Сквозь свет и письма

Пелена сна потихоньку рассеивается – пора бы. Городок местами всё ещё окутан ей, но уже начинает просыпаться, уже начинает оживать и снова заливаться тихим гулом на главной площади и в торговых переулках, уже заполняется разговорами, звуками, шумом. Городок их совсем небольшой – что называется, провинциальный. Знают все друг друга, все дружат друг с другом, помогают. Это удобно – один никогда не останешься. Хотя, аль-Хайтаму иногда этого не понять – иногда кажется, что людям надо слишком много. Особенно в канун Рождества. Ещё одна открытка для вечно сонной и заспанной Лайлы, привычно сидевшей в библиотеке – ох, а она вообще оттуда вылезает? С тех пор, как она приехала к родным с учёбы на каникулы, её чаще встретишь именно там – Хайтам вообще тоже предпочёл бы отогреваться там – но уж точно не лёжа на кипе книг. Письмо Нилу – местной любимице благодаря её танцам и пению в хоре – аль-Хайтам слушал – не вслушивался. Он не был глубоко верующим человеком, но лишь для душевного спокойствия мог иногда зайти на службу. Рецепты для Мадам Фарузан, письмо от далёкой подруги для мечтательной Коллеи… Аль-Хайтам пересматривает список адресов и имевшейся почты, выдыхая облачко пара – эта зима ощущалась холодней предыдущих – а может ему просто казалось. Всё равно снега навалило много – и практически каждый житель расчищал дорожку к своему небольшому домику (а тут только такие и были), лавке. Чистили снег и у церкви, и на площади – пока было еще слишком раннее утро, но небо уже окрасила красивая заря. Аль-Хайтам щурится, убирая все в сумку, поскорее натягивая перчатки и оправляя уже присыпанный снегом плащ – крупные белые хлопья падали не прекращая. Холодно - солнце только-только начинало заливать своим ярким, но совершенно не греющим светом городок - и гасли фонари. Фонари погасли. — Утра доброго, сэр! — Хайтам замирает на пару секунд, а после поворачивается в сторону, обращая внимание на человека, позвавшего его. — Здравствуй, Кавех. Он кивает в ответ, подходя поближе и замечая, как ловко юноша управляется с фонарём, ещё заправляя его, а затем аккуратно закрывая и слезая с небольшой лесенки, на которой стоял до этого. Дыша паром и встряхивая головой, чтобы лишний, тоже присыпанный снежком волос не лез в глаза, Кавех улыбается. Пахнет от него как обычно маслом, чем-то жженым и даже тёплым – не так, как от обычных людей. — Как работа? Для меня не приходило ничего ещё? — он склоняет голову набок шустро снимая с рук замаслянные перчатки и скидывая их в рабочую сумку. Пальцы его на вид теплые, ещё не познавшие утреннего мороза, их обдало холодом. — В порядке всё, — Хайтам задерживает взгляд то на чужих руках, осыпанных красноватыми цыпками, то на розоватых от холода щеках. — Тебе пока ничего. Фонарщик лишь понимающе кивает, но тут же следом задаёт ещё вопрос, в то время как с его губ слетело маленькое облачко пара: — Сегодня пойдешь послушать хор? — Нет, — пусто отвечает аль-Хайтам. — В Сочельник? — Нет, Кавех, — Хайтам разворачивается и перепроверяет сумку – ещё несколько адресатов. Чем быстрее разнесёт всё, тем быстрее вернётся в тепло сортировать и принимать пришедшее. Оборачиваясь к блондину, он добавляет: — Я вряд ли вообще приду. Снег громко хрустит под ногами, падает крупными белыми хлопьями, кружится в воздухе в розовом свете едва восходящего солнца. Городок оживал, просыпался, и в церкви уже началась служба, в Воскресную школу спешили ребята, а на главной и торговой площадях скоро начнёт собираться народ. Считанные дни оставались до Рождества, каждый готовился, вот сегодня должны были привезти из леса и наряжать Рождественскую ёлку. Стоило поторапливаться – мёрзнуть не было особого желания. Если он поскорее расправится с работой на утро, то сможет забежать в библиотеку и даже почитать при дневном свете. Солнце восходило.

***

Сумерки сгущались рано зимой – как и должно быть по природе. Аль-Хайтам хмурится, смахивая с сумки налипший снег. Пробираясь через кучку игравших детей, он перепроверяет нужный адрес – кажется, последняя почта на сегодня – и снова это была открытка на Рождество. Темнота разбавлялась постепенно зажигаемыми фонарями – как раз на главной площади, неподалёку от церкви, оставались последние. Последний фонарь остался – у него ожидаемо возилась высокая фигура на лесенке. Кавех тщателен – это он замечает не в первый раз. Ни один фонарь в их городке – а Хайтам буквально каждый день обходит его весь по несколько раз – не остаётся в неисправном состоянии надолго. Это одна из многих вещей, которую в Кавехе ценил каждый житель – за которую Кавеха ценили и так любили, несмотря на то, что жил он тут совсем недавно, едва ли больше года. Откуда приехал, кем был, чьего рода – как дымкой окутано это знание. Возможно, он приехал с юга Британии, возможно был рождён в Новом Свете, полон идей свобод и искусства, возможно даже ещё откуда-нибудь, где уже предостаточно людей, способных осветить мрак ночи. Аль-Хайтам жмурится, чувствуя, как на ресницы налипают крупные хлопья снега и вмиг тают – все-таки, с человеческим теплом им не справиться. Да что там снегу – не всякое зло способно противостоять ему – это так удивляет и завораживает. Хайтам выдыхает облачко пара, топча снег и ладонью в теплой перчатке хлопает по сумке через плечо. Человеческое тепло способно противостоять самому холодному злу – но иногда просто теряется во тьме. Аль-Хайтам знает городок как свои пять пальцев – знает каждую улочку, каждый двор. Знает, кто ждёт писем с нетерпением, кто каждый раз благодарит его со слезами на глазах, получив очередную весточку, кто смотрит на конверт отчужденно. Письма – лучики света, они соединяют людей, не дают им потерять друг друга – и потерять себя. Так люди говорили о письмах – аль-Хайтам их просто доставлял. Снег хрустит и хрустит – Хайтам зачем-то снова подходит. — О, привет снова, — голос Кавеха громок, пробивается сквозь шум ветра. — Почта? Хайтам молчит, глядя то свет фонаря, то на лицо, мягчие черты которого он освещал. — Можно и так сказать. Сайно уже закончил с патрулем? — Да, — Кавех кивает, выдохнув облачко пара, и указывает на церковь. — Он сейчас на вечерней службе. Аль-Хайтам снова копошится в сумке, доставая оттуда запечатанный конверт. На белую бумагу падает снег, тут же тая и оставляя влажные пятна. — Ты же всё равно туда собираешься – передай ему, — добавляет он, тут же разворачиваясь – прямо как утром. Кавех чистыми руками берёт конверт – последний фонарь зажжён, а перчатки убраны в рабочую сумку – и аккуратно прячет под плащом. — А мне ещё ничего не было? — спрашивает опять он, слезая с лесенки и топча снег. — Нет, Кавех. Пока ещё нет, — разводит руками Хайтам в ответ. — А разве должно от кого-то прийти? — Ну там… — фонарщик мнётся. — От кого-нибудь. Кого-нибудь важного, например, близкого. И снова молчание – ветер завывает, поднимая снежную пыль. Письма – лучи, связи, нити тепла. Когда бабуля покинула его, он их перестал писать. Возможно, просто потому что больше было некому. — До встречи, — всё, что он говорит, разворачиваясь и слыша, как его опять окликают. — Так ты не пойдёшь? — Не пойду. Под вечер желание скрыться в доме росло в геометрической прогрессии – холод пронизывает насквозь, а ветер чуть ли с ног не сбивает. Миллионы маленьких снежинок больно впиваются в лицо острыми льдинками, обжигают лицо страшным морозом, гонят куда-то, пытаясь сбить с дороги домой. Аль-Хайтам, живя на самой окраине городка и проходя его вдоль и поперёк по сто раз на дню, в последний раз за сегодня пересекает главную площадь перед церковью. На площади уже поставлена пышная заснеженная ёлка – завтра скорее всего будут украшать. Из церкви струился теплый свет, и, подходя ближе, Хайтам цеплялся за обрывки пения, прерываемого завыванием ветра. Каждый год, каждую зиму, каждый декабрь – каждое Рождество – поют о том же. Поют, пишут, говорят. И в Новом Свете, и в Старом, и на севере, и на юге, и в Лондоне, и у них в городке. Аль-Хайтам задерживается у площади дольше, чем нужно – дольше, чем вообще должен. Оправляя капюшон и стряхивая с него снег, аль-Хайтам думает сейчас только о том, что завтра снова придётся маяться с почтой, завтра все будут наряжать свои дома, елки, ель на площади, завтра снова запоет хор. А затем наступит послезавтра, а затем и Рождество – и завтра, и послезавтра, и в Рождество аль-Хайтам будет смотреть как зажигаются и гасятся фонари.

***

В новый день аль-Хайтам встал слишком рано – ещё темно было, пришлось зажигать лампу. Выглядывая в окно, он к своему удивлению не увидел ничего, кроме непроглядной темноты и снежной бури, застилавшей всё за окном. Совсем темно – и от ещё вчера горевшего фонаря сейчас не исходило никакого света. Аль-Хайтам спешно одевается в тёплое, накидывая плащ и хватая сумку с зажженным фонарем, выбирается в самую непогоду – по крайней мере, так ему казалось. Непроглядная метель вперемешку с темнотой, едва пробиваемой зарей, рябила в хайтамовых глазах, и ориентироваться он мог лишь на свет собственного фонаря. Звон разбитого стекла проносится мимо него с тысячами снежинок – и на одном из столбов гаснет фонарь. Аль-Хайтам может видеть собственный густой пар, выходящий с каждым выдохом – и не знает, страшиться ему этого или нет. Ветер разбудил не только его своими разрушениями. По памяти Хайтам бредёт до главной площади, откуда буквально вчера смотрел на ель и церковь, едва в силах противостоять ветру. Точно – церковь. Замыленным взглядом он видит, как к знакомо-высокому зданию бредут другие жители, встречаемые кем-то у самых ворот церкви. Бабуля ему рассказывала, что в холодные зимние дни все собирались там, прячась от разбушевавшейся стихии. В церкви тепло всегда, светло. Всегда есть кров и помощь для тех, кому её получить не от кого. В церкви греют свечи, греет свет, греет человеческое тепло. — Аль-Хайтам! — знакомый голос кличет его, втаскивая в то самое тепло и обдавая им. Хайтам разлепляет глаза стряхивая налипший снег с одежды и наконец снимая капюшон. За несколько минут порозовевшие щеки колет тепло, смешиваясь с былым морозом. Это Кавех – всё тот же ясный и тёплый Кавех. Осматриваясь, Хайтам замечает, что многие горожане были разбужены метелью и теперь прятались в тепле церкви. — Как давно уже метёт? — снимая плащ и развешивая его рядом с чужими вещами, спрашивает аль-Хайтам. — По меньшей мере час. Ветер сильный, стекла в некоторых домах разбило, фонари тоже. Аль-Хайтам молча окидывает взглядом помещение. Запах благовоний успокаивал, а тусклый свет свечей не напрягал глаза. Кто-то сейчас пытался уснуть на лавке, кто-то читал молитвы, ребята и взрослые из хора напевали песни, известные им. Замечает Хайтам и своих товарищей – Тигнари, их городской лекарь, помогал отогреться недавно приведённому юноше, пока сам Сайно перечислял дома, откуда ещё не было ничего известно. Он и несколько добровольцев проверяли каждую улочку – нельзя было оставлять никого. Тепло струится по телу, а за окном светлеет – просто светлеет. Лучам солнца не пробиться сквозь снежные тучи, не одолеть их. Вместе со временем тлели надежды на то, что метель вообще может закончиться. Аль-Хайтам читал книгу, очень удачно забытую в сумке с собой – в церкви развлечений было не так уж много, особенно когда каждый пытался согреться. Под аккомпанемент церковного хора, распевающего рождественские песни, и пытавшихся вторить им жителей, Хайтам наблюдал за тем, как Кавех маялся со своим фонарём. Он все-таки оказался отважнее и специально, пока ещё было светло, добрался до дома, чтобы забрать инструменты. Сейчас, в процессе упорной работы, Хайтам уж слишком засмотрелся на Кавеха. И что он тут только забыл – аль-Хайтам всё понять не мог. Кавех, казалось, был каким-то феноменом, был чем-то, чего в природе ты никогда не найдешь – потому что его и быть не должно. Кавех целован самим солнцем – так говорили все. Мог ли Хайтам согласиться с ними – мог. Конечно мог, мог – и соглашался. Возможно, просто пока не признавал этого вслух. Возможно, за него просто говорил трепет собственного сердца – если оно вообще было. Кавех всегда работает с лицом, полным сосредоточенности. Его волосы до плеч, чуть вьющиеся и темнеющие ближе к концам, наполовину собраны в аккуратный пучок, рукава рубашки закатаны по самый локоть, демонстрируя сильные руки, пальцы сокрыты под темными перчатками – делают всё с точностью, будто бы и были для того созданы. Аль-Хайтам сидит неподалёку от Кавеха точно случайно. Рядом с ним же несколько ребят, увлечённо наблюдавшие за всём процессом и задававшие вопросы. — А чем это странным пахнет? — спрашивает Коллеи, оправляя подол платьица. — Керосин. Этот фонарь разбился из-за ветра, пока я добирался сюда, и он утёк, — аль-Хайтам невольно тоже прислушивается к объяснениям Кавеха. — Запах очень резкий, да? Вот это он и есть. Керосин помогает огню в лампе гореть дольше. Замолкает и поглядывает в окно, не видя ничего, кроме непрерывно валившего снега, ничего кроме ветра, яростно кружившего белоснежные хлопья. И будто бы в нём надежда ещё теплилась, не гасла так быстро и скоро. Внимание отвлек шум у входа – вернулись Сайно с другими жителями, обходившими весь город. Засыпанные снегом, они оставляют одежду сушиться и бредут к огню – только Сайно встречает объятия с Тигнари, долго пряча нос в изгибе чужой шеи и греясь. Человеческое тепло всё же вряд ли чем заменишь – в этом преимущество не быть одному. Аль-Хайтам мог бы в своей же голове начать рассуждать о том, преимущество ли это, если б его внимание не завлекли чужие слова. — Ещё несколько улиц осталось, но сил на них явно нет, — мотает головой Сайно. — Тем более уже смеркается, и метель не утихает. — Придётся пережидать здесь. Но для начала стоит собрать тут всех, — Тигнари вздыхает, отпуская возлюбленного и откидывая взглядом его и едва пришедших с ним мужчин. Слышится возня, и Кавех поднимается на ноги, привлекая к себе внимание: — Я смогу. У меня сил достаточно, и я к холодам привык, — он отряхивается и поглядывает на аль-Хайтама, пока в карминовых глазах мелькает надежда. — Пока ещё не стемнело, мы с аль-Хайтамом сможем обойти оставшиеся дома – мы же город наизусть знаем. Тихий гул одобрения прошёлся среди горожан, и Кавех слабо заулыбался, оборачиваясь к почтальону. — Пока не стемнело, надо ехать за помощью, — Хайтам хмурится, накидывая плащ и поднимая с пола свой фонарь. — Пока у нас есть силы и хоть какое-то пропитание – пока не поздно. — А свои? У нас же ещё по меньшей мере несколько человек сейчас находятся у себя в домах – а метель не утихает, как видишь, — Кавех весь выпрямился, указывая на окно. Теперь до этого спокойное сосредоточенное лицо искривило непонимание. — Нужно сначала убедиться, что все в порядке и безопасности, а потом уже… — А потом, скорее всего, будет уже слишком поздно, — непонятный всполох жара ударил Хайтама в самую грудь – он упрямо хмурится. — Но надо держаться вместе! Не пойдёшь же ты один. — Но ты не собираешься идти со мной – а больше и некому. Не пойдёшь? Кавех молчит в ответ, оглядываясь на Сайно с Тигнари и других, уже порядком уставших жителей, тяжело вздыхая – в итоге берёт список непроверенных домов. Аль-Хайтам, впрочем, заставлять его не вправе. Пока окончательно не стемнело, он одевается теплее, надевает перчатки и зажигает свой фонарь – наравне с Кавехом. Странный трепет поселился у него в груди – то ли от голосов хора, несмотря ни на что, продолжавших тянуть строки песен, известных ему с детства, то ли от Кавеха. Просто от Кавеха – а что это значит, Хайтаму и самому хотелось бы знать. — Пожелай мне удачи, — прерывает он вновь неловкую тишину, глядя то на свой фонарь, то на теплые карминовые глаза. Он не знал, стоило ли обижаться на глухое молчание в ответ и отведённый в сторону взгляд. Ждать чего-то было бессмысленно – особенно сейчас, пока каждая минута при свете тусклого солнца на счету. Свет аль-Хайтама не благословил.

***

Возможно, аль-Хайтам преувеличивал способности человеческого тела – и тепла. Из всего ужаса, творившегося перед глазами, он мог развидеть лишь фонарь в собственной руке, огонь в котором колыхал сильный ветер. Аль-Хайтам может и страшился – только если совсем немного. Ступая в сумрачную метель, он всё же надеялся вернуться, надеялся оказаться в любимцах у фортуны, надеялся не потерять свет. Ориентироваться в такую разбушевавшуюся метель непросто, особенно когда рыхлый от мороза снег сбивает с ног, особенно когда остро врезается в лицо, оседая на ресницах и укалывая кожу щек, особенно когда спустя чуть больше полумили у него уже не чувствуются руки под перчатками, а ноги ватные. Аль-Хайтам думает о тепле, думает о доме, о том, что возможно, если его и потеряют, то не настолько велик будет этот удар – его не по кому наносить. Из всех родных он помнил лишь бабулю, которой вот уже сколько лет не было с ним – а открытки и письма слать больше некому. Письма – это свет во мраке тьмы, это фонари – они соединяют людей, не дают им потерять друг друга – не дают потерять себя. Свет – аль-Хайтам старается выкинуть из головы мысль о том, что с Кавехом поблизости было бы легче. Нужно держаться вместе – с Кавехом, наверное, стоило бы. Может, потому что Кавех и сам бы не оставил. Может, потому что Кавех тоже никому не пишет – и ему никто тоже. Может, не связанный нитями света ни с кем, Кавех именно поэтому в каждый закат солнца даёт его другим. Хайтам судорожно вздыхает – он кажется уже бредит. Сквозь завывание ветра слышится гулкий звон – и вмиг становится темно. В нос ударяет резкий запах – аль-Хайтам уже не в силах даже осознать что-либо. Он плетётся так недолго – тело всё тяжелее и тяжелее, а буря всё усиливается. Он определённо точно бредит – думает о том, что на самом деле, Кавех сам по себе является светом в сумраке.

***

Аль-Хайтам не понимает, реальность ли всё им увиденное, или сон, в который он всё летит и летит, погружаясь во мрак. В сознании предстают образы города, фонари, мелькают друзья, знакомые, мелькают те, кого он, казалось, даже и не знал. Мелькает то церковь изнутри, то мутные лица, то его собственный дом – и Кавех. Кавех, смотревший на него со взглядом, полным волнения и заботы, Кавех, чаще всех мелькавший в кадрах сна. — Наконец-то, — облегченно вздыхает он, и аль-Хайтам даже глаза распахивает шире – так неожиданно для него было слышать это не сквозь пелену сна. Оглядываясь, он с облегчением понимает, что находится у себя дома – пытается восстановить цепочку событий в голове, но она рушится, стоит вновь услышать слегка хриплый, но всё такой же мягкий и тихий голос. — По крайней мере выглядишь лучше, — подмечает Кавех, присаживаясь на край кровати и мимолетно касается пальцами чужой руки. Очень интересно – в глазах аль-Хайтама одновременно мешаются спокойствие и не полное понимание всей ситуации. Кавех указывает лишь на фонарь на подоконнике, находящийся в процессе починки. — Тебя спасло то, что он разбился. Иначе я бы тебя и не отыскал. Более-менее придя в себя, Хайтам улавливает запах керосина – в памяти всплывают ещё фрагменты, потихоньку восстанавливающие события. Да, точно. — А ты искал? Кавех молчит, а аль-Хайтаму приходит ещё одно из многих его пониманий – у Кавеха всё читается в красивых карминовых глазах – будто они и есть ещё одним маленькие, яркие, тёплые фонари. — Прости меня, — губы поджимаются в тонкую полоску. — Мне стоило пойти за тобой сразу. Аль-Хайтам глаз стыдливо не опускает – вглядывается в кавеховские, и сам того не замечая, переплетая собственные пальцы с чужими, ощущая подушечками каждую мелкую царапинку. Ему тоже хочется попросить прощения – не знает только как – и поэтому просто смотрит на Кавеха в надежде, что в его собственных глазах тоже всё читалось. — Как долго я спал? — Около суток, — вздыхает блондин, неловко отводя взгляд, но руку не убирая. — Тебе так-то – ещё раз, заметь – повезло, что обошлось всё легко. Аль-Хайтам молчит – опять или снова? Позволяет Кавеху мимолетно погладить щеку, будто бы в этом нет ничего такого. В голове проносится мысль о том, что может иногда держаться вместе – действительно не так маловажно. О том, что может иногда на дно писать кому-то письма – и от кого-то их получать. Что может иногда человеское тепло должно источаться от кого-нибудь ещё – от кого губы трогает улыбка, от которого в сердце трепет, от которого пунцовым румянцем покрываются щеки. Что может иногда нужен свет не только фонаря или лампы в своём доме – что может иногда дом – не просто помещение. Аль-Хайтам тоже взгляд отводит – глядит то на покрывало, то на тарелку утренней каши, от которой ещё шёл едва заметный пар, то в окно, за которым аккуратными хлопьями тихо падал снег и виднелись заснеженные деревья и улицы. Виднелись. — Метель утихла? — Вчера утром ещё, — Кавех будто из оцепенения выходит, неловко убирая руку от чужой щеки и вздыхая. — Мы там потихоньку всё меняем. В паре домов только осталось стекла поменять. Ну и там украсить всё успеть до вечера хотя бы надо… — Сегодня Сочельник? — Да, — опять кивает фонарщик, нехотя поднимаясь. — А ёлка на площади до сих пор не украшена, да и сами дома и площадь… В общем, работы много. — Он опять мнётся и указывает на тарелку каши. — Ты поешь, пока теплая. Днём ещё может зайдёт Тигнари тебя проверить. И я вечером забегу, как зажгу фонари и отбуду на службе. Поправляйся. Аль-Хайтам опомнился только когда Кавех, накинув плащ, ушёл из дома. Хайтам впрочем даже рад – это лишняя возможность хотя бы чуть-чуть прибраться в доме. Убраться в кухоньке, сложить вещи, привести в порядок почтовую сумку. Особенно шкаф – он очень давно его не перебирал – а там наверняка ещё были книги, взятые в библиотеке ещё бог знает когда – Мадам Фарузан, благо, продолжает делать ему поблажки. Удивительно – там даже остались книжки с его детства – зачем-то он решил перевезти их с собой. Может, если привести их в достойный вид, то и в библиотеку можно будет отдать – будет что ребятам почитать. Из одной выпадает что-то – наверное, страница. Конечно, сколько им лет-то, и сколько они пережили – неудивительно, что… Это не была просто страница. Аль-Хайтам откладывает книгу в сторону и поднимает с пола упавшую бумагу. Открытка. Красивая рождественская открытка, такие ещё лет десять назад можно было купить в любой торговой лавке перед Рождеством. Удивительно, что её Хайтам тоже не потерял. Её ему купила бабуля – она так любила подписывать и отправлять открытки. Аль-Хайтам в последние дни доставлял много открыток. Эту сохранил по совету бабули – чтобы потом отправить тому, кто заслуживает всех тёплых слов, которые только можно в ней написать. Аль-Хайтам достаёт чернильницу с пером и присаживается за стол в тесной кухне.

***

Мягкий желтоватый свет заливает лицо Кавеха – он улыбается, закрывая фонарь и выдыхая облачко пара куда-то в небо. Жмурится от снежинок, мягко летевших к земле и застилавших очередным слоем все дороги и крыши домов, все деревья и столбы. Он окидывает взглядом красивую елку на площади – её старательно наряжали практически все горожане. Глядя на починенные часы на столбе напротив, Кавех вздыхает, снова улыбаясь. Стоило бы поторопиться, если ему не хотелось опоздать – он даже специально в Сочельник решил надеть свой самый красивый плащ – нужно же было выглядеть прилично. Кавех любил Сочельник. В Сочельник снег падал волшебно-красиво. В Сочельник фонари горели ярче обычного. В Сочельник дети как никогда спешили в церковь. В Сочельник сбывались самые сокровенные мечты – те, что сердце хранит внутри с особым теплом. В Сочельник свет в сумраке был ярче. — Кавех, — блондин вздрагивает, как его окликает знакомый голос – и скинув перчатки, слезает с лесенки, удивлённо глядя на подошедшего аль-Хайтама. Он тоже выглядел наряднее обычного – а покрытая снежной россыпью макушка и розовые щеки с кончиком носа заставляли улыбнуться. А аль-Хайтам – аль-Хайтам тоже улыбался. — Ты чего вышел? — заботу в кавеховском голосе не скроет ничто. — Я же говорил, что зайду к тебе потом. Тигнари разве не говорил, что тебе ещё стоит побыть в тепле? — Заносил в библиотеку книги, вот тебя заметил. Службы ещё не было? — Нет, я вот как раз только с работой закончил… — фонарщик открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но его прерывает аль-Хайтам, начавший копошиться в сумке. — Ах, да, я пока шёл… Представляешь, — Хайтам смеётся тихо, протягивая Кавеху небольшую, красиво расписанную картонку. — С почты. Аль-Хайтам надеется, что его руки трясутся от мороза, а не от трепета сердца. Кавех аккуратно берёт в чистые руки открытку – а в глазах мелькает блеск детской радости. И в этот момент аль-Хайтам окончательно убеждается – Кавех есть свет. Как зажигается огонёк в карминовых глазах, как золотистей становятся волосы, как расцветает улыбка и содрогается чужая грудная клетка – это в Сочельник свет становится ярче. — Тут не написан отправитель, — Кавех обращается к Хайтаму, что уже развернулся. — Бывает, ничего не поделаешь, — пожимает тот в ответ плечами, медленно зашагав к церкви и обернувшись. — Идешь? “Письма – это свет во мраке тьмы, это фонари – они соединяют людей, не дают им потерять друг друга – не дают потерять себя.”