жизнь.       И ни раньше, ни потом никто не клал на его алтарь цветы.       А на самом деле он любил не только вишню, хотя и испытывал к ней явную благосклонность.       И слива поздней зимой, и глицинии во время расцвета весны, и гортензии в душном мареве лета, и хризантемы посреди золота осени…       Наверное, ему просто давно уже стоило признать, что ему нравится смотреть, как сменяется жизнь. Смерть не пугала его никогда. Как смерть может пугать того, кто родился в Эфирном Море? Он не благоговел перед ней и не опускал взгляда, не чувствовал грусти или сожаления, жизнь шла круг за кругом, и за ней просто хотелось наблюдать.       Кроме того, в каждый «цветочный сезон» можно попробовать то, что, к сожалению, нельзя попробовать в остальные. Сладости, напитки, развлечения, эмоции… Поэтому для Змеиного Бога есть бесспорный плюс в том, чтобы любить все сезоны года.       Но в последнее время он ловит себя на том, гортензии нравятся ему почти так же сильно, как и вишня…       

***

      Когда Орочи все-таки поддается злости и бросается на стены — это некрасиво, уродливо и покрывает его белоснежную чешую липкой темной кровью.       История о том, как Змеиный Бог пытался вырваться на свободу из Разлома в первые годы после заточения станет уроком для будущих поколений и страшной сказкой, которую матери будут рассказывать детям на ночь. Именно из-за той неистовой ярости бывшего лидера Злых Богов, которая сотрясала саму землю, на ней появились и печати, и целый город, возведенный на его «могиле».       Как дикое раненое животное, бьющееся в агонии.       Кровь темная, потому что ее не разглядеть. Нынешнее тело Орочи — покалеченная форма его настоящего облика, кровь которого была такой темной и сияющей, как само Эфирное Море со всем водоворотом звезд, вселенных и альтернативных реальностей в его водах.       Сейчас кровь Орочи — красная. По крайней мере разум стойко ассоциирует ее с красным. Как у человека. У нее железный запах и медный вкус, который на языке отдает разложением.       Запекшаяся и свернувшаяся кровь в темном Разломе — пахнет отвратительно. У смертных такое красивое нутро и такое малоприятное содержимое.       И здесь холодно. В этом месте темно и тихо. Когда он бился о стены своим змеиным телом, то звук был очень глухим и слабым. Поэтому Орочи бился снова и снова, пытаясь сделать его громче, даже когда разбил себе голову, а сама попытка вырваться стала бесполезной. Магические печати, пронизавшие стены его тюрьмы, были последним, что он ощутил из внешнего мира… Дождь не смог пробиться, а это электрическое чувство смогло…       Стало еще тише.       В животе обожгло липким и темным чувством, похожим на ненависть.       

***

      — Меня подводит чутье, или твой нынешний приход случился слишком скоро?       Эмоция, которая безошибочно угадывается в шипящих змеиных интонациях — злость.       Почему бы Орочи не злиться при виде своего Палача, благодаря которому он и оказался в Разломе? И который еще и регулярно приходит к нему «в гости», как напоминание о том, что было и чего не будет.       Неуважительный наглый щенок.       Змеиный Бог родился вместе с небом и землей. На самом деле даже намного раньше, но это мало кому интересные в этом мире подробности.       Когда Ямата-но Орочи стоял посреди Божественной Тюрьмы на груде костей, а его шею и руки сковывали кандалы, он был полон божественного величия и в самом деле похож на того, кто может в любой момент взойти на трон и занять его.       Сидящий посреди Разлома Змеиный Бог, казалось бы, в тех же условиях, но его стать изрядно потрепалась, как полы его одежды. Блеск чешуи и волос померк — в царящей в этом месте непроглядной темноте их не разглядеть. Как и незабываемого цвета фиолетовых глаз, которые при ярком солнечном свете имеют свойство становиться розоватыми, как вишневые лепестки.       Сусаноо так много раз любовался ими в прошлом, он точно знает, на что они похожи.       — Что такое, господин генерал, ты испытываешь жалость к этому бедному заключенному? Или тебя замучила совесть?       Разлом — это темное и узкое место. Змеиный Бог очень быстро отказывается от своей настоящей формы в нем, чтобы чувствовать себя хоть немного менее скованным. Когда он в змеином облике, то стены будто сдавливают ребра. Это болезненное и откровенно неприятное чувство — Орочи искренне желает, чтобы Сусаноо ощутил его на себе лично.       — Что ты мне принес? — Орочи опускает ноги на пол и встает с камня.       В белом электрическом освещении, исходящем от Сусаноо, хорошо видно, насколько здесь грязный пол. Куски скальной породы усыпают и без того крайне тесное пространство — под змеиным брюхом они ощущаются особенно неприятно, даже если чешуя Змеиного Бога очень прочная и гибкая.       Орочи ловко огибает каждое препятствие, земля под голыми ногами холодная — он этого уже не замечает, — влажная, покрытая кое-где мхом и запекшейся кровью. Запах соответствующий.       Когда Сусаноо видит все это — на его лице появляется неудобное выражение. Оно едким, щекочущим жаром отдается в груди Орочи. Он без утайки злорадно изгибает кончики губ. Ямочки на щеках немного зудят, десна ноют от желания открыть рот и зашипеть.       Ах, этот голос…       — Сакурамоти, которые тебе нравятся. Из кондитерской лавки в Мукодзиме [2]. И… одежда. Я подумал, что ты захочешь переодеться, — под недоверчивым взглядом Орочи на лице Сусаноо все-таки проступает смущение, он откашливается и неуклюже поднимает практично упакованный для транспортировки наряд с пола, разворачивая его и демонстрируя Змеиному Богу бело-зеленую ткань. — Я попросил Орихимэ сшить их, они прочные и устойчивы к грязи, ты сможешь…       «…не тратить свои и без того ограниченные силы на то, чтобы поддерживать себя в чистоте», — остается невысказанным вслух, но очень отчетливо повисает в воздухе.       Сусаноо замолкает, мнется на месте, теряя все обретенное красноречие, в конце концов неловко опускает руки.       Орочи смотрит с недоверчивым весельем.       Проходит минута тишины. Две.       — Убирайся. Пошел отсюда вон, Сусаноо!       

***

      Считал ли Змеиный Бог, что сам заслужил свое нынешнее положение? Нет, не считал.       Он искренне верил в свободу воли и выбора. Хаотичный мир, полный возможностей… Орочи представлял себе идеальный мир, как дерево со множеством ответвлений-путей, вокруг которого змеиный хвост мог бы обвиваться, змеиное брюхо ­­— неспешно скользить, а их хозяин — просто наблюдать за событиями с интересом. Это не было изящной игрой с его стороны или потворствованием своему эго.       Не существует никакого противостояния добра и зла.       Закон один. Правым признается тот, кто победил.       Тот, кто прославился в истории как герой, либо оказался обременен этой ношей по чужой воле, попытался соответствовать и в конце концов сломался, либо никогда не стремился «стать героем», просто его желания совпали с желаниями большинства.       Тьма родилась раньше света.       А звук — раньше тишины.       Лицемерная Богиня Солнца так боялась сказать миру правду о его природе, что готова была допустить войну. Сперва это забавляло Орочи, потом начало вызывать недоумение, позже — превратилось в брезгливое пренебрежение. Сейчас он злится. Мысль о лицемерно молчащем Солнце так обжигает грудь гневом, что зубы скрипят.       Когда вопрос задан — даже молчание может стать ответом. Только мало кто это понимает.       

***

      Змеиный Бог думает, что пережил бы постоянное ощущение холода в Разломе, если бы слышал.       

***

      Или видел.       

***

      Или если бы с ним кто-то остался.       

***

      — В самом деле, Сусаноо, чего ты пытаешься добиться этими «встречами»? Не говори, что тебе так плохо спится по ночам без меня.       — Я просто проверяю тебя.       — Боишься, что я убегу? — Орочи расставляет руки в стороны и демонстрирует весь свой довольно жалкий вид. Его поддерживаемые божественной силой одежды и правда поистрепались. Орочи только и делает, что спит, но спит плохо и отрывисто — сон похожий на мучительную дрему. Ему мешают твердость камня, запах гнили от собственной крови, ощущение грязи на теле и несвобода.       Если у него не получилось выбраться в лучшем состоянии, то едва ли получится это сейчас.       На стойком лице Сусаноо как всегда трудно что-то прочитать.       — Нет, но я хочу убедиться…       — В чем, господин генерал? — привычное обращение звучит преувеличенно веселым.       Хмурая складка между чужих бровей становится отчетливее, а взгляд тяжелее.       — Убедиться в твоем… состоянии, — Сусаноо заканчивает предложение осторожно, будто не уверен до конца, какое слово будет уместнее подобрать в данной ситуации, и будто подначки Змеиного Бога не в силах вывести его из равновесия. — Ты никогда не проявлял себя как асоциальное существо.       Может ли быть так, что Орочи теряет хватку? Он щелкает языком. Надо же, какая досада.       Сусаноо говорит с ним, как с одним из своих чудовищных любимцев. Которых старательно выращивает, а потом чувствует ответственность. В его глазах все просто: хороших зверей нужно поощрять, а плохих наказывать, но наказание не должно быть чрезмерным, потому что зверь может вопреки стремлению воспитать его наоборот одичать и отбиться от рук.       Орочи дергает плечом и вновь щелкает кончиком языка, раздраженный.       — Ты что, совсем идиот? Как ты это видишь в своих глазах? Я просижу здесь целую вечность, подчиняясь приказу твоей любимой хозяйки, а ты будешь эту самую вечность таскаться ко мне по расписанию, чтобы скрасить компанию?       С каждым произнесенным словом Орочи чувствует все большее недоумение и отвращение. Сусаноо сам понимает главное слабое место в своих размышлениях?       Что он подсознательно считает наказание Орочи чрезмерным, чтобы просто оставить его гнить в этой дыре навечно.       — Ты сам посадил меня сюда. Если хотел, чтобы я чувствовал себя хорошо, то не надо было брать в руки Амэ-но Хабакири.       Рука невольно ложится на грудь: под потрепанной тканью когда-то роскошного и светлого одеяния золотистый шрам откликается в ответ на мысли о нем неприятным жгучим покалыванием. Он болит постоянно, ноет, как плохо зажившая рана. Хотя почему «как»? Именно таким он и является. Оставленное внутри лезвие царапает зазубренные края души Змеиного Бога, которая была сломана.       — Это справедливое наказание, Злой Бог, — мимолетная растерянность на лице Бога Казни сменяется тем строгим и праведным выражением, которое Орочи всегда с момента их знакомства стремился с него стереть. — Ты совершил преступление, и поэтому Богиня-Императрица вынесла тебе приговор, а я его исполнил…       — Справедливый приговор? — Орочи дергает уголком губ. — Поэтому совесть не дает тебе покоя?       — Мне не нужно перечислять твои грехи снова, ты и сам их знаешь.       Ну разве это не образцовая картинка? Такой «сыновний», преданный и целеустремленный Бог Казни. Его не сломили ни вид собственной божественности на весах, ни осуждение в голосах богов, которые свидетельствовали тому, как чаша весов перевесила Зеркало Ята, символизируя тяжесть «греха» Сусаноо. Конечно, ведь один из «трех божественных детей» всегда был объектом для осуждения и плохой молвы — Орочи много слышал о дне, когда Сусаноо родился.       В своем сердце Орочи смеется — смех без радости, он полон чувств, которым Змеиный Бог пока не нашел названия, но эти чувства остужают обжигающий гнев в животе до чего-то более спокойного, ощущающегося в конце концов пустым, как скорлупа от яйца.       Орочи хочет, чтобы Сусаноо ушел. Раньше он сам контролировал их встречи и бегал за Сусаноо, а теперь не может избавиться от этой собаки.       — Я освободил Шесть Злых Богов из Божественной Тюрьмы и отпустил их в мир делать то, что им вздумается. Столько войн, смертей и разрушений, устроенных людьми, с которых сняли чуть-чуть ответственности… — Орочи осекает сам себя, когда видит, как челюсть Сусаноо напрягается, сегодня Орочи вовсе не настроен спорить о семантике. — Только скажи мне, Сусаноо, где они сейчас, когда все закончилось? Заперты по отдельным Царствам, подальше от этого мира? При этом в их руках целые личные площадки для игр, чтобы в свое удовольствие развлекаться с любыми жизнями, которые на них появятся. О, что за изощренное наказание. Сусаноо, ты задумывался, что за судьба ждет эти Царства?       Один простой закон.       Созидание неискоренимо — распад неизбежен.       Но значит, верен и обратный порядок вещей.       Орочи нравится, как расширяются зрачки в глазах Сусаноо, когда тот слышит то, что не хочет слышать. Но не может игнорировать, потому что собственная мораль не позволяет ему слишком сильно падать в самоотрицание. Орочи всегда нравилось видеть именно эту картинку перед собой, он хотел быть тем, кто приносит Сусаноо «плод истины», но сейчас это чувство не дает должного удовлетворения и ощущения победы.       — А где же я, Сусаноо? Почему-то только меня приговорили к казни. Твоя драгоценная солнцеликая госпожа отказалась уничтожить части самой себя. Как забавно и нелицемерно, — Орочи не смеется. — Разрушить божественность Змеиного Бога, уничтожить его тело, сломать его душу… Так звучал приговор? — Орочи по очереди касается своего лба, потом губ, а в конце груди. — Не видеть зла, не слышать зла, не говорить со злом [3]… Су-са-ноо. Ты правда хорошо спишь по ночам?       — … — Бог Казни молчит.       Уголки губ Орочи дергаются, чувство удовлетворения потихоньку все-таки приходит к нему.       — Ах, вот оно что… Ты все-таки не безнадежен.       

***

      С тех пор, как покинул Эфирное Море, Орочи всегда отдавал предпочтение человеческой форме, но сейчас ему некомфортно.       Быть богом в смертном обличии и быть смертным — это разные вещи.       По сути он все еще бог, но в нынешнем состоянии так слаб, что едва ли способен на что-то грандиозное. Он учится накапливать силу по чуть-чуть, но затем срывается и бездумно расходует ее, когда в порыве глупой самонадеянности вновь пытается разбить своим телом стены тюрьмы.       После он мучительно заживляет все нанесенные собственноручно раны.       Он хочет свернуться — глубокий животный инстинкт спрятаться и зализать раны, — но полноценное змеиное тело и так едва помещается между узких стен. Он принимает полузмеиный облик, в сотни раз более компактный, обворачивает вокруг себя хвост в несколько колец и сжимает, а потом вспоминает, что Сусаноо может появиться в любой момент без предупреждения, и возвращает ноги обратно.       Человеческая форма требует одновременно и слишком много энергии, и слишком мало.       Орочи пробует накапливать силу снова.       

***

      За гневом следует «сделка с совестью». Раз уж Сусаноо мучается от чувства вины, то почему бы Орочи не выгадать из своего положения все возможные привилегии?       Он сбрасывает старую одежду, будто кожу — она падает на пол и расползается тенями, растворяясь в углах. Наряд, принесенный Сусаноо, в самом деле невероятно искусен. Орочи узнает руку Орихимэ. Изделия Небесной Ткачихи пользуются уважением у многих богов, хотя есть и те, кто считает их ниже своего достоинства.       Глупо. Орочи всегда ставил мастерство выше происхождения.       Девушка-дух, ткущая на берегу Амоногавы, могла бы быть одной из детей Цукиеми, но родилась вне Лунного Моря. Вопреки расхожему мнению, Бог Пророчеств Такамагахары лишь наблюдает за звездами, а не владеет ими целиком.       Ткань переливается даже в темноте Разлома, будто в нее вплетены те самые звезды. Живые и равнодушные к тому, что под ними. Рукава длинные, Орочи подносит запястье близко-близко к глазам и всматривается в тихое мерцание. Сусаноо и правда невероятно глуп, зачем Орочи такой наряд в тюрьме?       — Тебе идет зеленый цвет, — это особый талант Сусаноо, говорить комплименты с абсолютно ровным выражением лица.       — Думаешь? — Орочи на пробу взмахивает рукавом и вертится перед своим «гостем». Он полностью игнорирует, как Сусаноо ерзает и морщится, пока его запястья сжимают и скручивают созданные из теней змеи.       Кое-кто неуместно порывался помочь с облачением, поэтому Орочи помог в свою очередь поумерить его пыл.       Тот присутствовал и когда Орочи раздевался, и когда медленно, вдумчиво натягивал слой за слоем новых одеяний. Тяжелый неподвижный взгляд ощущался на всем теле: на шее, на спине, на руках и ногах. Орочи это никак не смущало, даже наоборот. Но у него нет желания развлекаться с генералом Божественной Армии каким-либо из более «близких» способов.       Когда-то в стенах Божественной Тюрьмы глубоко и лично обиженный на него Бог Казни отказался от любых попыток соблазнить его.       А сейчас уже сам Змеиный Бог не горит энтузиазмом, даже когда его немезида заметно поубавила в своей обиде. Поэтому Сусаноо скован. И даже когда тот успешно избавляется от пут, разрывая бедных эфемерных змеек как ленточки для волос, то расстояние между ними все равно остается в несколько метров.       Вместо этого Орочи с интересом перебирает оставшиеся гостинцы.       В прошлый раз Орочи сказал, что хочет самых сладких персиков. Плоды, которые Сусаноо принес ему, тают во рту и сбегают липким соком по пальцам.

***

      На следующее «свидание» Сусаноо готовит ему ёкан с начинкой из каштанов и приносит в Разлом запахи прелой листвы и свежевспаханной после сбора урожая почвы.       Так как Змеиный Бог начинает просить у него самые разные вещи, то ритм появлений Бога Казни сбивается: он приходит то в один сезон, то в другой. Если бы не змеиное обоняние, Орочи, разумеется, никогда бы и не заметил таких перемен.

***

      В Разломе невероятно скучно. Орочи не хватает возможности размять ноги и обойти несколько миль пешком, даже если зачастую он хитрит, используя собственных змей для передвижения, чтобы не уставать.       Но иногда приятно пройтись по старинке, ощущая под ногами устойчивую землю, а на лице — переменчивый ветер.       В реальном мире жизнь протекает стремительно — сезон за сезоном. И именно Сусаноо помогает Змеиному Богу следить за ними. Это знание на короткое мгновение вновь возвращает ему любовь к жизни.

***

      Воспоминание о весне — сладкое, легкое и легкомысленное, как влюбленность смертных, которую Орочи считает несерьезной, глупой и обременительной.       Сакурамоти в исполнении Бога Казни, разумеется, великолепны: расплываются по языку невероятной нежной сладостью. Как и ботамоти. Только у последних вкус куда более насыщенный и текстурный, пудра из соевых бобов еще надолго оставляет во рту воспоминание о сладком десерте. За веками встает образ цветущей вишни, вызывая острое чувство ностальгии. Запах пионов настолько сильный, что после ухода Сусаноо еще надолго остается чувство, что Орочи сможет найти эти цветы распустившимися в Разломе, если хорошенько поищет.

***

      В порыве благостного расположения духа Орочи просит Сусаноо принести ему книги.       — Ты ведь не сможешь их прочитать.       

***

      Когда Сусаноо нет, то Орочи не может разглядеть даже кончики собственных пальцев.

***

      …в следующий раз он просит бумагу и кисть с чернилами.       — … — Сусаноо смотрит на него.

***

      Желание свернуться и обвернуть себя хвостом становится таким сильным, что Орочи не слышит и не реагирует, пока не остается один.

***

      Маленькие аккуратные пирожки в форме кленовых листков — мандзю. У них вкус пшеничной муки и терпкой пасты адзуки — от Сусаноо пахнет костром, на котором он их готовил в довольно старомодном стиле. Бог Казни привык к костру, плоским камням в качестве посуды и собственноручно изготовленным из подручных материалов инструментам больше, чем к просторной обставленной кухне. Много лет назад Орочи путешествовал с ним вот так один или два раза, но походная жизнь не в его вкусе.

***

      Сусаноо — самый интересный из всех богов. Почему? Орочи не глуп, ему несвойственно обманывать самого себя. В прошлом он ловил себя на этой мысли столько раз и все равно не смог найти причину, что есть в Сусаноо, что его привлекает.       Почему-то у Орочи так и не получается обижаться на него долго.       За тысячи лет знакомства они ругались и мирились бесчисленное количество раз, что это точно должно было породить не один и не два двусмысленных слуха даже среди смертных.

***

      У тайяки — вкус новогоднего фестиваля и громкого шумного мира смертных. Боги никогда не праздновали это событие настолько хорошо, на вкус Орочи, как смертные. Он посещал традиционные гуляния из года в год, как и другие праздники, фестивали, церемонии и прочее-прочее-прочее.       Засахаренный боярышник на палочке ощущается как снег…       Как крупный, похожий на хлопья снег, медленно падающий в теплом свете праздничных фонарей. Орочи смотрит на эти фонари, поедая одну сладкую «бусину» за другой, некоторые из его змеек слишком любопытны для собственного блага: они то и дело норовят выглянуть, поэтому он заталкивает их обратно под теплую одежду.

***

      Орочи перестает просить Сусаноо приносить ему вещи.

***

      В следующий раз он вновь просыпается от острой уверенности, что где-то что-то шумит. Грохот настолько громкий, что безмолвие, воцаряющееся после пробуждения, в первое мгновение оглушает. «Первое мгновение» — по ощущениям и как минута, и как целая вечность.       Орочи сидит или лежит, а может, даже стоит, но вроде бы ощущение земли под собой не покидает его… Пальцы ложатся на затылок, скользят вверх, запутываются в волосах, тянут за корни, впиваются в скальп, царапают виски…       Обычно люди не слышат, насколько громко у них в голове. Шум крови, стук сердца… У людей в головах целый орган, помогающий им думать, трансформировать нематериальные проявления души в виде чувств и эмоций во что-то понятное и доступное для физического восприятия.       У людей вообще очень много недостатков.       Орочи ударяется головой о стену, но это делает «звук» хуже. Он одновременно и хочет его повторить, и заставить замолчать навсегда.

***

      Тем не менее он больше не повторяет…

***

      В Разломе очень скучно. В Разломе очень скучно. В Разломе очень скучно.       В Разломеоченьскучно. ВРазломеоченьскучно. Вразломеоченьскучновразломеоченьскучно. Вразломеоченьскучнооченьскучнооченьскучнооченьскучнооченьскучно.       Вразломеоченьшумношумношумношумношумношумно.       Шумношумношумношумношумно.

***

      …слишком часто.

***

      — Почему ты возвращаешься, Сусаноо?       Когда же началась их история?       «…Однажды Змеиный Бог отправился на прогулку в мир смертных, переодевшись в более скромный наряд и изменив внешность, и встретил там молодого генерала Божественной Армии, который только недавно занял свое место. Орочи не присутствовал на Такамагахаре, когда зал заседаний Аматэрасу был разрушен рождением нового бога (к сожалению, он бы хотел посмотреть). И не прятался вместе с другими богами (что за глупость это вообще была?), когда произошло то легендарное возвращение Сусаноо с Морских Равнин, которое боги до сих пор вспоминают с содроганием.       Что Сусаноо делал в мире смертных и куда шел, мало касалось Змеиного Бога, но в ту случайную встречу ему стало интересно. И он увязался следом…»       Звучит достаточно интересно, чтобы сложить из этой истории причудливую сказку вроде тех, что смертные так любят?       Зачем Орочи проявил любопытство? Стоило ли оно того, если оценивать прошлое взглядом пленника в Разломе?       Под руками Орочи раздается болезненный вздох, переходящий во всхлип, и влажное липкое дыхание гулко разносится по темным уголкам Разлома, освещенного лишь сиянием Бога Казни. Иногда кажется, что блеск его золотых татуировок может осветить мир не хуже солнца. По крайней мере мир Орочи они точно могут осветить.       — Хах… ннх…       Орочи опускает взгляд и слегка шевелит пальцами: они пронзают глазницу, кровь обволакивает кожу, теплая и красная. Пульсирующая обманчивым ощущением чужого пульса, который можно прощупать, если просунуть подушечки пальцев достаточно глубоко внутрь.       В следующий раз, когда Сусаноо спускается в Разлом, Орочи выкалывает ему глаза. Скорее сперва вдавливает внутрь, а потом методичное выскребает ногтями содержимое. Ярость, боль, желание причинить боль в ответ — смешиваются в тугой комок и, наконец, находят свой закономерный финал. Сколько сезонов прошло в человеческом мире? Десять? Двадцать? Сто? Сколько лет? Веков? Цветений вишни? Живот Орочи горит, в груди тесно, перед глазами пелена.       Он издает животные невнятные звуки.       Глазные яблоки хрупкие, их легко раздавить. «Поп», и лопаются как пузырьки. Орочи не знает, что там внутри. Ему неинтересно это сейчас. Хотя он всегда любил узнавать новое. Сейчас он просто хочет, чтобы Сусаноо ощутил хоть каплю того, на что похожа жизнь Змеиного Бога в Разломе.       Кровь брызжет на лицо Орочи, на грудь Сусаноо, на длинные шелковые рукава, которые сейчас очень мешаются, на светлые волосы, лишенные электрической силы. Кровь горячая, у нее тот же металлический привкус, человеческий. Внутренности мягкие.       И самое примечательное в этом то, что Бог Казни не сопротивляется.       И может, поэтому это действие не вызывает ни триумфа, ни сожаления. Мрачное удовлетворение есть, десны пульсируют, кончики клыков впиваются в рот изнутри…       — Я тебя ненавижу. Я так тебя ненавижу, Сусаноо. Зачем ты приходишь?       …но, когда Орочи открывает рот, его слова, злые и мрачные, звучат как всхлип. Слезы — столь же горячие и липкие, как кровь под ногтями — падают вниз на чужое лицо.       — Это ведь жестоко. Тебе мало было меня запереть? Почему ты продолжаешь причинять мне боль?       Змеиный Бог измеряет время по запахам, которые приносит с собой его Палач. Ему хочется верить, что тот приходит как можно чаще, хотя Сусаноо легко может вспомнить о пленнике Разлома и через год, и через десять лет — здесь, под землей, Орочи все равно не узнает.       На самом деле это жестоко. Будучи запертым, Орочи предпочел бы иметь меньше представления о том, как за пределами его тюрьмы сменяются день и ночь. Сколько прошло лунных циклов. И сколько раз солнце успело зайти и подняться вновь.       Ночь и тьма, которые он когда-то принес в этот мир, чтобы тот мог получить хоть минутку спокойствия от слепящего жара и неусыпного контроля Богини-Императрицы, превратились в наказание, которое отсчитывает дни заточения Змеиного Бога.       — Ямата-но Орочи… — голос Сусаноо хрипит под ним и булькает от крови, которая натекла ему в рот.       — Да-да, это я, — он все еще плачет, капли жирные, теплые и соленые, как любые человеческие слезы, и уродливые. Змеиный Бог никогда не плакал в своей жизни. Он совершенно уверен, что он уродливый плакса. Хорошо, что Сусаноо нечем сейчас смотреть.       Орочи сжимает пальцы, впиваясь длинными ногтями в мягкую сырую плоть, а потом убирает их. Одергивает длинный рукав одеяния, которое ему подарил Сусаноо. Творение Орихимэ действительно полностью себя оправдало: кровь, попавшая на роскошную ткань, не оставляет на ней ни следа.       Вместо этого Орочи кладет ладонь посреди груди Сусаноо и нажимает, выдавливая из нее задушенный стон. Сжимает пальцы в кулак и ударяет. Без силы, потому что у него нет особой силы сейчас. Но Сусаноо ведь тоже не вышел из их битвы во время Суда невредимым: его божественность все еще нежная, немного хрупкая и уязвимая. Поэтому, даже когда Орочи перестает мучать его, глаза заживают очень медленно. Можно рассмотреть, как срастаются ткани.       Если бы в Разломе было больше света.       Если бы змеи видели лучше, чем есть.       Если бы и без того плохому зрению Орочи не мешала пелена слез.       — Ты знаешь, что я предпочел бы убить тебя, — на лице Сусаноо видно сожаление, искреннее сожаление, от которого Орочи откровенно тошнит. Такой праведный, такой правильный, посмотрите на него.       — Но ты не можешь, Сусаноо. Так какой смысл приходить ко мне и бредить эту рану?       Сусаноо молчит.       Орочи смотрит на Сусаноо, и в его животе трепещет и царапает знакомое чувство. Какие фразы чаще всего звучали в адрес Сусаноо? Ах да, «этот жестокий бог будто зверь без привязи, он может напасть на любого из нас!». Ну и что, Орочи импонировало, насколько Сусаноо яркий, и он не боялся смерти.       Теперь Орочи гадает, пребывал бы он сейчас в лучшем или худшем положении, если бы не подался собственному любопытству?       — Я… пытался не приходить, — после минуты или вечности молчания голос Сусаноо звучит первым, все еще хриплый и болезненный. Орочи больше не бьет его в грудь, сжатый кулак лежит неподвижно, а потом и вовсе безвольно расправляется, когда Сусаноо поднимает ладонь и слепо нашаривает лицо Орочи.       — Как сквозь туман, вишневые цветы… — Сусаноо зачитывает, и сердце Орочи сжимается и опускается с каждым словом. — …На горных склонах раннею весною // Белеют вдалеке, // Так промелькнул и ты, // Но сердце все полно тобою…       В животе трепещет и царапает, будто бабочки порхают.       Орочи не нравится это чувство.       А Сусаноо уже не пахнет цветами. Он пахнет кровью и электричеством. Живой теплой плотью. Костями и сухожилиями. Какое сейчас время года за пределами Разлома? Неважно. Как бы Орочи ни смотрел и ни представлял, Сусаноо — единственное, что Змеиный Бог может видеть на дне Разлома.       Орочи больше не злится — это не приносит удовлетворения.       Орочи больше не плачет — это бессмысленная вещь, зачем люди ее придумали?       — Если сожалеешь о разлуке, // Значит, не прошла еще любовь… — он кладет пальцы на губы Сусаноо, проводит по ним ногтями, растирая кровь, они сухие, тонкие и очень теплые. Приложиться к ним своими ощущается простым и привычным — короткий, очень мимолетный поцелуй, больше похожий на прощание.       Они провели много времени вместе, пока Орочи все еще скрывал свое лицо. Молодой пылкий генерал и древний бог под маской слишком много знающего смертного. Сусаноо сказал, что он всегда знал, что это маска. И хотя ему потребовалось время, чтобы вычислить, кто именно под ней скрывается, он сделал это раньше, чем Орочи ему признался.       Стихи, рассказанные на вершине горы. Стихи, рассказанные под дождем. Стихи, рассказанные темной ночью наедине. Много-много стихов и еще больше времени вместе. Сусаноо был юным, целеустремленным и упрямым, и так легко велся на провокации. У Орочи был серебряный язык, слишком много цинизма и слишком мало почтения к законам, правилам и власти, и он так любил смотреть на мир…       В какой момент он начал больше смотреть на Сусаноо, чем вокруг себя?..       — Не приходи больше. Пожалуйста, не приходи. Сусаноо… Если ты действительно меня… Если тебе действительно не все равно, то перестань мучать меня и себя. Пока я сижу в Разломе, это не более, чем агония мотылька, который пытается сгореть в огне, но огонь даже не зажжен. У этой судьбы нет финала.       Пока он все еще заперт…

***

      Вроде бы Орочи слышал об этой концепции однажды: отрицание, гнев, торг, депрессия, смирение — пять стадий принятия неизбежного. А что дальше?       Дальше Орочи вырывается из Разлома; и яркость красок, чистота воздуха, громкость звуков, обилие запахов делают его таким больным, что это хорошо. Ему так больно, но он парит, голова кружится, но он хочет смеяться.       Истощенное тело — все еще ужасно похоже на смертное. Сейчас даже намного хуже, потому что ему пришлось оставить свою змеиную часть там — запертой в темноте Разлома. Когда ночью он закрывает глаза и позволяет себе спать, а не дремать, то ощущает запах сырости и гнили, чувствует, как узкие каменные стены больно сжимают грудь. Когда открывает глаза — он вновь может видеть живой мир перед глазами. Так что даже эта мнимая половинчатая свобода освежает, как глоток воздуха.       Было ли тяжело выбраться? Да, если бы Орочи смог ответить, сколько именно лет на это потребовалось. Без «регулярных» визитов Сусаноо он очень быстро потерял всякое ощущение времени. Но вместе с тем в мыслях поселилось спокойствие. Так что день, когда член клана Минамото обратился к нему в случайной молитве — стал первым, когда Орочи сдвинулся с места за целую вечность.       Печати истерлись от времени? Надо же.       И эти глупые смертные с отсутствующим инстинктом самосохранения лишь помогли им в конце концов ослабнуть. Надо же, людская жадность, оказывается, совсем не зависит ни от поколений, ни от культурного или технического развития.       Жалуется ли Орочи? Нет, не жалуется. Чужая глупость — не его забота.       В мире смертных опять — сезон цую. Орочи вдыхает свежий прохладный воздух, полный дождя, и коротко разворачивается вокруг оси, прорезая воздух длинными светло-зелеными рукавами. Наряд выглядит красивым и уместным посреди рыночной площади. Дождь пока лишь набирает силу, он еще не пошел стеной, поэтому среди прилавков бродит достаточно людей.       — Молодой господин, вы выглядите невыспавшимся. Не желаете глоток бодрящего напитка? — хозяин питейного заведения зазывает прямо с порога и предлагает испить сакэ.       — Спасибо, наоборот, я спал слишком долго.       Орочи прячет змей и сам встает на ноги, шагая по каменной плитке: деревянные сандалии издают задорное «стук-стук-стук», перемежаясь с не таким уж редким «плюх» по лужам. В сумке на поясе у него уже лежат несколько сладких десертов, купленных в местных лавках. И маленький томик «Собраний мириад листьев», нынче очень популярный по словам хозяйки книжной лавки — Орочи интересно, что успели написать смертные, пока его не было.       На языке тает первый запах только расцветающих гортензий: для большинства людей он еще совсем не заметен, но тонкий раздвоенный язык, едва коснувшись воздуха, улавливает его безошибочно. Как на одежде генерала, когда тот приносил его с собой.       Что это было за чувство? Змеиный Бог не знал раньше, что такое любовь, но он всегда хорошо разбирался в языке цветов.       Непостоянство, бессмертие, печаль, переменчивый ум, безнадежная любовь… Под ними скрывается любовь непроходящая и крепкие, как цепи, узы.       «Дождь-дождь, не прекращайся, пока гортензии полностью не зацветут», — так в это время года звучат молитвы под дождем.       Возле одного из уличных прилавков Орочи останавливается и рассматривает резные шкатулки и изящные зеркала, украшенные перламутром. Очень пожилая женщина, сморщенная и беззубо улыбающаяся так, что это невольно вызывает расположение в ответ, предлагает ему купить свой товар.       Взгляд Орочи привлекает амулет с изображением трех обезьян.       — Такому молодому господину не пристало гулять в одиночестве. Возьмите себе талисман, он защитит вас от зла.       Губы Орочи дергаются в улыбке. Может ли талисман от зла защитить того, кого называют «Злым Богом»? Или он должен защищать от него самого? Вдалеке, среди темных и провисающих туч, звучит гром. Орочи запрокидывает голову и легкомысленно машет рукой, приветствуя. Ах, Сусаноо, как много времени ему понадобится, чтобы узнать, что Орочи сбежал? Удивительно, что он все еще не здесь.       Орочи вешает талисман на место и доброжелательно слегка кланяется женщине, прежде чем отправиться дальше.       — «Не видеть зла, не слышать зла, не говорить зла»? Ах, вам стоит заменить этот оберег, очевидно, он не работает.       «Стук-стук-стук» по камням. Деревянные сандалии разносят гулкое «плюх» по округе, которая постепенно пустеет. Змейки одна за другой любопытно выглядывают из рукавов, и Орочи гладит их, в конце концов все-таки раскрывая над головой бумажный зонт. У него есть планы, которые он собирается исполнить прежде, чем его «сердце» нагонит его вновь. Интересно, какой будет их вторая первая встреча?       — Если сожалеешь о разлуке, // Значит, не прошла еще любовь, // Только знать хочу: когда навек уйдешь // Облаком в чужую даль, какие муки // Ты оставишь сердцу моему?