Разговор со счастьем

— Нет... Нет, мам, не получится, — Серёжа неловко почесал затылок и заметно поджал губы, вслушиваясь в мамин нелёгкий вздох. Стыд ударил по голове. — Работа, заботы, ага. Концерт у нас скоро совсем, квартирники... Ну, да, прямо на январских. На всех. Я постараюсь найти время, но... Прости, наверное в этом году не выйдет. Ну не вздыхай так тяжело, — взгляд его опустился на собранные сумки и мяукающую в переноске кошку. — как будто последний Новый Год. — Серёжа, ну как же так! — трагично вздохнула мама, явно попутно причитая что-то себе под нос — Серёжа толком не разбирал. — Ты совсем себя не бережёшь, работаешь и работаешь! Так нельзя, ты даже не можешь к родителям на Новый год приехать. Горошко потер переносицу и тяжело цокнул. Коротко посмотрел на часы и скривился: уже почти девять, а ехать ему ой как далеко, самое время выходить. Он более удобно взял телефон в руке, стряхнул с вешалки куртку и одеваясь протянул в трубку: — Мне очень жаль, прости. Да, такой я трудоголик, но ты же знаешь, что больше некому. Я очень постараюсь приехать как будет время, хорошо? Подарков вам зато побогаче куплю. — Серëженька, нам главное, чтобы ты приехал, — вздохнула женщина уже более смиренно — с сыном она спорить конечно и не собиралась, но не могла не повздыхать печально из-за того, что тот совсем себя не бережёт. Ломовая лошадь. — Но поступай как знаешь. Всегда тебя ждём и любим. — И я вас. Пока, — ласково улыбнулся парень и дождавшись ответного «целую», прекратил звонок. Смиренно и длинно вздохнул. Врать конечно занятие то ещё... Но его «игра» всё продолжалась, ибо врать ему нужно было не только перед мамой. Он хорошо подготовился — написал небольшие сообщения для каждого человека, которому хоть что-то может от него понадобится. Для каждого придумал свою отговорку — для кого-то он уехал в другую страну отдыхать, для кого-то зашивался от подготовки к концертам, а ещё конечно снимался чуть ли не в сотне за раз новых проектах. «...у меня будут очень бурные новогодние праздники», — написал он кому-то и усмехнулся. Очень бурные, ага. — Ну что, Китти, — весело заулыбался Горошко, взяв переноску в руки. Быстро накинул небольшой рюкзак на плечо и оглянулся на пустую и какую-то оттого не уютную квартиру. На миг как-то задумался и весь потемнел... Но вовремя встряхнул головой и полез в карман за ключами, пока кошка в переноске вновь мяукнула. — поедем в путешествие с тобой, мой добрый друг. *** — Милок, скажи мне — ты точно никого не приведешь сюда? — бабулечка лет семидесяти пяти в платочке в весёлый цветочек с явными сединами, что выглядывали из под него, остановилась где-то посередине большой комнаты (или скорее всего дома? Насколько Серёжа понял здесь нет никаких стен, одна сплошная комната, только кухня печкой отгорожена) и почти театрально погразила пальцем, глядя на него уж больно недоверчиво. — Точно, Антонина Ивановна, — Горошко обаятельно улыбнулся, подходя поближе. — Смотри мне, не то я вас, молодых, знаю! — она пожевала губы и начала почти причитать. — Снимут дом на одного, а потом водят всех друзей, знакомых, девок вызывают, пьют и вещи портят. А у меня тут мебель ещё советская, антиквар! — «антиквар» протянула как-то особо гордо, почти гаркнув это слово. Серёжа невольно заулыбался — мимика у бабулечки такая приятная, загляденье. Он осторожно опустил ладонь на её плечо, наклонился, чтобы она лучше его видела. Второй рукой указал за себя, на Китти, которая принялась обнюхивать необычное убранство. — Антонина Ивановна, мне никто кроме моей кошки и не нужен. Да и телефона даже с собой нет, чтобы кого-то позвать, так что... — А вот это правильно, правильно! — прервала она его, резко пошагав куда-то в сторону. — Телефоны ваши — зла рассадник и хорошо, что без него приехал! Хоть голова не попухнет. «Это уж точно», — внутри себя согласился Горошко и кивнул, прошагав за хозяйкой дома. — Ладно уж, Серёжа, думаю ты мальчик разумный. Разумный же? — Серёжа учтиво кивнул. — Приличный. Дом мой сохранишь в том же виде в котором ты его впервые увидал. Кошечка смотри, чтоб мебель не подрала и не обоссала ничего. Никого не води... А так — всем пользуйся. — Я ещё уточнить хотел, — Серёжа кивнул на окно, что открывало вид на огород. — Воду брать из колодца, да? — Да-да, — резво ответила бабулечка и указала пальцем в окно. — В колодце вёдрами натаскаешь, можешь даже баню затопить. Баня у меня хорошая, ещё муж мой покойный строил, на совесть сделал. Веники там же есть, попаришься и всяка хворь выйдет, — женщина обошла его кругом и поковыляла до выхода из дома, всё причитая что-то не то Серёже не то сама себе. — Если что вопросы какие — ты у сельских поспрашивай, ответят обязательно. У нас тут все пенсионеры дружные, помогут чем смогут. — Да думаю со всем справлюсь, — чуть усмехнулся Горошко, прыснув через побелевшие губы. Они оба остановились у выхода и покуда Антонина Ивановна шарила по карманам, Серёжа оглядывался по сторонам, смотрел на аккуратненькие шторки в кружеве — чистом-чистом, по ощущениям каком-то хрустящем; белый-белый потолок, только недавно покрашенный, а ещё аккуратную паутинку где-то в углу. Она заставила внутри себя хихикнуть: домик явно чистый и ухоженный, но всё равно старенький, поэтому и паутинка выглядит как-то даже и подходяще. — Ну, держи, Серёжа, — передала она ему в руки ключи так, словно это что-то торжественное. Но Серёжа спорить не стал, чуть вытянул шею и прикрыл глаза, взяв ключи в руку. — Отдохни хорошенько от суеты. — Вам тоже хорошего отдыха. — Спасибо, спасибо, — улыбнулась бабушка и шагнула за порог, где её почти сразу под руку взяла внучка — приятная девушка лет двадцати. Она кивнула Серёже и будто игриво подмигнула, осторожно спуская родственницу по ступенькам крыльца. Горошко лишь неловко отвёл глаза и спешно закрыл дверь в дом, глянул в окно, выходившее на двор, где стояла машина родственников Антонины и наблюдал за тем, как машина постепенно выруливает из двора и уезжает куда-то далеко, теряясь в сугробах, которые доходили почти до окон дома — благо, его всё же не так давно чистили, но уже намело опять. «Ну лишь бы дверь не замело. Туалет то на улице», — иронично посмеялся парень, отходя наконец от окна к небольшому скрипучему дивану и от души плюхнулся на него. Почти сразу к нему подбежала чуть пуганная новым местом Китти и продолжая озираться по сторонам, заурчала, гладясь об хозяина. — Как тебе, Кить? — ласково спросил парень, поглаживая кошку между ушей. Не дожидаясь ответа он устроил голову на подушке, потупил в потолок и вздохнул. — Мне вот нравится. Тихо, снег по окна. Красотища-а. Серёжа был собой непомерно доволен. Сладко тянулось в голове одно слово «получилось». Конечно, был ещё риск того, что кто-то из его друзей позвонит к примеру его родственникам, начнут выспрашивать о том где же бедовый Горошко... Но парень всё же надеется, что такого не будет. Хотя даже если и будет узнает он о том лишь после того как вернётся. А до этого ещё полно времени. Изначально идея уехать далеко-далеко, где никто не найдёт, казалась чем-то слишком нереальным. Ну, как так можно сделать, учитывая то сколько всего от него зависит? Но он и сам не заметил как плавно начал готовить почву к этому событию ещё с ноября — освобождать график, чаще говорить о своём «отпуске» или наоборот, о множестве работы. И в итоге всё получилось. Действительно получилось — Серёжа снял целый домик в Московской области, в каком-то совсем небольшом селе в котором его никто вроде и не знает. По крайней мере пока никто не пустил слух о том, что сам Сергей Горошко приехал в какую-то глушь, отдохнуть! Но наверное и не пустят — пенсионеры навряд ли о нём что-то знают. О всех этих сложностях Горошко предпочитает не вспоминать — спасибо, хватило. Он сюда приехал исключительно ради того, чтобы забыть обо всём и обо всех и побыть в одиночестве. В прошлом году в это время он был на морях, грел кости и встречал Новый год в компании друзей рядом с пальмой. А в этом вот будет встречать один вместе с любимой кошкой, бутылкой шампанского, гитарой и батоном хлеба. А ещё стареньким шипящим телевизором, который показывает первые пять каналов. «Тридцать первого тут только шампанское открыть, посмотреть «Иронию судьбы» и спать лечь. Мечта», — подумал он с заметной улыбкой и поближе притянул Китти, что сонная начала уже зевать. Конечно, погода вон какая морозная — кошке самое время поспать. — Ты отдыхай, а я пока похожу тут, осмотрюсь, хорошо? — сказал он уже сворачивающейся в клубок кошке, пока та лишь махнула хвостом. Горошко слегка улыбнулся и кивнув пошёл к выходу. Схватил с вешалки куртку и натянув наспех шапку поскорее поспешил выйти из дома — хотелось обойти двор и особенно сильно сходить в лес. Серёже сказали, что сейчас, из-за снега, он похож на детскую сказку. Увидеть это чудо своими глазами и побродить в тишине, наедине со своими мыслями, очень и очень хотелось. *** В лесу никого, только едва заметные протоптанные и уже порядком занесённые снегом дорожки. Серёжа шагает по ним и пыхтит чуть ли не как ëж — надо было конечно поехать не в кроссовках, потому что теперь у него модные снежные валенки на ноги липнут. Зато красиво, тут не поспоришь. А ещё тихо-тихо, ничего кроме ветра не слышно, разве что лай собак с села, да и тот глухой, негромкий. Серёжа запрокидывает голову и идёт, чуть покруживая, глядя на заснеженные высокие сосны, которые из-за белых шапок аж нагибаются. Улыбка сама собой тянется, довольно жжёт щеки. Спокойно наконец-то в полной мере, никаких тяжёлых мыслей, ответственности и задач. Конечно где-то ещё за спиной у него остаётся вина, что он вот так всё бросил, но... Оно же наверно того стоит? И Серёжа ведь в самом деле заслужил это? Просто не думать ни о чем, не быть посреди толп людей, не думать о том, что могло быть и чего нет, не грустить из-за близких (или уже не особо) людей? Последние пару лет, аккурат после выпуска из университета и выхода «Грома», прошли очень сумбурно. Серёжа всегда особенно ощущал этот сумбур под конец года, когда начинал думать в перспективе о том, как он провёл очередной свой год. Было так много хорошего, прекрасного и чудесного, было грустное и печальное, но встречая Новый год и провожая старый Серёжа всегда был рядом с каким-то людьми. Хорошими и по истине родными — с друзьями, родственниками, с любимыми. Но какой-то момент такое коллективное счастье начало... Не то, чтобы надоедать, но как-то обесцениваться. Всё это походило на постоянный белый шум — какие-то люди, громкость, крики, очень яркий и открытый позитив. И всё упиралось в то, что вокруг него постоянно были люди, много людей, разных. А он себя всё равно одиноко ощущал. Стоял посреди всех, танцевал, орал песни и поздравления, веселился и выглядел в лицах других очень счастливо, пока внутри понимал — он себя не так чувствует, он продолжает играть, работать. Всё просто смешалось. И личное и публичное, люди перестали быть чем-то искренним, перестали быть такой уж частью его, а эмоции превратились во что-то очень типичное. Как будто прописанные сценарием, но не что-то его лично. Конечно он хотел с этим разобраться, начать жить также как и раньше — любить по настоящему, ощущать радость и грусть, а не играть, радоваться людям, а не принимать их как обыденность. Но с кем это обсудить, как поделиться? Кто бы вообще мог его понять? Можно было и, наверное, даже надо было сходить к психологу. Обговорить это всё, получить обратную связь, советы, в конце концов просто высказаться. Но Серёжа не захотел ждать, понял, что этот путь слишком долгий и выбрал другой — короткий. Взял и сбежал от всех туда, где не найдут. Просто побыть с самим собой. Понять почему всё... Вот так. Прожить какой-то другой Новый год, а не ставший уже привычным и приевшимся наконец. «Ой, вот будто ты буддийский монах в поисках просвещения. Налакаешься же шампанского и проспишь все январские», — иронично кольнул внутренний голос и Горошко повёл плечами: ну, не поспоришь, но прелесть в этом тоже неплохая. Ходить по лесу без телефона — тоже та ещё прелесть. Серёжа так много заглядывается буквально на всё подряд, разглядывает, дышит и носом и ртом морозный воздух и идёт-идёт-идёт, слушая как под ногами разносится такой приятный хруст снега. Он идёт бесцельно, просто чтобы посмотреть и в какой-то момент выходит на какую-то будто полянку с которой открывается вид на весь лес. Внизу, под ногами, несильный, но достаточно резкий склон и Горошко усмехается про себя. Вот же классно-то будет с него покатиться, да? — Ай блять! — вскрикивает парень, когда в секунду он ведёт ногой вперёд и, видимо, сворачивает её, летя кубарем по склону вниз, собирая своей спиной всякие ухабы и неровности, ойкая каждый раз. Ну, конечно... *** «Боже, хоть бы не сдох, только отпуск начался», — подумал Серёжа, когда наконец остановился и свалился куда-то на землю, распластавшись, так и не решаясь открыть глаза. Тело ещё слегка болело, но сильнее ныло горло — как всегда наорался птеродактилем пока летел вниз. Всех ворон попугал. В целом, несмотря на то, что он так кубарем полетел и почти стал снеговиком (теперь снег забился не только в кроссовки, но и за воротник и в рот, и на волосы, и вообще везде), ничего плохого не произошло. Лежит молодой человек посреди леса, пластом на снегу. Снежных ангелов может делает? И что, что почти тридцатник скоро... Горошко думает, что уже надо бы вставать, но подвернутая нога начинает ныть и он заметно кривит лицо — молодец, навернулся в первые часы отпуска. Теперь точно будет сидеть в компании бутылки и орать песни, дрынькая гитаркой. Только бы ещё до дома доползти. — Эй! У вас всё в порядке? — послышался мужской голос откуда-то справа. «Вот блин. Разорался так, что люди появились», — подумал Горошко, продолжая держать глаза закрытыми и никак не двигаться. Видимо, решив, что тактика «замри» на этом неизвестном человеке сработает. Но конечно не сработало, потому что парень всё отчётливее начал слышать звук приближающихся к нему лыж. — Ой. Серёга? — явно шокированно просипели над ним. Серёжа с испугу даже не смог сдержать сиплое «блять» и раскрыл глаза, наблюдая за тем, как Дима, мать его, Чеботарёв беспокойно и совершенно ничего не понимая, глядит на него. — И тебе привет, — не зная, что ответь, протянул он и сел в снегу, глядя на мужчину снизу-вверх. Тот был в спортивном костюме, шапке и специальных очках. Боже, хоть бы он тут был не по работе, не то сейчас другие коллеги-актеры и съëмочные группы рядом совсем не нужны. Дима так-то тоже не нужен, но уж теперь куда его деть! Мужчина протянул ему руку и Горошко не думая взял её, встал на ноги и проскулил из-за того, что нога напомнила о себе. Чеботарёв хмуро наклонил голову, глянув на ступни парня и поддерживающе взял за плечо, чтобы тот если что не грохнулся обратно в сугроб. — Подвернул? — Похоже. Хотя с такой высоты... — он глянул на спуск, с которого пару минут назад скатывался. — Мог и вообще сломать. Но навряд ли, стою же. Дима тоже посмотрел на спуск, похмурел ещё больше и со вздохом глянул в лицо Горошко. Видя то, что он так и не отряхнулся, он рукой в перчатке начал сбивать снег с чужой головы (шапка с которой потерялась где-то по пути), плеч и рук. Серёжа после этого по собачьи тоже отряхнулся. — Ты что тут делаешь вообще? Специально приехал с горы прыгать? Серёжа прыснул от смеха и чуть закатил глаза. — Ага. Разбежавшись, прыгну-у со скалы, — напел он и улыбнулся из-за того, как Дима не смог сдержать смешка. — И вообще у меня к тебе тот же вопрос. — А я что? — Дима слегка непонятливо развёл руки и показательно помахал палками для лыж. — Тут очень хорошая лыжная тропа. Каждый год приезжаю и хожу. Серёжа кивнул немного в сторону и поджал губы. — Неожиданно, хотя от тебя можно было что угодно ждать, — он немного помедлил и осторожно, стараясь особо не наступать на ногу, отошёл от мужчины. Встал и выдержав паузу, произнес. — Я тут дом неподалёку снял. На новогодние. — О, не знал, что ты собрался отмечать в подобном месте, — искренне удивлённо хихикнул Дима и поправил шапку, на которую нападал снежок. Он неловко кашлянул. — А с кем? «Вот же. Умеешь ты вопросы задавать, Чеботарёв», — зло пыхнул Горошко про себя, но виду не подал, только искренне потупив и помолчав около минуты. — М, один. — Один. — небольшая пауза. — Ты. «Как будто ты пережил, если бы меня больше одной штуки было», — закатил глаза Серёжа. — Ну, ещё Китти конечно. Повисло неловкое (Серёжа готов был из-за этого проклясть и себя и Диму) молчание. Чеботарёв задумчиво смотрел куда-то на лыжные палки, чуть поддергивал носом из-за холода. — Весёлая компания. Слушай, а до дома тебе далеко? Серёжа глянул на склон с которого скатился и скривился — да-а, пешим ходом идти придётся достаточно... В этом плане даже лыжи димины бы помогли. Не то любой лишний шаг и нога заболит сильнее, если (когда) он завязнет в очередном сугробе. — Достаточно. — Давай я подвезу. Мне не сложно, — Как-то особо активно проговорил мужчина, ступив на шаг ближе и взяв его за руку. — Не хочется, чтобы ты где-то по дороге в сугроб упал с такой-то ногой. — Ну спасибо, — беззлобно вздохнул Горошко и опустил голову, аккуратно улыбнувшись. Он глянул на ноги Чеботарёва, повёл бровью вверх. — А на чем подвëзешь? На лыжах? Дима улыбчиво повертел головой. — У меня машина недалеко. Жди тут, хорошо? Сейчас подвезу. — Хорошо-о, — протянул Серёжа, смотря за тем, как Дима быстро скользит на лыжах куда-то по дороге. «Бывшего в Новый год встретить», — про себя вздохнул тяжело парень и потëр переносицу руками, сипя сквозь зубы маты. — «Вот же чудо» *** Хорошо, сидеть в Чеботарёвской машине перед самым Новым годом и ждать пока он загрузит все свои вещи в багажник, явно не то, чего ждал Серёжа в этот свой отпуск. Ему вообще с людьми пересекаться не хотелось. А тем более с ним! Уровень стыда и неловкости из-за неожиданной встречи всё растёт и растёт. Особенно из-за того, что в голову невольно лезут воспоминания о том, как они вместе ездили на работу в этой машине, как Дима подвозил его до универа, забирал... — Да ептвоюмать-блять, — тихо выматерился он, оглянувшись назад, надеясь что Дима по прежнему возится с лыжами. Было неуютно и стыдливо. Почему-то очень хотелось краснеть и Горошко очень радовался тому, что на улице холодно — конечно щеки покраснели из-за мороза, а не из-за чего-то другого. Просто слишком уж многое всплывало в голове просто из-за того, что Дима оказался рядом. И не то, чтобы это как-то ранило, причиняло боль... Наверно, не очень сильно. Но расставание всегда ощущается так, будто в душе что-то подгнило, поэтому к позитиву Серёжа эти ощущения не отнёс бы. Они разошлись без каких-либо ссор или склок, банально «не сошлись характерами» хотя скорее не сошлись рабочими расписаниями. Просто не могли уделять друг другу должное количество внимания, а исправлять это как-то и не стремились. Конечно в первые месяцы у парня были сильные обиды — Дима нравился ему чуть ли не с начала съемок «Грома», а после расставания долгие месяцы его не покидало чувство что его поматросили и бросили. Но мало-помалу, справился и принял. Чеботарёв, вероятно, прошёл что-то схожее, но парень не знает, больше своё расставание они нигде и ни с кем, включая друг друга, не обсуждали. Отношения после этого остались практически дружеские, не без неловкой нотки, но на относительном позитиве и без каких-либо нудных злых взглядов. На мероприятиях и съемках оба могли спокойно быть рядом, даже обниматься. Правда, позволять себе между делом сказать что-то «с лишка». Например о том, какой у Серёжи прекрасный шампунь. Или какая у Димы хорошая рубашка. Которую сам же Серёжа и дарил. Жажда разговора повисала над ними и не один раз, но всё оно как-то... Обрывалось на полслове. Может страшно было, может уже и не хотелось что-то обсуждать. Серёжа заводил несколько новых отношений, но нигде так долго и не держался. Сам себе объяснял это тем, что отношения с Чеботарёвым ещё тянут куда-то и не дают разобраться нормально с личной жизнью. Но побыстрее как-то решить он тоже не стремился. — Ну, что? — Дима хлопнул дверью и Горошко невольно вздрогнул, выплывая из своих смутных воспоминаний. Мужчина улыбчиво уложил руки на руль, чуть постучал по нему и повернул голову. — Поедем? Путь помнишь? — Ага. Пока прямо едь, — пояснил Горошко. Дима только угукнул в ответ, быстро завёл машину и выкрутил руль скоро выезжая на продавленные его же машиной борозды. Серёжа смотрел на занесенную снегом дорогу и думал о том, что только Дима его довезет так он сразу откроет шампанское. Да, прямо так, не дождавшись курантов. Ну, тут повод «хороший» есть. Вообще, Горошко очень не хотелось признавать, но его до того крайне хорошее настроение явно понизилось. Не так, чтобы сильно, но подпортилось, как оливье на третье января. Была ли в том вина улыбчивого Димы, который как всегда обходительно подошёл, взял за руку и повёл за собой? Была. И губы чуть кривились, когда Горошко понимал это. — Нога не болит? — дежурно спросил Дмитрий, крутя руль вправо, выезжая из леса на сельскую каменную дорогу. Серёжа немного пошевелил ступней и зажмурился: боль, хоть и терпимая, присутствовала. — Немного. — Если что какая помощь нужна — ты мне позвони, я в больницу свожу. Горошко вздохнул. Дима как-то, скорее всего сам того не осознавая, попадал в такие места, которые Серёжа вообще-то хотел оставить в тайне. Всегда, конечно, можно было бы соврать, но это сулило, кажется, только больше проблем — скажет, что позвонит и Дима сам ему позвонит, спросит как нога. А как он до него дозвонится, если телефон дома? Приходится быть чистым и отвечать как на духу... — У меня нет с собой телефона. — М? — тянет он, будто не расслышав, неотрывно глядя на дорогу, в поисках нужного поворота. — Погоди, как это нет с собой? Ты вообще с чем приехал? Или забыл? Хотелось сказать: «Дима, останови машину, я покавыляю так, не то сейчас твои вопросы меня задушат», но он лишь кашлянул. — Сейчас направо. — Так ты его оставил? — «вот же лист приклеился!». Дима поджал губы, видимо, почуяв, что сильно наседает. — Прости, не моё дело, я понимаю. Просто беспокоюсь, всё таки один рядом с лесом... — Ведешь себя как папочка, — вырвалось так резко, что он и не успел подумать о том, как это будет звучать в контексте их двоих. Когда осознал (и ахуел) почувствовал как всё лицо от шока выпрямилось. Одни губы невольно зашевелились, выговаривая. — В смысле... Но, поздно. Дима услышал. И хихикнул почти истерично. Серёже от неловкости хотелось грызть руль. — Ладно-ладно, действительно. Тебе не пять лет, — смиренно вздохнул Дима, в общем-то, никак особо не успокаивая всё ещё находящегося в прострации от своих слов, Горошко. — и это не моё дело. Просто необычно. Сергей вздохнул. Отлично, теперь он чувствует что зазря нагавкал на Диму — тот всё же действительно беспокоился и искренне хотел бы помочь... А Серёжа с ним так. Но словами через рот сказать было бы очень глупо, как ему казалось, поэтому он опустил ладонь на панель перед собой. Задумчиво посмотрел в лобовое стекло. — А у тебя отпуск? Дима молча повернул за очередной поворот и слегка свёл брови. — Вроде того. Но я ничего такого не планировал, если ты об этом. Так, этот же съезд, да? — спросил он, кивнув на указатель с названием села. Серёжа лишь кивнул. — А ты сам? Планируешь что-то? Как-то отметить особенно, может быть? — Да, очень особенно, — немного грустно-иронично прыснул он. — «Иронию судьбы» включу и шампанское открою. — парень помолчал задумчиво, решаясь на то говорить Диме всё таки или нет. И всё же протянул слегка неуверенно. — Хотелось бы ещё салюты посмотреть, наверно, но тут в селе одни пенсионеры. Навряд ли кто-то станет запускать. Мужчина повёл плечами неопределённо и вздохнул. Серёжа прикрыл устало глаза. — Неплохо. Гордое одиночество, чем не счастье, — он миг помолчал, ведя машину более осторожно между достаточно узких улочек. — А ëлку украшать будешь? — Не знаю. Её ещё б найти. Хотя хозяйка говорила, что старые игрушки есть на чердаке. «Ещё советские, антиквар!», — буквально процитировал он, выудив из Димы добрую полу-улыбку. — Это хорошо. Они всегда очень красивые. Но насчёт ёлки ты ещё подумай. Так, а ещё скажи теперь какая улица и дом... — Да Дим, останови хоть где, — неловко выдохнул Горошко, опуская руки на свои колени. — я доковыляю как-нибудь. Нога не так уж болит, а я тебя напряг сильно. — Нет-нет, — принялся отрицать Чеботарёв. — Ты не напряг. Я рад был немного помочь, а торопиться мне всё равно некуда. Давай я хоть поближе подъеду, мало ли нога сейчас не болит, а потом начнёт. — Пф, ты такой паникёр, — беззлобно усмехнулся Горошко, глядя на беспокойного мужчину явно виноватым взором. Тот стушевался, повернул голову и выдохнул, прикрыв глаза. Тихо протянул «ну, а как иначе» на выдохе и постучал пальцами по рулю. Серёжа как-то странно улыбнулся. Как-то особо... Тепло, словно. — Ладно. Если тебе правда не сложно, то едь прямо и налево. Дима от такого сразу заулыбался, оживился и довольно, выкрутил руль, подъезжая к дому Горошко. А тот смотрел в окно и облизывал губы, неосознанно растягивая их в улыбке. Двадцать девятое декабря. Мы приплыли. *** Серёже кажется что у него разом и голова трещит и тело болит, и лапы ноют, и хвост отваливается, когда в один момент с утра в его дверь кто-то начинает стучать. Он ворочится в постели, подрагивает — в одеялке, рядом с грелкой-Китти, очень даже хорошо, а вот за пределами этого «мягкого царства» холодно и неуютно. Несмотря на то, что вчера вечером печку он растопил ого-го как, только под утро дом всё равно заметно остыл из-за чего воздух ощущается прохладным. «Какого чёрта принесло в такую рань», — шпит змеюкой Горошко, глядя на часы, которые едва перевалили за десятый час. Однако стучащий не думает отчаиваться, продолжая своё гнусное дело по лишению Горошко отпуска. — Пошёл бы ты... — сипло тянет он, вставая голыми ступнями на ледяной пол. Весь передëргивается и накидывает на плечи мягкое одеяло — без него никак не выжить, слишком холодно. Щатающейся походкой бредёт до дверь и гулко зевает, растирая замёрзшие плечи. Подходит наконец и тяжело вздыхает: так не хочется открывать. Может сделать вид, что он спит? Просто не услышал. Вполне же мог... — Серёжа! — кричит с той стороны до зубной боли знакомый голос. Горошко хочется щёлкнуть челюстью (своей или чужой пока не ясно). — Серёжа, это я, Дима! Открой, пожалуйста. «Че не спится то тебе», — цокает парень про себя и всё же тянет руку к ручке, быстро раскрывает дверь и жмётся из-за холодного ветра, что бьёт в лицо. Дима быстренько заходит к нему в дом и закрывает дверь. А Серёжа выпучивает глаза. — Это че. — Как «чë»? — смешливо дразнит Чеботарёв на что Серёжа только больше злобно темнеет. Мужчина довольно потряхивает ëлку в руке и улыбается. — Это ëлка. — Мм, а я думал берёза, — не может парень сдержать капающий с губ яд. Улыбка Димы из просто радостной становится неловкой. Слышится тихий кашель, а его взгляд уходит в комнату, замечает свежепомятую постель и общий сонный вид парня перед собой. А ещё идущую к хозяину сонную (и тоже явно недовольную) кошку. — Я тебя разбудил? — Не, я же всегда в десять утра хочу встретить мужика с ëлкой у себя на крыльце, — тягостно вздыхает Горошко и тщательно трëт руками лицо, пытается хоть как-то проснуться. И от понимания того, что Дима сейчас будет виновато и неловко молчать очень уж хочет заскулить, но сдерживается и только низко проговаривает. — Ладно. Да, разбудил, но я не злюсь. Зачем ты её принёс? — Ну, как зачем, — уже больше понуро произносит мужчина, задумчиво-печально вглядываясь в ëлочные иголочки. — Украсить. Глупая идея, да? «Ещё ка-ак», — довольно хочется растянуть Серёже. Но в слух только говорит: — Да нет. Не ожидал просто. Дима молчит какое-то время и ставит ёлку куда-то к двери, ждёт пока всё ещё сонный и помятый Горошко глянет на него и немного жестикулируя начинает. — Серëг, прости если моё внимание может как-то нервировать или настораживать. Я ничего плохого не хочу. Просто... Порадовать тебя хотелось. — Зачем? — ровным тоном спрашивает Серёжа, правда не понимая для чего его бывший любимый всё это делает. Тот отводит взгляд, слегка отходит. Смотрит за тем, как к ногам его подходит Китти и начинает обнюхивать его обувь и щурится из-за холода. — Не хочется, чтобы ты в Новый год грустил. Я понимаю, что ты один хочешь побыть и я сейчас обязательно уйду, но, — он слегка запинается, мнёт губы не решительно, то ли не понимая что сказать, то ли путаясь. В итоге смиренно выдыхает и покачивает головой. — Считай это, не знаю. За своеобразный новогодний подарок. Серёжа глядит на то, как медленно на хвойных иголках тает снег и жмëтся в своё одеяло как-то особенно воробьино. Поджимает замёрзшие ступни, трет ими об ноги, уводя взгляд в абсолютный расфокус. В какой-то момент ещё коротко переглядывается с Китти и выдыхает, закрывая глаза. — Тащи её поближе к телевизору. И не обращай внимания на бардак, я скоро приберусь. — Хорошо! — тут же довольно говорит Дмитрий и хватает зимнюю красавицу, оттаскивая её на указанное Серёжей место. А сам же Серёжа зябко зевает, потягивается и шлёпает обратно к кровати — нужно одеться потеплее и привести себя в порядок. Раз уж у него тут гости. Пускай и незванные совершенно... *** Серёжа набирает в ладони ледяную воду из умывальника и весь передëргивается — во-от, теперь точно проснулся! Он трёт этим взрывным льдом свои щеки и ощущает, как вся кожа становится гусиной, его опять и опять дëргает. Где-то в стороне слышно то, как Дима возится с ëлкой и притащеной с чердака коробкой игрушек. Что-то говорит — не то себе, не то Серёже, не то вовсе Китти, но Горошко старается не обращать внимания в любом случае и поскорее утереть лицо махровым полотенцем, пару раз шлепнув ладошками по щекам. Он проходит с кухни в зал и смотрит на себя в зеркало — нет, это не голова, это воронье гнездо. Парень спешно причесывает торчащие во все стороны волосы рукой и цокает, ничего толком не меняется. Вытянув руки в жесте «я пытался» он шагает до Димы. Всё таки надо проверить чем же он занят. А шустрый Чеботарёв уже обматывает ель гирляндой и встаёт на цыпочки, пытаясь достать до самой вершинки. Китти увлечённо ходит рядом, смотрит на то, как мужчина украшает ёлку, контролирует. Серёжа довольно улыбается из-за неё — помощник во всём его Китти. Пару секунд спустя, поняв, что Дима сам со всем собирается разбираться, он ныряет в коробку игрушек и осторожно вытаскивает из неё советские стеклянные игрушки. На свету одна из них, вручную расписанная вытянутая шишка, блистает и отражает слабые блики на стены. — Нравится? — спросил Дима даже не оборачиваясь. Серёжа через его спину почувствовал улыбку и выдохнул: ну как он успевает всё видеть и реагировать? — Ага. Красивые. Лишь бы Китти не уронила, не то хозяйка потом та-ак настучит, — со вздохом растянул парень, осторожно уложив игрушку обратно в коробку. Дима обернулся на стол, где сидела Китти и вдруг погрозил ей пальцем. — Китти, будь хорошей девочкой. — У тебя привычка всех поучать? — беззлобно фыркнул парень. — Есть такое, — посмеялся Дима и немного отошёл от ëлки, рассматривая то, как горит на ней гирлянда. Перевёл взгляд на коробку и подхватив тему разговора, произнёс. — Сергей, не могли бы вы мне помочь украсить ëлку? Серёжа сам не понял, как подошёл ближе и наклонившись к игрушкам протянул с давно не произносимой интонацией, будто более нежной хоть и особенно издевательской: — Конечно, Дмитрий Юрьевич. *** — Мне кажется, выглядит даже неплохо, — потирая лоб, произносит Серёжа, глядя на сверкающую ёлку. Вся в старой и немного пожухлой мишуре, сереньком дождике и ярких красивых игрушках. Однако, думает Горошко, достаточно опрятная, приятная и красивая. Новогоднее настроение — понятие очень спорное, но кажется где-то в груди тихим шагом что-то начинает идти, огонёк загорается. Не такой яркий как детстве, в ожидании этого огромного праздника, как тогда казалось, но тоже неплохо. Он на миг даже забывает, что рядом Дима. Точнее бывший-Дима — он больше не воспринимается как что-то такое уж негативное и даже тот факт, что он, жаворонок чертов, разбудил его сегодня, не особо то и раздражает. Зато теперь у Серёжи есть ёлочка. И в новый год он самым прекрасным образом будет сидеть, пить и смотреть как горят огоньки. Атмосферненько. — Навевает воспоминания, — произнёс Чеботарёв пару минут спустя, обернувшись на него. Серёжа в ответ не обернулся, продолжил в одного глядеть на ëлку, но заметно улыбнулся. — О детстве? — Нет, — Чеботарёв кашлянул глухо и повёл плечами. — скорее о том, как мы вместе украшали ёлку. Помнишь, в двадцать первом? Серёжа резко оборачивается. Моргает пару раз, смотря в лицо Диме, что сказал что-то «непростительное». Губы сами собой жмутся в линию. Внутри что-то сосущее, не особо приятное. А под кожей будто так и колет воспоминаниями. Да, после расставания они друг для друга не злейшие враги, которые жалуются друзьям о том с каким козлом кто-то из них раньше встречался, но всё равно — так вот легко говорить об общем прошлом, которое уже априори не может продолжиться в настоящее и будущее, для Серёжи тяжело и он не понимает почему Диме так легко это делать. Ему казалось, что их чувства по поводу расхода и прошлых отношений примерно одинаковые. Горошко складывает руки, натужно иронично фыркает. — Ничего не помню кроме того, что меня потом под этой ёлкой нагнули. Дима чуть лающе смеётся, заметно обрывисто и резковато. Теперь Серёжа понимает, что за таким смехом скрывается похожая на его эмоция. — Мне казалось тебе понравилось. — Не спорю, но... — «но сейчас мы уже не повторим» застревает где-то между зубов так и несказанным огрызком. Он глупо делает губы бантиком, чешет затылок. Ну, что-ж такое, вновь неловкая пауза. Задрали уже, хочется промотать! — Серëж, — зовёт его Дима и берёт за руку, немного выше локтя, ближе к плечу. Серёжа в глаза не смотрит (всё ещё неловко) и вместо этого немигающим взглядом смотрит за ладонью на руке. — Я не хочу тебе врать. Я ещё приехал, чтобы поговорить. — То есть новогоднее настроение мне поднять — просто предлог? — Нет, — тут же закачал головой Чеботарёв, пытаясь отрицать, пока серьёзный и немного более раздражительный Горошко убрал его руку со своей и наконец уставился на него глаза в глаза. — Я искренне хочу тебя порадовать и принести праздничное настроение. «Ëлку значит принёс, чтобы новогоднее настроение появилось, а разговоры, чтобы оно пропало. Хорошие у тебя подарки, Дима», — едко подумал Серёжа, набирая в грудь воздуха. — Прикольно. Ëлка, Серёжа, новогоднее настроение. Рассчитывал понастольгировать? — спокойно, но с явной пассивно-агрессивной ноткой, произнёс Серёжа. Дима сразу потемнел. Настроение теперь у них двоих точно испортилось. Упс. — Ни на что я не рассчитывал и не рассчитываю. Просто считаю, что нам нужно обговорить всё. — Что обговорить? Мы разошлись уже сколько месяцев, лет? — Серёжа сам за собой не заметил, как начал наседать и словестно и физически, на каждый вопрос подходя ближе и ближе, своими глазами чуть ли не выжигая димины. — Что ты собрался со мной под Новый год обсуждать, блять? — Успокойся, Серёжа, — просит Дима, когда Горошко замирает в паре сантиметров от него. — Я спокоен! — выкрикивает парень почти ему в лицо и матеря всё себе под нос, бегло отходит, садится на диван и зло кривит мимикой, постоянно как-то пытаясь ладонью потрогать лицо, прикрыть глаза, нос или рот. — Я просто хотел побыть в спокойствие и тишине. Всех обманул, уехал. Просто из-за того, что меня весь год мысли жрали, в том числе насчёт тебя. И просто блять, — говорит он отрывисто и почти подпрыгивает на месте. — Ничего не получилось. Близко было, но нет ты на своих лыжах вылез. Спасибо за помощь, за то, что бензин потратил пока до дома довозил, но мне теперь что? Забить на то, что ты не обращал на меня внимание два года, постоянно выбирая работу и под ëлку раком встать как раньше? Тебе же понастольгировать хочется. — Ты меня не слышишь, — ровным тоном, никак словно и не беспокоясь после такой серëжиной тирады, произносит мужчина. — и вот поэтому нам и надо поговорить. — Крутой ты психолог. Сколько с меня за такой чёткий анализ? — зло плюëт в ответ Горошко и несколько агрессивно хватает подошедшею к нему Китти, притягивает к себе и обнимает. Смотрит хмуро на пол. Дима же вздыхает — тяжело и как-то очень на грани, словно тоже желая сейчас подобно Серёже начать скандал. Ему тоже есть что сказать, кольнуть в больное и выдать претензии, но он этого не делает, очень держит себя и терпеливо подходит ближе, садясь на колено перед Серёжей, чтобы казаться ниже и не смущать его, делая вид словно он возвышается. — Мне очень жаль, что тебя весь год мучали эти мысли, но я тоже через это прошёл. И я думаю, что нам двоим станет легче, если мы это обсудим, — Дима, не слыша какой-то ответной реакции, от стресса жуёт губы и выдыхает весь воздух из лёгких, закрывая накрепко глаза. — Если не хочешь говорить сегодня — хорошо, я могу приехать завтра. Но я хочу решить это всё в этом году. — И ты решил сказать мне об этом только тридцатого декабря, — «до этого работа мешала, да?» так и остаётся на языке несказанной претензией. Серёжа встаёт с дивана, укладывая Китти туда и обходит Чеботарёва стороной, пока тот спешно поднимается за ним. Он идёт почти нога в ногу и Серёжа уже спиной дёргает, нервничает, теряйся в этом доме и ругаясь про себя за то, что тут нет стен и дверей. Он заходит на кухню, проходит за печку и встаёт перед окном. Смотрит так задумчиво тяжело в него и никак не двигается. Дима встаёт напротив и тоже смотрит в окно. — Я натворил очень много херни, — спокойно произносит он. — Но я хочу правильно объясняться и извиниться. Ты же тоже ощущаешь, что отсутствие диалога тянет на дно? Серёжа молчит. Разглядывает занесённый снегом огород, смотрит на крышу покосившегося туалета. Пейзажи хоть и бытовые, неприглядные, но очень уж красивые. Только сидеть и любоваться, а он вместо этого с Димой разбирается. Тянет всё же внутри, ноет, но отзывается Диминым словам. И врать он вновь не в силах. — Ощущаю. — Поговорим? Серёжа ведёт плечами. — Завтра. — Хорошо, — быстро соглашается Дима и пока Серёжа выходит с кухни, тянет в ответ. — Если всё пройдёт хорошо и ты не выгонишь меня после первого же слова — мы можем вместе отпраздновать Новый год? Серёжа немного недоверчиво кривится. Теперь ещё и Новый год с ним празновать? Что у него вообще в голове? Но больше Горошко интересует другой вопрос: — Как пара или... — Завтра и решим в каком статусе, — улыбчиво прерывает его Дима, выходя из кухни, отходя к выходу. — Договорились? — Ага, — бесцветно отвечает Серёжа и трет пальцами виски, уходя вглубь дома. Со спины он слышит радостное «до завтра!» и звучно матерится. Падает на диван, разваливается чуть ли не лужой и громко скулит. Тридцатое декабря. Оказывается раньше плавание только начиналось... *** Серёжа понимает, что ему очень не хватает телефона, ибо острое желание схватить его и поскорее начать записывать всем друзьям-знакомым матерные гс и кружки, жалуясь на Диму. И вроде бы даже рациональная часть его согласно кивает, вспоминая Димины слова, понимает, что разговор нужен и после него станет легче, но баранья упертость Серёжи всё больше и больше влезает. Ему не нравится, что всё идёт не так, как он думал; ему не нравится, что Дима продавил своё; ему не нравится, что Дима решил, что всё нужно сделать в этом году; ему не нравится, что именно Дима решил словно за них двоих, что надо это решать; ему не нравится, что Дима обходится аккуратно, а он на его фоне как какая-то орущая макака. Ему всё не нравится и затея эта с разговором не нравится, но весь вечер и утро Серёжа делает только то, что ходит по дому, выходит в мороз на улицу, дышит, обтирает лицо снегом и пытается подготовиться к тому, что скоро приедет Дима и им надо будет поговорить. И уже ближе к утру точно понимает, что разговора он банально боится. Не зря же бежал от него весь год. Дима тоже бежал, но всё же под конец года смог проявить инициативу и она Серёжу изрядно напугала. Но теперь уже точно надо. Хоть со страхом, хоть без, а говорить придётся... И когда он слышит очередной стук в свою дверь, который раздаётся как-то уж очень поздно, в седьмом часу вечера, уже начинает набирать в грудь воздуха, пытается подобрать слова, осторожным шагом подходя к двери, словно к какой-то добычи. Китти идёт за ним же, поддерживает, находясь рядом и Серёжа дëргано улыбается, раскрывает дверь и... — Возьми-ка, — Дима резко передаёт ему один тяжелый мешок с продуктами. И видя круглые глаза Горошко, дёргает головой, немного улыбается. — Ну, чего стоишь? Тащи на кухню. — Ты продуктов накупил? — проходя на кухню вместе с Димой, всё ещё шокировано сипит парень. Дима поставил пакет на стол, начал вытаскивать оттуда банку с огурцами, майонез, ягодный компот и много чего ещё. В какой-то момент Горошко даже показалось, что он какую-то скатерть-самобранку притащил, ей-богу. — Ага. У тебя вроде ничего, кроме батона нет, — он добро хихикнул. — А так и на Новый год тебе поесть что будет и на январских. Ты же тут почти на всю неделю, да? — Ну, — он повёл плечами. — Примерно. — Не оголодаешь, — он весело немного помолчал, а после обернулся, почти по хозяйски начал лезть в шкафы. — Та-ак, а ножи то тут есть?.. — Дим, — Серёжа с небольшим стуком поставил на стол банку ананасов, которую до того рассматривал. Немного теряется, хоть и явно хочет сказать что-то серьёзное, но Дима не торопит, смиренно ждёт пока он скажет. — Мы должны были поговорить. Мужчина оборачивается с ножом в руке. Вдумчиво кивает и берёт второй рукой банку огурцов. — Ага. Но не на голодный желудок ведь? Серёжа смотрит на него очень недоверчивым и спорным взглядом. Дима вздыхает и слегка покачивает головой. — Серëж, я приехал поговорить. Но сегодня праздник и я искренне не хочу портить тебе настроение. В конце концов, ты можешь выгнать меня если захочешь, но сам будешь сидеть с оливье и ананасами. Хорошо? — спрашивает он пару минут спустя. — Хорошо, — кивает Горошко и показывает рукой на зал. — Тогда я включу телевизор, а то в тишине не очень приятно. Дима в ответ лишь угукает и начинает точно хозяйничать на кухне, ставить на стол доски для нарезки продуктов, стаканы, тарелки, вытягивает из своих пакетов продукты и тянет откуда-то из под печки несколько кастрюль. А Серёжа тем временем сглатывает, упирает руки в стол, пару мгновений пытаясь успокоиться. Его немного колотит, он боится, что Дима, которому говорить обо всем этом видимо достаточно легко, начнёт говорить в момент, когда Серёжа будет совсем не готов. По обыкновению у него очень хорошая реакция, но не сегодня. И не тогда, когда рядом Чеботарёв. — Уже «Иронию судьбы» показывают, — смешливо вздыхает Горошко, когда включает телевизор и слышит знакомую мелодию начала фильма, которая уже автоматически ощущается как что-то очень новогоднее. — О, так рано? — выглядывает Дима из кухни и улыбается, глядя в экран. — Ну, хорошо. Горошко возвращается на кухню, садится на стул рядом со столом и кивает, разглядывая разные консервы. Тянет руку к нарезанному Димой огурцу и не сильно получает по пальцам. — Это на салат. — Как будто из дома вообще не уезжал, — хихикает театрально обиженно парень. — Новый год — семейный праздник. Поэтому, будь любезен, порежь колбасу, — добро говорит Дима и передаёт Серёже доску и нож. Где-то за спиной начинается фильм, слышатся выученные ещё с детства и известные каждому фразы и Горошко прыскает от смеха: хотел отпраздновать Новый год как-то по новому, а в итоге всё равно вернулся в детство. Скоро начнёт ждать под ëлкой подарка. *** — Тебе не кажется, что чего-то не хватает? — спрашивает Дима, набрав ложку уже вроде как сделанного ими олевье. — Что-то забыли. — Конечно. Горошка нет, — смиренно произносит сидящий уже на диване Серёжа, чуть глумливо улыбаясь. — Блин, точно. Я, видимо, решил, что тебя хватит, — глупенько шутит Чеботарёв, добро улыбнувшись. — Ха-ха, как смешно, — беззлобно смеётся Горошко. — Ну, ладно-ладно, так поешь. И вообще иди сюда, старый год проводим. Серёжа и впрямь встаёт, сразу берёт на руки Китти — в конце концов ей Дима тоже что-то вкусное купил, пускай с ними провожает. Подходит к уже накрытому ими столу, смотрит на разные нарезки, салаты, бутерброды, стоящее у угла стола детское шампанское. Прыскает от смеха: точно в детство упали, Дима даже решил обычного шампанского не брать. — Садись сюда, — указывает Дима на место напротив себя и Горошко садится туда, а Китти садит на стул между них. Кошка сразу внюхивается, ставит лапки на стол и смотрит на еду, с интересом дëргает носиком и высматриает что-то вкусное для себя. Дима же помогает ей ничего не искать, осторожно ставит небольшую миску с мокрым кормом на стул. — А тебе вот, Китти. Новогодний лосось в сливках. — Даже я такого не ем, — вздыхает Серёжа шутливо. — Зато у тебя оливье без горошка, Горошке, — специально коверкает чужую фамилию он и прикрывает глаза из-за яркой улыбочки. — Харэ шутить, сапожник, — не обиженно протянул Серёжа и потянулся под стол, к своему, естественно не детскому, шампанскому. — Бокалы там где-то есть?.. — Ага, секунду, — вскочил Дима к кухонному шкафу. А Серёжа тем временем осторожно принялся открывать бутылку, потихоньку вытаскивать пробку из горлышка. Дима поставил перед ними два бокала и парень скоро разлил шампанское, довольно покривив губы. Подтолкнул второй бокал обратно к мужчине. — Кто тост скажет? — Давай я начну, — предложил Чеботарёв на что Серёжа тут же кивнул, правда заметно напрягвшись. — Год был достаточно тяжёлым и трудным, но очень интересным. Не знаю как у тебя, но несколько моих мечт исполнилось и я очень рад. Надеюсь, что и следующий год будет также неплох. — Ещё одного такого года я бы не пережил, — грустно выдохнул парень и негромко ударил своим бокалом об Димин. Выпил шампанское почти залпом и как-то гадостно ощутил, как пузырьки напитка поползли вниз по горлу. В момент стало тоскливо и грустно. Не из-за того, что во время года произошло что-то страшное или же плохое. Просто из-за того, что сейчас, тридцать первого декабря, за пару часов до уже Нового года, он чётко и ясно осознаёт — в нём нет счастья. Он недоволен тем, как ощущает себя, как живёт его личная жизнь, как он обращается с собой и другими. И слегка тошно из-за Димы, который выглядит таким счастливым, таким довольным, спокойным. Словно бы на нём их расход никак не сказался, словно он спокойно взял и забыл о том, что когда-то в его жизни был такой вот Серёжа. Будто бы он не являлся кем-то важным в его жизни. Поэтому ему так и легко и спокойно и тридцать первого числа ничего, кажется, не тяготит. — Тебе грустно? — спрашивает Дима, видя чужое понурое лицо. Серёжа берёт в руку шампанское и льëт себе в бокал снова. На фоне Ипполит рассуждает о заливной рыбе. — Да. Я тебя так и не отпустил. Год прошёл, а мне всё равно тяжело, — он замолкает, крутя бокал в руках так и не решаясь отпить из него. — Мне бы хотелось, чтобы как у тебя — всё хорошо, легко. Захотел — приехал и поговорил, не побоялся пойти на встречу, несмотря на моё отношение. Но опять на мне замкнулось, прости, что-ли. — Мне бы тоже хотелось, чтобы я воспринимал всё легко и хорошо, как ты говоришь. Серёжа вновь пьёт залпом. А за спиной слышится резкий треск и звук, похожий на хлопок. Оба разом поворачиваются, непонятливо смотрят. Серёжа понимает быстрее и тяжело вздыхает, закрыв глаза. — Телевизор перегорел. Теперь без «Иронии судьбы». Видимо, у нас тут своей хватает. — Серёжа, — Дима хватается за него сразу, как только он встаёт, чтобы выйти хоть куда-то. Мужчина сразу догадывается, что если сейчас от него отпрянет — никогда больше не примет обратно. Поэтому держит крепче чем когда-либо за руку, не отпускает, ища беспокойными глазами чужие, посеревшие и угасщие. — Мы ошиблись вместе. Не обращали внимание друг на друга, не хотели идти на встречу и поэтому нам так тяжело, но это же ещё можно... Поменять. Помочь. — Отойди, пожалуйста, — тихо просит Горошко. Внутри у Димы такой же хлопок, что и у перегоревшего телевизора. Только в несколько раз громче и ярче. Но голос даже не дрожит, оставляя все эмоции внутри. — Хорошо. Мне уйти? Серёжа молча смотрит на немного поеденное оливье без горошка, разглядывает чуть грязные бокалы, нарезки, бутерброды. Смотрит на задремавшую на стуле и совершенно спокойную Китти. Опускает к ней руку и просто гладит, молчаливо пытая Чеботарёва. — Посмотри, что там с телевизором. Дима похлопал глазами, видимо не до конца осознавая то, что сказал Горошко. Но когда точно понял, что тот сказал именно это — заполошно закивал и резко развернулся, уходя к телевизору, по пути чуть не запнувшись о лежащий на полу ковёр. А Серёжа присел обратно на своё место за столом. Посмотрел в темное окно. Там ничего толком не было видно, лишь высокие очертания сугробов можно было чётко заметить, а кроме этого — абсолютная тьма и тишь. Село маленькое и на дороге не стоит никаких знаков и фонарей, поэтому на многие километры нет никакого света кроме маленьких огонечков чужих светлых окошек. Он поджал губы. То, что Дима был так рядом с одной стороны очень сильно раздражало и приносило почти физическую боль, сосущее чувство того, что всё, что он проживал на протяжении всего этого года — пустышка, которая ничего не стоит. А с другой стороны... То, что он здесь и, кажется, ощущает то же самое, что и сам Серёжа — чуть придавало сил. Хотя бы не так эмоционально давило. Сам же Дима в это время ощущал, как по груди расходится паника. Казалось, что вот он — какой-то точно тот самый момент, когда должно решиться всё. Прекратиться это или нет, станет лучше или так и останется в никаком гниющем состоянии. Он не знает что делать. Он теряется. Просто смотрит сломанный телевизор со всех сторон, совершает какие-то автоматические движения, но не понимает — делать то что? Чинить телевизор или наплевать на серëжины слова, подойти к нему и опять начать диалог? Но какой от такого диалога прок, если парень явно не будет говорить с ним теперь? Ничего не понятно и Чеботарёву уже хочется взяться за голову, когда он садится на диван рядом с ëлкой. Смотрит также немигающе, как и Серёжа в окно, на огоньки ëлки. Думает о том, как же всё это странно — простые, вовремя не сказанные слова, нужные им двоим, скатились вот в такой ком, снежный шар, который сейчас свалился на плечи обоих и придавал под своим недюжинным весом. Что делать? Что сказать? Как примириться и как будет лучше? Дима уже ничего не знает. Смотрит на ëлку. Только в какой-то момент замечает стоящую за диваном серëжину гитару. *** Серёжа по прежнему смотрит в окно, когда Дима начинает водить пальцами по струнам гитары, неспешно дëргать ими, наигрывая пока смутно знакомую мелодию. Мелодию тихую, печальную и до ужаса тоскливую, сосущую. — Я спросил у ясеня, где же мой любимый. Ясень не ответил мне, качая, — тихо перебирает пальцами и чуть резко дëргать струной, выдавая звучный «трунь». — головой. Я спросил у тополя, где же мой любимый... Горошко замирает и смотрит ещё более тоскливо. Бесшумно поджимает губы из-за слов, которые произносит Дима, из-за мелодии, что исходит из гитары. Больно. Теперь точно очень сильно и ноюще, очень сосëт несчастьем и раной. — ...долго дождик слезы лил за моим окном, — у Димы на лице тоже эмоций словно нет, всё внутри. Ровным голосом он тихонько поëт, водя пальцами по струнам вновь и вновь. И лишь в какие-то моменты, растягивая буквы, Серёжа слышит, как его голос подрагивает. Как тяжко и резко выдаёт он вновь и вновь это чертово «где». Всё тело крупно дрожит. — Я спросил у месяца, где же мой любимый. Месяц скрылся в облаке, не ответил мне. Серёжа закрывает глаза. Какая-то часть кричит, чтобы он закрыл и уши, что бы не слушать чужого надрыва и не надрываться самому, но руки чисто физически не поднимаются, оставаясь на месте. Губы белеют, становятся сухими. И шевелятся — тихонько-тихонько, не слышно почти никак. — Я спросил у ясеня... — надрыв в чужом голосе становится сильнее, заметно громче и словно более горестнее. Дима грубо бьёт пальцами по струнам не открывая глаз. — Я спросил у осени... — Я спросил у тополя... — шевелит губами Горошко, сплетая свой голос с Диминым. И тишь. За секунду выдыхают одновременно, когда пальцы рук ещё подрагивают от постепенно приходящих в равновесие струн. Серёжа оборачивается, встаёт, мельком глянув на уже глубоко спящую Китти на стуле. — Дим, — пытается начать ещё не дойдя до мужчины, но тот подходит к нему быстрее. Приставляет палец к своим губам, просит помолчать. — Ты, пожалуйста, побудь сейчас здесь. Оденься потеплее, через минут пять на улицу пойдёшь, хорошо? Подожди меня тут, я сейчас, я быстро, — торопливо поясняет мужчина и отходит к выходу, спешно натягивая на плечи куртку. — И в окно не выглядывай, — просит в добавок. Горошко опускает голову и фыркающе вздыхает: внутри так много эмоций, которые надо Диме сказать, столько слов и мыслей и именно сейчас он к этому действительно готов и может сказать прямо, но... Он дëргает носом, уходит вглубь комнаты, быстро натягивает тёплые штаны и идёт к шкафу, натягивая на голову шапку, а на тело куртку. Тут же Дима вновь открывает дверь, забегает за Серёжу и кладёт холодные руки ему на глаза. Серёжа настолько в ахуе, что молчком стоит, а Дима говорит почти в ухо: — Не переживай, сейчас всё поймёшь. Иди осторожно, давай... И Серёжа идёт, несмотря на то, что грудь раздирает чем-то, дышится трудно — от холода, наверное. Дима осторожно спускает его со ступенек, выводит во двор. Горошко слышит, как под ногами хрустит снег, как на волосы, лицо и куртку падают холодные снежинки. Чеботарёв поднимает его собственные руки и кладёт их на глаза. — Ты только не подглядывай, хорошо? — Да Дима, что происходит, — явно нервничая выдаёт Горошко, но руки и впрямь не убирает. Дима точно улыбается чуть горестно — Серёжа кожей в мурашках ощущает. — Пару минут и узнаешь. Серёжа жмёт губы, слушая удаляющиеся хрусткие шаги по снегу. Конечно же сейчас уже внутри начинает зудеть интересом, хоть и до сих побаливает и нервно от всего этого в принципе. Но вот сейчас конкретно — очень интересно. Что Дима делает, что готовит, это что-то понравится или разочарует, приведёт к чему-то новому, оставит в старом?.. За мыслями он забывается, а в темноте своих ладоней теряется и бродит там, совсем один. Только ощущение тёплых ладоней, которые вдруг перехватывают по запястьям и тянут вниз, как-то приводят в себя. Он видит Диму близко — улыбающегося, спокойного. Родного. — Теперь — смотри. И отпустив одну его руку, а другую продолжая держать ладонь в ладонь, отходит вправо, становится рядом. Сначала Серёжа теряется, непонятливо глядя во все стороны. А потом, буквально секунду спустя, слышит громкий хлопок. И в зрачках загораются и разлетаются во все стороны огни салюта. Серёжа смотрит на то, как по пустому снежному небу расходятся краски. Уши закладывает от резких громких звуков, от хлопков и вздохов — своих собственных, очень громких и резких, буквально забивающих уши. Он смотрит, он дышит, он держит Диму за руку и абсолютно всё такое реально-нереальное. Но, кажется, действительно настоящее. Салюты такие красивые. — Дим. — М? — Чеботарёв отзывается мгновенно, несмотря на то, что уши его также от салюта закладывает. Он медленно поворачивает голову на парня, смотрит с слабой, но искреннней улыбкой. Серёжа, до того смотревший ему в глаза, чуть опускает свои глаза на заснеженную землю. Жмёт ладонью чужую ладонь, ощущает как между пальцев Димины пальцы и как от этого тепло. Хорошо. — Я хочу попробовать в следующем году снова быть рядом, — говорит Серёжа и заметно тыкается плечом об плечо Чеботарёва. — Если ты тоже хочешь со мной быть. Последний взрыв раздаётся в воздухе и сияющие краски в последний раз растекаются по небу, опадают светящимися остатками на снег, сгорая ещё до того, как коснутся его. — Правда? — спрашивает Дима, а сам уже улыбается, уже разворачивается, приближаясь поближе, потеснее. Серёжа не против, жмёт руку его и смотрит в лицо, что так близко. Он чувствует щекотку от тёплого дыхания и улыбается тоже. — Ага. — Я хочу. Объятия смазанные, какие-то до сих пор болючие, потому как они врезаются друг в друга так резко и прытко, что сами пугаются. Но не отстраняются, жмутся в куртках, тело к телу, сжимают ладонями руки, талию, всё тело. Серёжа вжимается, берёт и проводит ладонью где-то по линии челюсти, гладит, прикасается к колючей щетинке. И дышать становится и сложно и легко одновременно, всё вжимается просто от одних этих касаний. От тепла, которое разливается здесь меж ними на морозной улице. — Ну, ты поцелуй, если хочешь, — тихо шуткует Дима, шепча почти на ушко. Горошко закатывает глаза, хоть и чувствует, как кожа становится гусиной от чужого голоса. Он поправляет снежный Димин капюшон, опять греет тёплыми пальцами его щеку. — А я поцелую. И губы — сухие, всё ещё бледноватые, шершавые, родные губы накрывают. Подбородок пощипывает от жёстких волосков, а ноги всё больше ватными становятся от кончика горячего языка, медленно водящего сначала по губам, а потом и играючи приходящегося по его языку. Серёжа спокойно закрывает глаза, пускай внутри всё колотит, взрывается по прежнему салютом. Но это хорошо, это приятно, это нужно и он не против опять и опять чувствовать это, покуда Дима обнимает его крепче, целует и ведёт в дом... *** Куртки вместе с шапками где-то под ногами, они топчатся прямо по ним и этого совершенно не стесняются. Серёжа смеётся — Дима просто колючка, целует и покалывает своей щетинкой, щекотно ужс. Он сам пытается его тоже так целовать, кусать в шею, но Дима как он не дрожит, а у него же тоже и бородка и усы, что зря год отращивал?! Но Дима не дрожит, Дима довольным котом ластится, не отпускает из рук, жмёт и жмёт к себе и обнимает и целует, и смотрит, так много смотрит, что Серёже хочется сказать, что скоро тошнить от его лица начнёт. Дима конечно ответит, что не начнёт и только больше нападёт. Хотя, казалось бы куда ещё? Руками Чеботарёв забирается под мягкую кофту и на живот ладони укладывает и Серёжа пищит. Руки то холодные, а тело у него тёплое, почти горячее! — Пищалка моя, — хрипло смеётся Дима и носом трет шею, гладя и согревая ладони об чужой пресс. — Да у тебя руки холодные, — театрально обиженно пихается Горошко, но наоборот только больше притягивает мужчину к себе, заставляет за талию к себе буквально приклеить. Дима зажимает его мочку уха между губ, выдыхает рвано и Серёжа резким движением выдыхает от тепла, что окутывает ухо. Он довольно останавливается, чешется щекой об шею. — Может, согреешь? — Ты хитрюга, — Серёжа выворачивается удачно и щëлкает Диму по тоже холодному носу; тот фырчит. — Согрею. Иди сюда. Дима идёт, почти путаясь в ногах. Нежность в голову так ударяет, что покоя ногам не даёт. Он идёт-идёт и почти сталкивает Серёжу, а тот, пускай не пушинка, чтобы от такого падать, но теряет равновесие и ойкнув обваливается на диван, так вовремя подвернувшийся под спину. А Дима хохочет — счастливо и во весь голос и сверху падает, нависает прямо лицом к лицу и целует губы, уже опухшие после всех этих поцелуев и ласк с щетинкой. Руки увильчиво ползут ниже, греются об подрагивающего и всего извивающегося, как уж, Серёжу. Парню хорошо, он звучно дышит, громко-громко, Диме даже кажется, что кроме его вздохов он ничего и не слышит. Серёжа свои руки тоже поднимает и Диму везде вольно трогает, дëргает то за плечи, притягивая совсем близко, желая, чтобы Чеботарёв совсем на него свалился, то дëргая понятливо за штаны. — Да подожди ты, герой-любовник, — вздохами говорит он, едва отнимая свои губы от губ Горошко. А Серёжа опять дёргает и только больше, так ещё и выгибается и стонет в самое ухо не то всё ещё как-то приторно, не то реально. — Дим-Дим-Дим, я весь год ждал, пожалуйста, давай быстре-е-е, — заполошно тянет он и целуется куда-то по щеке, чуть ли не в ухо уже, на что Дима только улыбается так по тёплому, по хорошему. — Ты вообще не поменялся. — А ты в улитку эволюционируешь, Ди-ма-а, — скулит уже Горошко в открытую. — Ну пожалуйста, давай уже что-то как-то... — Да сейчас, сейчас, — смешливо тянет он и целует парня в уголок губы. Опускает свои ладони и надавливает на член Горошко сквозь ткань — тот дëргается и выдыхает. — Надо хотя бы смазку... — Там-там, за диваном, в рюкзаке, — громковато говорит он и указывает пальцем себе за голову, за бортик диванчика. Дима хлопает глазами, пару мгновений обдумывает, а потом пыхает, посмеивается. — Ты не взял с собой телефон, но смазку?.. — Дмитрий Чеботарёв, завалите свой прекрасный рот и трахайте всего меня, а не только мозг, — почти прокричал Горошко, притягивая мужчину к себе за плечо, выгибаясь к нему, чтобы потереться. Дима от такого рыкнул и Серёжа состроил довольную моську. — И без телефона я как-то переживу, а когда смазка понадобится может... — Господи, чудо ты моё, — прервал его Чеботарёв, опять в открытую звонко засмеявшись, обцеловывая всё лицо парня, попадая губами и на губы и на веки и на щеки, и на прекрасный нос, конечно. — и впрямь гороховое! Серёжа только царапнул его плечо, выдохнул туда же и выгнулся, чувствуя, как уже нагретая его телом ладонь опустилась в штаны и оттянула их вниз... *** — Б-бляяять, — тянет хрипло Горошко и тыкается мокрым лбом в подушку, трет всё лицо там, давит и опирается на лоб. От нового толчка чувствует только то, как дëргаются вперёд плечи, а шея немного щëлкает. Он резко поднимает лицо с подушку, громко стонет. — Блять! — Тч-чч, тч-чч, — Дима рукой перехватывает где-то по плечам, тыкается поближе, входя туговато под новым углом. Серёжа скулит в ответ и весь сжимается так сильно, что у Чеботарёва голова кружится начинает и он на грани того, чтобы упасть ему на спину. — Серёжа-а, хороший. Ладони на красноватых ягодицах, поглаживают и поднимаются повыше, обводят пальцами пятнышки на пояснице. Как Дима по ним скучал, так сильно скучал по этой красоте, по этому невероятному явлению. Член скользко проваливается внутрь больше, задевает все чувствительные точки, растягивает совсем тугие, но жаркие стенки. Серёжа стонет и скулит и что только он ртом своим не делает. Он постоянно как-то стремится подвигаться, схватится за Диму, хотя в такой позе ему это сделать очень трудно и он звучно матерится, просто изнывая от члена внутри. Дима прижимается щекой к липким лопаткам, пальцами сжимает и чуть разводит ягодицы и толкается сразу несколько раз. Раз толкается и выдыхает на кожу, потом ещё и Серёжа опадает на подушку с громким стоном. Чеботарёв перехватывает его где-то за таз, пытается сделать так, чтобы он чуть прогнулся и выпятил зад, но Горошко скулит в подушку и дëргается, потому что не может даже с Диминой помощью так встать — ноги ватные и в стороны просто разъезжаются. У Серёжи внизу всё мокрое, липкое, горячее, точно с температурой под сорок и ему так приятно и хорошо от этого и того, что Дима всё это делает аккуратненько, нежно токается и успевает провести изящными пальцами по его члену... Хочется просто скулить-скулить-скулить и перетекать в ладонях Чеботарёва. Но Дима низко рыкает, надавливает сверху, наваливается совсем, придавливая собой и уперев руку в поясницу начинает водить тазом туда-сюда, входить глубоко и почти сразу выходить. Серёжа шмыгает, царапает руками диван и раскрывает рот, пытаясь подышать. — Дим, — скулит он коротко и облизывает губы, прикрывает глаза и чуть поворачивает голову, видимо, очень желая, чтобы он его поцеловал. А Дима наклоняется, входит и замирает, целуя куда-то в липковатый висок. Потом снова начинает толкаться, плавно, осторожно и так хо-ро-шо. Горошко опять весь плавится и как пластилиновый разваливается и разводит ноги в стороны, когда Дима переворачивает его, мокрого и липкого, на спину и сразу же входит в новом положении на всю длину. Серёжа как бешеный находит его губы и начинает целовать, тянуть губами губы, не отпускать никак, целуясь уже так мокро и влажно, что чуть ли не по подбородку течёт. Ладони плюхаются на спину Чеботарёва, на новом толчке сжимаются и начинают щипать и царапать. — Хороши-и-и-й, — тянет Чеботарёв, только-только чуть отпрянув от чужих губ. Серёжа же опять лезет, поддаётся тазом назад, скулит, но выпрашивает новый поцелуй, даже несмотря на то, что сейчас Димин рот занят буквами, а не губами любимого. — Серëженька, хороший, нежный, отзывчивый, я так скучал, я так хотел, чтобы тебе... Хорошо вот так было. Я так счастлив. — Дим-а-а, — Серёжа, неспособный на особо адекватные диалоги, только стонет и пододвигается ближе, обнимает и буквально свисает с Чеботарёва. Тот укладывает ладошку на его поясницу и пытается поддерживать. Пыхтит, толкаясь заметно медленнее и размашистее. Серёжа проводит рукой по его спине, оставляет царапины почти до самой поясницы, когда Дима наконец размашисто толкается и замирает, усадив парня на свой член чуть удобнее. У Серёжи по животу липкое растекается, а сам он только пыхтит куда-то Чеботарёву в ухо пока тот через раз дышит на его шею и не может раскрыть глаз. *** — Теперь ты должен мне баню, — совсем сипло, явно сорвав горло, произносит Серёжа, довольной моськой наблюдая за тем, как Дима мягко протирает его живот и бёдра теплым влажным полотенцем. — Всю душу вытрахал. — Будет тебе баня, хороший мой, — отвечает Чеботарёв и так нежно, с таким огромным трепетом целует его влажный горячий низ живота и ощущает, как под губами Серёжа подрагивает, весь сияет. — Всё, что захочешь. Серёжа-а. Дима садится рядышком, берёт мягкие и любимые ладони, целует их много много раз, прикасается ими к своим щекам и прыскает от смеха, когда Горошко чуть почëсывает его по щеке. — Ты тоже очень хороший. Спасибо, что всё так получилось. Дима гладится об руки, улыбается ласково и нежно, влюблённо до бесконечности. — Это был самый лучший Новый год за всю мою жизнь. — Погоди, как? — резко вздыхает Серёжа, моргая часто-часто. — Уже Новый год? Дима хихикает, целует вновь его руки и встаёт, указывая на часы. — Уже первый час двадцать пятого года, Серëженька. Серёжа, немного пошатываясь, встаёт, хватает Диму за руки и смотрит счастливо-усмешливо в лицо. — А мы почему не отмечаем? — И вправду, — кивает мужчина, едва-едва держа серьёзность лица. — У нас вон оливье без горошке стоит, тухнет. Скорее отмечать! Серёжа щëлкает его по носу, но радостно смеётся и прижимается, обнимает, касаясь кожей кожу. Дима укладывает руки на родные плечи, поглаживает, несколько раз несильно похлопывает. За окном слышны взрывы салютов, видимо, кто-то последовал их примеру и решил зажечь, а они стоят посреди тёплого, нагретого печкой, дома, обнимаются и ощущают только нежность. И понимают, что теперь точно проведут весь год исключительно так. Было тридцать первое декабря. Или уже первое января? Ай, да уже не важно. Главное, что приплыли к счастью!