Tw Blood

Линия отсечения. Ночь в больнице была странным существом… не мёртвым, но будто бы не живым. Она не спала, не зевала, не выключала свет. Она шептала… Разное… Тонко, между стенами, по вентиляции, в отдалённом звоне капельницы на четвёртом этаже. И те, кто слышал предпочитали не спрашивали. Шёпот здесь не принадлежал никому, но одновременно принадлежал всем. Иногда он был про кровь, странным образом исчезнувшую со склада. Иногда — про буйного пациента, что умудрился напасть на двух врачей одновременно…про того, у кого глаза отражают свет не так, как у людей. Ночная смена вела себя настороженно. Больничные коридоры, которые днём жили изнурённой суетой, теперь казались бесконечными, и каждый шаг по ним был слишком громким. Охранник в вестибюле зевал в кулак, прятал взгляд. Санитарка, шмыгнувшая в процедурную, оглянулась дважды. А врачи, что остались на дежурство, предпочитали лишний раз не выходить из своего кабинета…или ординаторской. Иногда больница казалась живой, а иногда — той, что лишь притворяется таковой. Этой ночью палата 402 была тише других, ведь стены здесь умели слушать… Он лежал, не двигаясь. Смотрел в потолок, как будто там можно было что-то разглядеть, кроме сырой побелки и трещины, напоминающее что-то болезненное из своего темного прошлого. Хуа Чэн не спал. Ему было легче. Разговор состоялся всего несколько часов назад, но до сих пор не отпускал…не словами, а чем-то другим. Бывает ли такое, что то, что ты в себе отверг, вдруг принимает кто-то другой и от этого оно становится… менее чужим? Он не привык к принятию. Тем более — к принятию от тех, кто ему дорог. А потому это чувство лёгкости, неуверенного, почти незнакомого он не оттолкнул. Просто позволил ему быть. И он не спал уже несколько ночей хотя, впрочем, и не чувствовал, что нуждается в этом. Зачем? Если тело справлялось само: раны срастались, кровь насыщалась, пульс был стабилен. Но вот что-то внутри оставалось неподвижным… Да, ему было легче от разговора, но что то внутри все равно было неприятно. Он мог бы уйти и у него было достаточно сил для этого. Он знал, как. Знал, когда. Знал, кто из медперсонала забывает закрыть техническую дверь после полуночи, знал, в каком углу камеры гаснет сенсор, хотя последнее было ему не столь важно. И всё же — он оставался. Но насколько же нужно быть глупцом, чтобы добровольно и без видимых причин остаться на чужой территории? Но Хуа Чэн глупцом не являлся, прекрасно зная где находиться, он вел себя еще более настороженно и аккуратно. Но все же он тут. Остался. Ради доктора Се? Вполне возможно. Или потому что была причина иная, старая, будто оставленная кем-то в груди, как нож, который не убивает, но и не отпускает. А может… сразу три. Но одна…последняя — затаилась так глубоко, что он и сам не знал её имени. Он не произносил её вслух и даже мысленно обходил стороной. Но именно она отзывалась болью всякий раз, когда в чьих-то глазах он видел не ужас, а ненависть. Не страх. Отвращение. Потому что он выбрал. Давным-давно. Или… позволил выбору случиться. Хуа Чэн помнил ту ночь слишком отчётливо — как помнят не дату, а вкус воздуха, звук руки, хлопнувшей дверь, и шорох бинта, разматываемого с осторожностью. В тот вечер сидел на краешке кушетки, молча, напряжённо, будто ожидал подвоха. Уставший, голодный, побитый…но оно и понятно, ведь это был день, когда Се Лянь помог ему, спас от тучи злых и обиженных на что-то детей. Но в тот момент Хуа все еще не верил во все происходящее, ожидал самого худшего. Ведь все остальные вели себя так: спасут, накричат, бросят, хотя спасут в лучшем случае конечно… Но этот — не кричал. Се Лянь делал всё в тишине: промывал ссадины, осматривал ушибленную детскую щёку. Но как бы он не старался быть мягким и плавным, в силу своего юношеского любопытства из его уст все-таки вырвался резкий вопрос: — Тебе часто достаётся? — но в ответ его встретила лишь тишина, прерываемая лишь шорохом бинта. Металлический запах его крови, смешанный с антисептиком, висел в воздухе, заставляя вампира едва заметно поджимать губы. Будь его нос не сломан, он, возможно, шмыгнул бы им — но в тот момент даже безболезненное движение было роскошью. — Не потому что ты плохой, — будто бы себе продолжил Се. — Просто люди… люди не любят то, чего не понимают. И тишина снова повисла. Только запахи медикаментов, да скрип его стула. — Но ты ведь не хочешь быть, как они, верно? — вдруг сказал Се, осторожно, без нажима. — Не хочешь обижать тех, кто слабее. Даже если ты сильнее. Даже если ты… не как они. Он перевязал чужой локоть и поднял свой взгляд на него. Но их взгляды не встретились, ведь младший старательно избегал этого. — Есть и другой путь. Не обязательно быть монстром… Даже если мир называет тебя таким. Тогда Хуа ничего не ответил. Он молчал. Смотрел в стену, будто слова не дошли. Но именно эта фраза застряла где-то под сердцем. Как семя, которое прорастёт позже, в самой глубокой ночи. Третий путь… Осознанность. Не безумие охоты. Не страх перед собственной жаждой. А нечто срединное — как трещина между двумя мирами. Он не прятался. И не преследовал. Он просто существовал. И таких, как он, не прощали. «Ни с одной, ни, с другой стороны. Те, кто рвут глотки, называют нас предателями. А те, кто прячутся за белыми халатами, — чудовищами с изысканным вкусом.» — однажды сказал ему тот, кто знал. Более хитрыми. Более опасными. Потому что — думающими. Но кто же мог подумать, что на этом пути можно нажить себе одного большого, серьезного врага. В темноте потолок медленно размывался, будто выцветал. Он прикрыл глаза. Было чуть позже полуночи, и в коридоре кто-то снова шептался. Он слышал каждое слово, каждый вдох, но не хотел вдумываться. Не желал, слышать их противные голоса, их перешептывание и шиканье каждый раз, когда реакция на слова была слишком громкой. Но он все равно вслушивался, понимая, что в этом месте можно ожидать все что угодно. Ведь он добровольно находился в лапах своего врага. Временно. Полностью контролируя ситуацию. Зная, чьи нити туго натянуты под этим потолком, чьё влияние прячется в электронных картах доступа, в стерильных халатах, в слишком вежливых голосах. Он знал, чьи глаза смотрят сквозь камеры, где нет отражения. И всё же — остался. Потому что именно здесь… Именно здесь, среди белых стен, пахнущих страхом и формалином, жил один человек. Да, наверное, главная причина именно в нем. В том, кто когда-то предложил ему не спасение — а выбор. В том, кто однажды увидел в нём не «что», а «кто». В том, кто теперь сам не зная служил тем, чью кровь он когда-то помог остановить. Се Лянь работал на его врага. И разве это не иронично? Не по злому умыслу, не по глупости... просто потому, что так устроена человеческая жизнь: она легко вплетается в чужие механизмы, даже не подозревая, что вращает шестерёнки. Он был лишь одной из многих фигур — не пешкой, но и не тем, кто видит всю доску. Просто врач, просто часть системы. Слишком добрый, слишком уставший, слишком живой, и…скептичный чтобы задуматься, на кого на самом деле работает. Он не знал, что держит ключ от клетки. Не знал, что среди тех, кого наблюдают, тестируют, измеряют и регистрируют, может быть, есть тот самый мальчик, которого он когда-то вытащил из толпы с оскаленными зубами. Может быть. Но только если этот мальчик, ставший чудовищем, проиграет, если сдастся, если даст себя поймать окончательно. А Хуа Чэн не собирался проигрывать, ведь проигрыш означал исчезновение. Поглощение. Смерть не тела, а памяти. В любом случае, он не винил Се Ляня. Разве винят рассвет за то, что он взошёл над капканом? Разве можно обвинять в неведении того, кто когда-то стал первым, кто увидел тебя не с ужасом, а с сочувствием? Нет. Он просто ждал. Ждал шагов — лёгких, как всегда чуть запоздалых. Ждал взгляда рассеянного, но по-настоящему видящего. Ждал слов которых, быть может, не будет. И всё же продолжал ждать. И всё это время — помнил. А снаружи, за стеклом палаты, ночь уже окутывала город. Свет фонарей ломался в каплях дождя, улицы были пусты, и ветер был холодный, цепкий, срывал с рук зонты. Где-то вдалеке завыла собака. Где-то мигнул прожектор. А выше, над всем этим — на тёмной крыше одного из зданий, чуть поодаль от больничного комплекса, стояла фигура. Высокая. Прямая. Слишком прямая, чтобы быть случайной. Он вытер губы белоснежной салфеткой, и капля алого оставила на ней след. Глубокий, немного хрипловатый шепот с нотками насмешки прорезал эту тишину... —...Значит, всё-таки не ушёл. Отлично.