Сердце скульптора

Прошёл месяц, а посланник Реммиены так и не вернулся. С ним могло что-то случиться в пути: дороги никогда не были полностью безопасны. Даже на великом торговом тракте, оживлённом и патрулируемом, одиноких путешественников нет-нет да грабили. Посланец же поехал более коротким, но и более рискованным путём. Но также он мог просто задержаться, если отправился вдогонку за царём в военные лагеря. Стычки на границах случались все чаще, туда стягивали войска, и царь с военачальниками нередко их посещали. Какой бы ни была причина, а ответа на письмо Вильдэрин пока так и не получил. Неизвестно, было ли оно вообще доставлено. Успокаивало только, что аккисские вельможи уехали в свой Аккис и тоже ничем не давали о себе знать. Может, их желание заполучить себе наложника бывшей царицы всё-таки оказалось не настолько сильным. Иннидис надеялся на это, но всё-таки внёс в поступной лист задуманные изменения: соскоблил слова о яде, порвал в этом месте пергамент, затем сшил шелковой нитью. Пальцы подрагивали, когда поверх шва, стараясь скопировать почерк, он выводил строчку: «После гибели госпожи раб повредился умом и отрезал себе ухо». Далее ничего менять не требовалось: там говорилось, что Вильдэрина под именем Ви в наказание отправили на шахту. Только теперь получалось, что виноват он был в том, что изуродовал себя и этим нанёс убыток и оскорбление новому хозяину. Порванный и залатанный пергамент смотрелся подозрительно. Однако намеренную порчу и злой умысел ещё надо доказать, а хуже, чем та строчка об убийстве, всё равно ничего быть не могло. Иннидис пока что не стал рассказывать Ви о сделанном и снова запер поступной лист в сундуке. Если подделку обнаружат, пусть Ви будет ни при чем. Законники и без того найдут, в чём его обвинить, а так среди обвинений хотя бы не будет подделки документов. Хотя о новой причине его увечья всё равно надо будет сказать: случись что, слова Ви должны сходиться со сведениями из поступного листа. Несмотря на смутную и неотвязную тревогу, уже привычную и оттого почти незаметную, эта осень стала если и не лучшим, то очень приятным временем в жизни Иннидиса и Ви. Сайхратские лицедеи сократили свои представления до раза в неделю, да и те давали только чтобы не засиживаться без дела. Этот их шаг в священном путешествии был уже завершён, и они уехали бы дальше, но из-за Белогривки задержались. Тот шёл на поправку, пожизненная хромота ему больше не грозила, но отправляться в путь ещё было рановато. Из дома градоначальника он вернулся на постоялый двор неподалёку от миртовой рощи, и тогда вместо лекарей Милладорина к нему направили Хатхиши: она жила близко, на сайхратском говорила как на родном, а главное, была хорошей врачевательницей. У Ви появилось больше свободного времени, и он с удовольствием проводил его либо с Иннидисом, либо засев в своей комнате и переписывая рукопись. В такие дни его сложно было дозваться даже чтобы пообедать вместе, настолько он был увлечён. Только к ужину, когда темнело, он наконец отрывался от своего занятия и присоединялся к Иннидису за общим столом. Теперь, когда Ви действительно перестал быть прислужником, это уже не выглядело настолько двусмысленным, а потому стало возможным. Хотя усадить его за стол со знатными гостями, если бы таковые пожаловали, Иннидис по-прежнему не мог. Жара уже ушла, начались дожди, и воздух наполнился свежестью. Эта прохлада, пока ещё не слишком сырая и холодная, но уже ветреная, отлично подходила, чтобы в саду или на заднем дворе учить Ви обращаться с оружием. Хотя Иннидис был не лучшим учителем, а Ви никогда прежде не держал в руках клинка, зато хорошо владел своим телом, а потому неплохо схватывал движения. Дом остывал быстрее, чем воздух снаружи: внутрь не проникало так много солнца, зато ветер сочился в щели ставень и дверных проёмов. С утра, просыпаясь в одной постели, Иннидис и Ви зачастую не хотели вылезать из-под тёплого шерстяного одеяла, нагретого их телами. Обычно Ви первый брал себя в руки, вставал с кровати и шёл на кухню. Приучить Иннидиса к кофе он так и не смог, зато обнаружил его любовь к отварам из пряных трав, лимонов и мёда, которую Иннидис прежде и сам едва сознавал, научился их для него готовить и приносил почти каждое утро. Тогда Иннидис чувствовал себя очень балованным и любимым созданием. Ну а себе Ви по-прежнему варил горький чёрный напиток. Работа над статуей, уже почти завершённой, в последнее время сильно замедлилась, почти замерла, а когда они всё же возвращались к ней, то Иннидис уделял внимание только голове, лицу, пальцам и виноградным побегам у ног Лиирруна. Тело он, к счастью, закончил ещё в самом начале осени, а шлифовал только по памяти. Вынуждать Ви неподвижно и сидеть в холодной мастерской в полуобнаженном виде и босым он точно не собирался. Да и ему самому тоже следовало сократить работу, дать отдых кистям и запястьям: они уже начинали ныть и неметь, как часто бывало при похолодании. Если совсем не обращать на это внимания, то с годами станет только хуже. Наставник Амелот к концу жизни мучился сильными болями и, хотя оставался замечательным учителем, сам уже почти не ваял скульптур и не писал картин. Впрочем, в таком полувынужденном безделье Иннидис находил своё удовольствие. Осенняя неторопливость и леность, тёплые объятия Ви и тихие беседы под бьющий по крыше и окнам дождь создавали дивное ощущение, будто время замерло и никуда не надо спешить. Всё это погружало в уют и негу. Чудесное спокойствие было разрушено, когда в ракитнике на берегу Сердаля, неподалёку от одного из трактов были обнаружены останки посланника. Судя по их состоянию, погиб он уже давно. То ли утонул на переправе через бурную реку: Сердаль разлился из-за дождей, смыл мост, и гонцу пришлось искать конный брод. То ли несчастного парня ограбили, убили, а тело выбросили в водный поток. После же его течением прибило к берегу. Сейчас уже сложно было узнать, как именно он погиб. Ценных вещей при нём не обнаружили, но их могли растащить уже с трупа. Письмо правителю тоже исчезло. Ещё и время было безвозвратно потеряно: пока нашли тело, пока весть об этом добралась до Лиаса, прошло несколько недель. Реммиена была вне себя. — Бедный Халдис! Для того чтобы вот так просто утонуть на переправе, он был слишком ловким и умным! Конечно же, его ограбили и убили! Скоро уже вообще никто не сможет путешествовать без дюжины охранников! А патрульные вместо охраны трактов занимаются отловом безобидных бродяг и пьяниц или вообще шляются без дела! Дармоеды, бездари и проходимцы! Царям надо было всех этих патрульных на войну со степняками отправить, всё больше проку было бы! Вообще-то на охрану всех трактов никаких людей не хватило бы, а этот был ещё и второстепенный — как раз из-за реки на пути, опасной во время дождей. Да и патрульные не могли находиться на всех дорогах одновременно. Но Реммиена не желала искать им оправданий. В конце концов, и она, и Милладорин, знал он о том или нет, тоже рисковали, когда запечатывали письмо печатью градоначальника. Если оно попадёт или уже попало не в те руки, возникнет вопрос, почему Милладорин запечатал своей печатью письмо невольника, обвиняемого в убийстве. Конечно, для градоначальника и его супруги это вряд ли могло обернуться чем-то по-настоящему дурным, но неприятности доставило бы. Реммиену здорово это злило, и она ругалась не хуже Хатхиши. Хотя Вильдэрин утверждал, что скоро она успокоится и начнёт мыслить здраво. — Я не думаю, — говорил он сразу и Реммиене, и Иннидису, когда они собрались вместе в мастерской, — что это письмо могло кого-то заинтересовать. Разбойники с бродягами и читать-то вряд ли умеют. Вот гибель посланника — это по-настоящему ужасно, он был ещё совсем молод… А письмо… — Ви помотал головой. — Честно говоря, я изначально не очень-то верил, что из этой затеи выйдет толк. — В таком случае, — проворчала Реммиена, с размаху опускаясь на клинию, — нам остаётся только надеяться, что это послание и правда не попадёт в руки кому не надо. Пусть затеряется и сгинет. — Она тревожным движением перебирала жемчуг на шее, затем тяжко вздохнула. — Прости меня, Вильдэрин. Я правда хотела помочь, но, кажется, только навредила. Надо было сказать Милладорину, чтобы не приводил этих вельмож на представление. И не надо было настаивать на этом проклятом письме. Не зря ты так сильно не хотел его писать. — Я не хотел его писать совсем по другой причине, ты знаешь. И кстати, по этой же причине я вообще оказался в таком положении. Потому что не захотел и не стал ни о чём его просить, когда мог… И уж в этом точно нет твоей вины. Да и с этими вельможами… Они точно так же могли наткнуться на меня где-нибудь в городе и точно так же узнать. Но, кажется, всё обошлось. — Он пожал плечами. — От них никто не приходил, ничего не спрашивал, а они сами просто уехали и, надеюсь, забыли обо мне. В конце концов, кто я для них? Всего лишь один из множества рабов для развлечений… Однако Ви ошибался, и сильно. Вскоре, как раз в тот вечер, когда он ушёл к артистам, к Иннидису пожаловал невзрачный человечек с пегими волосами. Его субтильное тело утопало в тёплой шерстяной тунике, перехваченной добротным кожаным поясом с медными накладками и длинным кинжалом, а ещё с пояса свисала тонкая цепь и узкое железное кольцо на ней, символизирующее рабский ошейник. И это не предвещало ничего хорошего. Иннидис встретил посетителя сидя в кресле в гостиной, а ему предложил устроиться на диване. Гость поблагодарил, но садиться не стал, вместо этого коротко поклонился и представился: — Досточтимый господин Иннидис, моё имя Тихлес Хугон, я наёмный страж государственной службы по розыску беглых рабов. Он протянул письмо, скреплённое печатью высшего чиновника. Сломав её и развернув свиток, Иннидис похолодел и сжался, от острого приступа тревоги свело живот. В письме говорилось о полномочиях стража, согласно которым его везде обязаны были принять и ответить на все вопросы. Пытаясь не выдать испуга и смятения, Иннидис вернул документ и отстранённо произнёс: — Всех благ, любезный. Чем я могу посодействовать тебе в твоём деле? — Досточтимый господин Иннидис, — блёклым голосом, соответствующим его внешности, начал Тихлес Хугон, — в нашу службу поступили сведения, что у тебя может находиться очень ценный раб. В нём опознали бывшего невольника покойной повелительницы, да будет благословенна память о ней. Меня направили проверить, так ли это, и если да, то убедиться, что с купчей и прочими документами всё в порядке. Не сочти за недоверие к тебе, господин, — он снова поклонился, — но этот раб очень непростой, и есть подозрение, что беглый. Невольники, подобные ему, очень хитры и коварны. Возможно, он ввёл тебя в заблуждение. В любом случае я обязан выполнить приказ и всё проверить. — Разумеется. Я понимаю, — сказал Иннидис, стараясь сохранять видимое равнодушие. Отпираться сейчас смысла не было. Единственное, что оставалось, — делать вид, будто всё в порядке, и тогда охотник за беглыми невольниками, возможно, удовлетворится сказанным в документах и не станет копать глубже. — Я понимаю, о каком рабе речь, только он уже не раб: примерно полгода назад я дал ему вольную. — Да, об этом мне также сообщили. Позже мне нужно будет посмотреть и на неё тоже. Но сначала я должен удостовериться, что раб был приобретён именно тобой, и что сделка была законной. Ещё раз прошу меня простить за доставленные неудобства, господин. Могу я взглянуть на купчую? — Конечно, — кивнул Иннидис, поднялся с кресла и направился к двери. — Подожди немного, сейчас я её принесу. — Помимо купчей мне понадобится ещё и его поступной лист, — бросил вдогонку посетитель. Иннидис обернулся. — Вообще-то я отдал его самому вольноотпущеннику вместе с документом об освобождении… — начал он, думая этим и отговориться, но тут же понял, что зря. Этот Тихлес Хугон просто явится к нему ещё раз или бросится разыскивать Ви. И найдёт, причём скорее рано, чем поздно. — Но пока что он всё хранит у меня, и я знаю, где что лежит. Пожалуй, могу показать и поступной лист. — А сам твой раб… бывший раб, как я слышал, тоже все ещё живёт у тебя? Это верно? — Да, это так, — ответил Иннидис, посмотрев на него с выражением «и что?». — Я бы хотел познакомиться с ним и переговорить, если это возможно. — Сожалею, уважаемый, но сейчас его нет дома. Он вернётся только завтра. — Ничего. Это не так уж срочно. Может, и вовсе не понадобится, если с документами всё хорошо, — любезно улыбнулся наёмник. — Всё-таки присаживайся, — повторно предложил Иннидис, указывая на диван. — А я пока поищу и принесу всё что нужно. Поднявшись в свои покои, он опрокинулся на кровать и закрыл глаза руками, пытаясь совладать с ужасом и привести мысли в порядок. Если он покажет охотнику за беглецами поступной лист только на Ви, а на Вильдэрина — нет, у того возникнут дополнительные вопросы. Если же покажет оба листа, в том числе и тот, с поддельной строчкой — как же вовремя он её подделал! — то многое будет зависеть от того, какое поручение у Тихлеса Хугон. Если только проверить, что всё правильно оформлено и раб не беглый, то на этом он успокоится. Если же ему во что бы то ни стало велели найти способ забрать Вильдэрина, то он ещё вернётся. К тому времени, когда он вернётся, Ви лучше всего исчезнуть из Лиаса хотя бы на время. Иннидис даже знал куда: в Мадриоки. В правом крыле замка, которое почти не пострадало от пожара, оставались несколько слуг и управитель, поддерживали порядок. Ви может отправиться туда под видом ещё одного прислужника им в помощь. Но как узнать заранее, поверит ли Тихлес в документы? На этот вопрос ответа пока не было. Иннидис поднялся с кровати, выудил из сундучка документы и вернулся в гостиную. Тихлес Хугон шагнул навстречу, и Иннидис протянул ему купчую. — Вот, любезный, пожалуйста. Тихлес забрал её, поднёс ближе к стойке с лампами и внимательно изучил, затем попросил поступные листы и принялся разглядывать уже их. С особенным вниманием он вчитался в документ, составленный на Вильдэрина, тогда как по краткой записи о Ви только пробежался глазами. — Он что, правда отрезал себе ухо? — Там так написано, — пожал плечами Иннидис. — И уха у него действительно нет. Но я понятия не имею, что там случилось. Он достался мне уже таким. — А сам он что говорит? — Что не помнит, — развёл Иннидис руками. — А это, — Тихлес Хугон провёл большим пальцем по шраму на пергаменте, — откуда? — Линнет Друкконен утверждал, что пергамент разорвался при перевозке. Застрял в щели сундука или что-то вроде этого. Я не знаю подробностей, но не вижу причин, по которым столь многоуважаемый вельможа, да сохранится память о нём в веках, стал бы лгать. — Что ж… ладно. — Тихлес вернул Иннидису документы и вежливо улыбнулся. — Чтобы тебя больше не тревожить, я проверю запись об освобождении раба в местной канцелярии. Тогда можно будет не смотреть саму вольную. А в остальном, кажется, всё в порядке. Благодарю за содействие, досточтимый господин. Да будут благосклонны к тебе боги. — Всех благ, любезный. Тихлес Хугон с поклоном удалился. Иннидис посмотрел ему вслед, затем опустился в кресло и расслабленно откинулся на спинку. В том, что в канцелярских записях всё в порядке, он не сомневался: лично удостоверился, что именуемого Ви внесли в список свободных. Можно было на время выдохнуть. Так он думал, пока к нему не подошла Чисира. — Прошу меня извинить, господин, но зачем приходил этот человек? — преодолевая робость, спросила она. — Так… кое-что уточнить. — Он справлялся о Ви, верно? — уточнила она теперь уже прямо. — Верно. А почему ты спрашиваешь? — Этот человек появился в городе ещё два дня назад, господин. И допытывался о Ви у нас с Мори. Там, среди торговых рядов… Может, и у остальных тоже, не знаю. Он расспрашивал так, как будто… просто любопытничал. Не знаю, так ли это важно, господин, но я подумала, что на всякий случай лучше сообщить. — Это очень важно, Чисира, ты всё правильно сделала, — кивнул Иннидис. Тревога вернулась и с новой силой сдавила грудь. — Наверное, мне стоило рассказать об этом ещё раньше, господин, но я тогда не подумала… Решила, что этот человек просто наслушался сплетен… Все в городе болтают, что Ви когда-то… — она запнулась и понизила голос, — когда-то жил в царском дворце и служил самой царице. — Вот как? — забеспокоился Иннидис. — И что же, это правда — то, о чем толкуют в городе? Что вы с Мори насчёт этого думаете? Чисира отвела взгляд и тихо ответила: — Мы, господин, не думаем, мы знаем, что это правда. Ви сам признался, когда мы спросили. Сказал, что слухи не лгут. И ему стало сложнее ходить днём по городу: все глазеют и шепчутся. — Я понял, Чисира, спасибо, — кивнул Иннидис. — И… что вы с Мори сказали тому человеку, когда он вас расспрашивал? — Уверяю, господин, ничего лишнего. Только то, что все и так знают. Что Ви привезли с шахты прошлой весной и больным… И что теперь он здоров и свободен. Но ещё этот человек спрашивал… прости, господин… он спрашивал, правда ли, что ты и Ви… что вы… что он и ты… Она смешалась и умолкла. Иннидису пришлось помочь: — Он спрашивал, правда ли мы с Ви любовники? Чисира закивала. — И что же вы ему ответили? — Ничего. Мы ничего не ответили ему, господин. Мори сказал, что мы ничего об этом не знаем. Но он ведь спрашивал об этом не только нас… — Конечно, я понимаю, что не только… В любом случае спасибо тебе за откровенность. И вам обоим за вашу преданность. — Мы желаем тебе только добра, господин… И Ви тоже. Как только Чисира ушла, Иннидис поднялся к себе и принялся ходить из комнаты в комнату и от стены к окну. Заснуть этой ночью ему явно не удастся. А ехать к амфитеатру — к Ви — попросту нельзя. Если охотник за беглыми рабами заинтересовался Вильдэрином по заказу супругов Геррейта и всерьёз, то может проследить за Иннидисом. В этом случае поспешный отъезд из дома к лицедеям — к любовнику — будет выглядеть подозрительно. Лучше не давать Тихлесу Хугону лишний повод для сомнений. У него их и так предостаточно, раз он потратил не меньше двух дней, расспрашивая слуг и горожан. Иннидис так и не лёг спать. К полудню после бессонной ночи в голове клубился туман, глаза болели от яркого дневного света, веки жгло, а во рту пересохло. Раздражённый, вымотанный, он в нетерпении поджидал Ви и то подходил к окну, то спускался в сад, то снова поднимался к себе, садился в кресло и нервозно барабанил пальцами по подлокотникам. Где же он? Ожидание пугало и так бесило, что к глазам подступали злые слезы; хотелось выругаться, что-нибудь уже разбить, а Вильдэрин всё не возвращался. Что если Тихлес Хугон поехал потом к нему? Что если забрал на допрос и мучает, пока Иннидис здесь наворачивает бесполезные круги? Ви появился сильно после полудня. Красивый, яркий в своей рдяной полушёлковой тунике, он на ходу сбросил плащ и вошёл в покои, сияя безмятежной улыбкой и сверкая чёрными глазами. Сейчас его цветущий вид вместо привычного восхищения и желания обнять вызвал у Иннидиса только смутное недовольство. Даже захотелось прикрикнуть: «Чему ты радуешься, дурень?». Он сдержался, но буркнул только: — Наконец-то! Где тебя носило? Улыбка тут же сползла с лица Вильдэрина, а между бровей пролегла тревожная складка. — Я остался пообедать и поболтать с другими артистами, только и всего. А что случилось? Он шагнул к нему, доверительно заглянул в глаза, но Иннидис не смог ответить тем же. — Почему ты не сказал, что в городе все уже знают, кто ты такой и проходу не дают? — Не то чтобы не дают… Просто смотрят вслед и обсуждают. Это не очень приятно, да и я уже отвык от такого… — Почему ты не рассказал мне? — повторил Иннидис. — Не хотел зря волновать, — пожал плечами Ви. — Я что, по-твоему, ребёнок, что от меня нужно скрывать любые неприятности? — А я, что ли, ребёнок? — тоже начиная сердиться, откликнулся Ви. — Или только тебе можно от всего меня уберегать? И вообще, что с тобой сегодня такое? — Он настойчиво приблизился и взял его лицо в свои ладони. — За что ты на меня злишься на самом деле, в чём я виноват? — Я не на тебя злюсь, Ви, — вздохнул Иннидис, высвобождаясь. — Я просто злюсь… Вообще на всё… на всех. И на себя. Вчера приходил человек, охотник за беглыми рабами. Расспрашивал о тебе, пришлось показать ему документы… И тот самый документ тоже. — Тот самый?! — Ви округлил глаза и отшатнулся, понизил голос до шёпота: — Но там же… яд. Ты… Неужели ты всё равно его показал? — Там уже нет тех слов о яде, — признался Иннидис. — Иначе я бы его, уж конечно, не показал. Не хотел тебе говорить, но я там кое-что… подправил. Он достал из сундука поступной лист и отдал ему. Ви хватило одного взгляда, чтобы выхватить нужные слова и всё понять. — Ты подделал её… эту строчку. Ради меня? Иннидис… я даже не знаю, что сказать. Но ты же понимаешь, что об этом яде наверняка есть запись где-то ещё, и если её обнаружат… — Я понимаю. — У тебя могут быть неприятности. Ты не должен был… Тебе стоило сказать мне, и я бы сам сделал это, и тогда ты был бы ни при чем… — Но я сделал это, чтобы ни при чем был как раз ты, — хмуро усмехнулся Иннидис. — Хотя теперь уже неважно, теперь мы так и так сообщники. Я не хотел тебе говорить, но сейчас пришлось. Если тебя тоже начнут расспрашивать, мы должны утверждать одно и то же. — И ты ещё упрекал, что я скрываю от тебя какие-то мелкие неприятности? — Ви многозначительно изогнул бровь. — А сам рискуешь втайне от меня, чтобы меня же и защитить. И потом на меня же за это и сердишься. Но так нечестно! — Я вовсе не сержусь, сказал же! — Слова противоречили интонации, но Иннидис уже не мог произнести их иначе. — Я не сержусь, просто очень беспокоюсь, — уже спокойнее пояснил он. — Всё думаю, устроили его документы или нет? Зачем он ходил и собирал сплетни по городу? Я боялся, что он и к тебе придёт, прямо туда, к амфитеатру, а то и заберёт куда-нибудь... на допрос. Я чуть с ума не сошёл, когда ты задержался. Уже придумал себе всё самое страшное. Это, конечно, не оправдание, я всё равно не должен был так на тебя набрасываться. Извини. — Иннидис?.. — окликнул его Ви, внимательно оглядывая. — Что? — Ты вообще спал этой ночью, милый мой? Или днём? — Он положил руку ему на затылок, а пальцами другой погладил по лицу. — Так нельзя, тебе надо поспать. — Я и правда не выспался, но сейчас всё равно вряд ли усну, — проворчал Иннидис, но тут же с облегчением сдался его рукам, притянувшим к себе. — Конечно, уснёшь, — тихо сказал Ви, целуя его в висок. — Я обниму тебя, и ты уснёшь. Он оказался прав, его чуткий любовник. Увлёк Иннидиса в спальню и как есть, не раздеваясь, забрался с ним под одеяло и обнял, легко поглаживая по голове и плечу. Очень скоро Иннидиса и правда затянуло в сон.

***

Тихлес Хугон покинул Лиас спустя несколько дней — поехал куда-то в сторону столицы. До отъезда он действительно проверил запись в канцелярии градоначальника, но саму вольную смотреть не стал, как и говорить с Вильдэрином. Они вздохнули свободнее, хотя и понимали, что вряд ли на этом всё закончится. Но хотя бы пару недель выгадали. Какие бы сведения Тихлес Хугон ни думал нарыть там, куда отправился, ему понадобится на это время. Ну а им теперь придётся быть настороже, прислушиваться, нет ли каких новостей о господах из Аккиса или об охотнике за рабами. Сайхратские артисты через полмесяца собрались покинуть Лиас и двинуться на побережье, в Нарриан — последнее место перед возвращением на родину. Им не терпелось выдвинуться в путь, а Ви их отъезд печалил. Лицедеи обещали, что обязательно будут по нему скучать, но Вильдэрину от этого радостнее не делалось. Солнце в середине осени показывалось реже, темнеть начинало ещё до ужина, и почти все вечера Иннидис и Ви проводили дома. Сидели возле жаровни, пили подогретое вино и то читали вслух легенды при свете ламп, то играли в «Круги и обманки», а потом согревали друг друга обнажёнными телами. Ви часто перебирал струны лиры, наигрывая ему красивые мелодии, а однажды снова станцевал танец вечерней зари. Иннидис и на этот раз не смог досмотреть его до конца. Невозможно было не коснуться горячего тела, застывшего, словно статуя, а коснувшись — не пойти дальше. Зато он наконец закончил настоящую статую — глиняную форму Лиирруна. Теперь её предстояло залить бронзой. Ви почти переписал рукопись, ему осталось всего несколько страниц и рисунков. Иногда Иннидис мечтал о том, чтобы вместе с ним перебраться в другой город, где их никто не знает, где можно будет вести себя свободно. Ви подхватывал его мечты: — Я буду там учить кого-нибудь музыке, — говорил он, — или переписывать манускрипты. На самом деле они оба, кажется, не слишком в это верили. У Ви попросту не было опыта по-настоящему свободной жизни, а Иннидис понимал, что в другом городе ждёт всё то же самое. Куда бы они ни поехали, везде он останется вельможей, а Ви — простолюдином, которому не место в высшем обществе. Иннидис же не мог полностью отречься от этого общества по крайней мере до совершеннолетия Аннаисы, иначе ей потом долго придётся восстанавливать своё доброе имя. Охотник за беглыми рабами напомнил о себе за неделю до отъезда артистов. Точнее, напомнила о нём Реммиена, которая поддерживала связь с каким-то мелким чиновником из столицы. Он и сообщил ей, что Тихлес Хугос всё-таки попал в дворцовые архивы и что-то в них нарыл, после чего отправился в Аккис. С одной стороны, нельзя было точно знать, что именно нашёл и для чего поехал в портовый город, а с другой — догадаться было несложно: наверняка хотел согласовать с господами Геррейта, что делать с добытыми сведениями. Иннидису и Ви это грозило бедой. Ладно хоть, удалось узнать об этом заранее, -оставалось время, чтобы отправить Вильдэрина в Мадриоки, спрятать там до поры. Иннидис не бывал в родных краях долгие годы, а потому и Ви вряд ли сразу станут там искать. Главное, уговорить его уехать. Убедить — солгать! — что Иннидиса не накажут за исчезновение любовника. Иначе Ви может так и не покинуть Лиас, а то и вовсе возьмёт на себя вину за подделку документа. С него станется. Тут Реммиена была права: Вильдэрин иногда и впрямь превращался в возвышенного дурня. Ещё и в самое неподходящее для этого время, как, например, сейчас, когда Иннидису грозят всего лишь штраф или заключение, а ему — казнь или рабство. Иннидис уже почти придумал, как убедить его уехать хотя бы на время. Потом Ви, наверное, разозлится и скажет, что нельзя было решать за него. Но пусть злится, только бы оставался жив и на свободе. В конце концов, в этом смысле ответственность за его судьбу и впрямь лежала на Иннидисе. Это он выкупил Вильдэрина у смерти тогда, когда тот хотел умереть. Он дал свободу, о которой Ви не просил. Собственной ли волей он переплёл нить его жизни, или сам оказался орудием богов, но именно Иннидис своими действиями сначала изменил судьбу Ви, а потом не сумел в полной мере защитить эти изменения. Значит, он и должен нести бремя последствий... Но боги распорядились иначе: Иннидису не пришлось его уговаривать — Ви сам заговорил об отъезде. Правда, не в Мадриоки. В тот вечер он вернулся после встречи с артистами печальным и задумчивым, льнул к Иннидису сильнее прежнего, целовал чаще и нежнее, а потом уселся у его ног, сложил голову ему на колени и тихонько сказал: — Они зовут меня с собой. В Нарриан. А после — в Сайхратху. Стать одним из них… Потому что я не иллиринец, а неизвестно кто... Значит, могу стать кем угодно. Потому что я освобождённый раб, а одним из благодеяний Унхурру в этих краях было как раз освобождение умирающего пленника: он разбил цепи и исцелил его. Поэтому в моей истории Белогривка увидел знак… И сегодня предложил уехать с ними. — А ты? — осипшим голосом спросил Иннидис. — Ты согласился? — Белогривка не требовал от меня ответа сразу же. Сказал подумать и... поговорить с моим другом. С тобой. И вот, я говорю… спрашиваю. — Если хочешь знать, что я думаю… — Хочу. — Тогда я скажу, что ты должен ехать, — выдавил Иннидис, приглаживая его волосы. От собственных слов сжалось сердце. — Здесь, в Иллирине, ты ещё долго не будешь в безопасности. А там станешь не только по-настоящему свободным, но и, если я верно понял, ещё и очень уважаемым человеком. Другой такой возможности у тебя может не быть… Ви поднял голову и пытливо взглянул на него снизу вверх. — Правда? Ты правда так считаешь? И не станешь удерживать? Иннидис нашёл в себе силы только кивнуть. Ви отстранился от его колен, встал на ноги. Иннидис поднялся следом. Несколько мгновений они молча стояли и смотрели друг на друга, потом Ви развернулся спиной и сказал: — Хорошо. Они молчали ещё какое-то время, пока Иннидис наконец не отыскал в себе какие-то слова: — Вильдэрин, — он сжал его плечо, — твоя жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею. А здесь тебе угрожает смертельная опасность. Ви рвано, громко вздохнул, а потом вдруг сбросил его руку и резко обернулся, его лицо исказилось. — Нет! Иннидис, нет, не смей! — выпалил он. — Не отказывайся от меня с такой лёгкостью! Прошу! Я не вынесу этого ещё раз! Почему ты так запросто от меня отказываешься? Не надо, пожалуйста! Я не готов расстаться с тобой, я не хочу покидать тебя! Его отчаянные слова растерзали Иннидиса — и в то же время зажгли надежду. Одну безумную, но почти восторженную мысль. Ведь они могут — наверняка могут! — отправиться в Сайхратху вместе. Сбежать. Начать там новую жизнь. «Только сначала надо со всем здесь разобраться, закончить дела... И Аннаису нельзя бросить на произвол судьбы». Иннидис шагнул к Вильдэрину и прижал его к себе. — Ви, родной мой, я вовсе не думал от тебя отказываться! Ты же сам заговорил об отъезде… Если ты не хотел уезжать, зачем вообще рассказал мне об этом и спросил, что я думаю? Ви замер в его объятиях, спрятал лицо у него на груди, а затем, через минуту или больше, отстранился и прикрыл глаза ладонями. — О боги, — шепнул он. — Извини. Мне так стыдно. Не знаю, как объяснить… Ви отнял руки от лица. На его скулах и правда играл яркий румянец, заметный даже при свете ламп. — Всё-таки попробуй, — мягко произнёс Иннидис, оглаживая его плечи. — Чего ты стыдишься, дорогой мой? — Своих настоящих побуждений, — после недолгого молчания выдохнул он. — Ты спросил, и я… понял. — Что же ты понял? — Что рассказал тебе о предложении артистов только потому... — Ви запнулся, но тут же выпалил: — Я думал, что ты меня удержишь, не позволишь уехать! Точнее, я надеялся на это, верил… Или нет, не так: я хотел увериться в этом. Убедиться, что твоя любовь ко мне настолько сильна, что ты никуда и ни с кем меня не отпустишь! — Его длинные ресницы подрагивали, а в глубине глаз сгустилась горечь. Иннидису на миг захотелось, чтобы он закрыл веки и можно было их поцеловать. — Но теперь мне и самому ясно, как это глупо и стыдно, — продолжил Ви, постепенно ускоряя речь, словно боялся, что иначе потеряет мысль или его прервут. — Можно подумать, ты обязан любить меня именно так, как мне нравится, и с такой силой, с какой я хочу… Это так самонадеянно с моей стороны… Тем более что мы с тобой никогда не обсуждали, чего хотим от будущего и есть ли оно у нас вообще. Общее будущее, я имею в виду. Ну ладно, я не хотел думать о своём завтра, потому что уже отчаялся что-то предугадать. Но я ведь и у тебя ни разу не интересовался, чего ты хочешь, какой видишь нашу жизнь и чего ждёшь от меня. Я ни разу не спросил об этом, зато ожидал от тебя того, что сам же и придумал, — а потом сам же разозлился, что ожидания не сбылись. Прости! Я знаю, что ты любишь меня. Я тоже тебя люблю. Но даже если ты любишь меня не настолько сильно, чтобы удержать и не отпустить, я всё равно не должен был… — Ви! Помолчи, пожалуйста, — прервал его Иннидис, и Вильдэрин умолк. — Послушай. Всё ведь как раз наоборот. Я люблю тебя настолько сильно, что ради твоего блага отпущу хоть на край света… И сам отправлюсь следом. — Ты — что? Что ты сделаешь? — Ви даже приоткрыл рот от изумления. — Отправлюсь за тобой. В Сайхратху. Если ты этого желаешь, конечно. — Ради меня? Ты бросишь всё здесь? И уедешь со мной? Правда? — Конечно. Не ради тебя — ради нас обоих. Я слишком люблю тебя, чтобы потерять. А переезжать с места на место мне уже приходилось, причём по причинам куда менее значимым. И пусть сейчас это будет другая страна, а не другой город, но скульптором я могу быть где угодно. Он сознательно преуменьшил сложность такого переезда, иначе Ви увидит в том жертвенность и начнёт мучиться. Неизвестно, осознавал ли он в себе это противоречие, но Иннидис замечал не раз. С одной стороны, Ви нестерпимо хотел видеть подтверждение, что Иннидис его любит и ради него готов сделать что-то значимое. С другой — он же чувствовал себя неловко и испытывал вину, если доставлял неудобства и лишние заботы. Иннидис догадывался, отчего так происходит. Будучи рабом для утех, Ви привык, что ценен и любим лишь тогда, когда приносит радость и утешение, а не сложности. Его отношения с царицей вроде бы так и строились. Но и ему, как всем людям, тоже хотелось чувствовать, что он значим и любим и сам по себе, даже когда не пытается быть идеальным, даже когда огорчает. Может быть, однажды Ви удастся изжить в себе это противоречие. Но даже если нет, Иннидис всё равно примет в нём и эту особенность тоже, наряду с прочими. Он будет показывать свою любовь так явственно, как может, только бы спасти Ви от сомнений и неуверенности. Иннидис приласкал тыльной стороной ладони его гладкую смуглую щёку и улыбнулся. — А знаешь, красавец мой, мне вообще-то кажется, что ты ютраниец. Хотя бы один из твоих родителей наверняка выходец с Ютранийских островов. Ни за что не поверю, что вашему Белогривке не пришло это в голову. — Пришло, конечно, он же не слепой. Как и я, — не стал спорить Ви и тоже улыбнулся. — Но раз полной уверенности нет, то считается, что мои предки могли быть родом откуда угодно. Даже из Сайхратхи. Он опустился на клинию, и теперь уже Иннидис пристроился у его ног и снова обвёл ладонью овал его лица, скользнув пальцами по скулам и подбородку. Если бы Ви жил чуть более полувека назад, когда в Иллирине носили пышные бороды, то отсутствие волос у него на лице сочли бы изъяном. Но теперь в моде были чисто выбритые щеки, бороды считались признаком варваров и черни, а гладкие лица островитян и тэнджийцев — счастливой особенностью. Правда, из-за этого Вильдэрин всё ещё казался юношей, хотя по сути уже был молодым мужчиной. — Похоже, артисты очень хотят, чтобы ты поехал с ними. И я рад этому. — Иннидис поцеловал его запястье. — Рад за тебя. Да и за себя… Знаешь, там мы сможем жить куда свободнее. Там между нами не будет такой пропасти, как здесь. В Сайхратхе я стану всего лишь одним из чужеземцев, хоть и благородного происхождения. А ты будешь… жрецом? Так получается? — Жрецом?.. — повторил Ви и с деланым испугом вскинул брови. — Это звучит странно и пугающе! Если честно, я не думал об этом. Я ведь считал, — он усмехнулся, — что ты меня не отпустишь, и сам тоже не собирался уезжать. Но ты... — Ви склонился над ним и надолго прижался губами к макушке. — Ты придумал ещё лучше. И сделал меня по-настоящему счастливым. Мне едва верится, что это правда, что ты отправишься вместе со мной, а я смогу и дальше выступать с лицедеями. Даже не знаю, чем я заслужил такое чудо, как ты! — Тем, что ты сам чудо?.. — с ласковой усмешкой сказал Иннидис, но тут же серьёзно добавил: — Только ты не совсем верно меня понял. Я отправлюсь в Сайхратху не вместе с тобой, а следом за тобой. — Как это? — Я в ответе за Аннаису. Я не могу ввергуть её в бродячую жизнь: ехать с вами до Нарриана, потом жить там неизвестно где и лишь затем выдвинуться в Сайхратху. Нет, так не годится. Я приеду с ней позже и сразу туда. И я найду тебя там. А пока вы будете странствовать до побережья и устраивать зрелища, мне нужно будет продать дом, рассчитать слуг… Возможно, вывести какие-то деньги из морской торговли. Найти надёжного человека, чтобы управлял наследством Аннаисы… Ну и так, по мелочи. — То есть... мы всё же расстанемся? — прошептал Ви, и его лицо побледнело. — Ненадолго. Сколько времени артисты собираются провести в Нарриане? — Всего лишь месяц... Они слишком задержались здесь, а в Сайхратху им нужно вернуться до перелома зимы. — Значит, мы расстанемся только на три месяца. Хотя мне тоже кажется, будто это нестерпимо долго… Но на самом деле это всего три месяца. Я закончу здесь все дела и приеду к тебе, дорогой мой, вот увидишь. После собственных слов Иннидису вдруг захотелось отвести взгляд. Приедет ли? Он рисовал это в мечтах, но не был уверен. Если начнётся судебное разбирательство, оно задержит его здесь куда дольше. И он не сможет не только покинуть Иллирин, но даже заняться продажей дома. Но Ви об этом знать не следует. Пусть отправляется в путь со спокойной душой, а Иннидис… Что ж, как-нибудь он это переживёт. А вот если Вильдэрина схватят и казнят, то останется только сдохнуть от презрения и ненависти к себе. — Ты ведь правда ко мне приедешь? — переспросил Ви, а потом вдруг скользнул на пол, оседлал его бедра, обвил руками шею. — Я хочу, чтобы ты услышал, Иннидис: я буду ждать тебя там. И если однажды ты засомневаешься, ехать ли, вспомни: я тебя жду. Обещай мне. Даже если ты сам перестанешь верить, что доберёшься, помни, что я верю. Я знаю: ты приедешь ко мне, приедешь за мной, и ты найдёшь меня там, и после этого мы уже никогда не расстанемся. — Он твердил это, как заклинание, и его слова одновременно терзали и исцеляли душу. — Скажи мне, Иннидис, что будешь думать обо мне каждый день. Я хочу, чтобы ты думал обо мне сейчас и всегда. Иннидис больше не мог этого выносить. Слёзы подступали к глазам, и он боялся, что расплачется всерьёз. И тогда Ви, конечно, что-то заподозрит… Надо было как-то оборвать его пронзительную речь. — Я и так думаю о тебе, мой милый. Сейчас и всегда, — охрипшим голосом сказал Иннидис. — Разве могу я о тебе не думать, когда ты сидишь на мне вот так? Такой соблазнительный и в такой позе? — Вообще-то так и было задумано, — тихонько рассмеялся Вильдэрин и потянулся к нему губами. Тоскливые мысли рассеялись, растворились в его объятиях — и всё равно оставили горьковатый след, который наутро превратился в горечь.

***

Иннидиса раздирали два желания: он хотел оттянуть день разлуки — и он же подгонял время, желая, чтобы Ви как можно скорее покинул Лиас вместе с артистами. Чем раньше они уедут отсюда, тем дальше успеют добраться. Если повезёт, то лицедеи окажутся в Сайхратхе быстрее, чем охотники за беглыми рабами найдут Ви или хотя бы поймут, где искать. Иннидис в свою очередь постарается запутать их и пустить по ложному следу. В том, что господа из Аккиса и охотники за рабами от Вильдэрина уже не отстанут, Иннидис окончательно убедился, когда узнал, что к Роввану Саттерису на днях приходил законник: задавал вопросы о пресловутой сделке. Ровван сам рассказал об этом визите и предупредил: — Ты уж не обессудь, но я сказал всё как есть. Что этот твой Ви достался тебе от прежнего владельца без документов. А я как владелец нынешний пошёл тебе навстречу и всё-таки оформил купчую на раба, которого у меня на шахте к тому времени давно уже не было. И да, я понятия не имел ни о каком поступном листе на дорогостоящего невольника. В глаза не видел. И в этом тоже честно признался. Уж не знаю, что ты там за плутовство затеял, но я из-за твоих дел страдать не намерен. Иннидису сложно было его в этом винить. Спасибо и на том, что Ровван вообще рассказал о вопросах законника и своих ответах. Понятнее будет, к чему готовиться. Иннидис не скрывал от Ви, что им по-прежнему интересуются, но преуменьшал опасность этого для себя. — Мне просто назначат штраф, — утверждал он. — Я его выплачу, это не страшно. А вот тебе ни в коем случае нельзя попадать в руки законникам. Потому будь осторожен даже когда покинешь Лиас. Вильдэрин обещал. А потом несколько раз переспросил, точно ли Иннидису не грозят серьёзные неприятности. Пришлось лгать. Потому что он, конечно, не был в этом уверен. Осторожность в пути следовало проявить не только Ви, но и лицедеям, если они и правда хотели довезти его до Сайхратхи. Не сегодня завтра их могут спросить о молодом иллиринце, который участвовал в представлениях. Даже один необдуманный ответ способен погубить Ви, но сайхратские артисты пока об этом не знают, как и о том, что за ним вскоре может начаться охота. В заданном невзначай вопросе они вряд ли заметят подвох. Надо предупредить. Попросить о помощи и надеяться, что просьба их не отпугнёт. И лучше бы сначала поговорить с кем-то одним. Например, с Гухаргу Думешом, раз он у них вроде как главный и к тому же знаком с Хатхиши. Иннидис попросил её отправиться к Белогривке вместе, выступить переводчицей. На постоялый двор, где жил седовласый лицедей, они вошли ровно в тот момент, когда оттуда по короткой лестнице спускалась яркая молодая женщина. Прежде Иннидис её не видел. — Его местная подружка, — бросила Хатхиши, как только они прошли мимо. — Нога, видать, совсем зажила? — ухмыльнулся Иннидис. — Повезло, что мы не явились сюда часом раньше. Не помешали. Он оглядел скромный внутренний дворик и простую входную залу, облицованную известняком. Наверняка и комнаты не отличались пышностью, но в Лиасе и неоткуда было взяться богатому постоялому двору. Хорошо, что хоть такой имелся. Это ведь не Тиртис, привлекательный для приезжих. — Надеюсь, Белогривка в хорошем расположении духа и не решит, будто мы не вовремя, — добавил Иннидис. — Он всегда примерно в одинаковом расположении духа, — хмыкнула Хатхиши. — Благожелательном и невозмутимом. Никогда не понять, о чём думает. Белогривка открыл на стук почти сразу. В домашней тунике из мягкой некрашеной шерсти и с кое-как собранными в хвост волосами, сейчас он мог бы сойти за простого горожанина, но повадки всё-таки выдавали вельможу. Он с вежливым удивлением поприветствовал незваных гостей, пригласил их войти и даже вспомнил имя Иннидиса. Затем с учтивой полуулыбкой глянул на Хатхиши, что-то сказал на сайхратском и указал сначала на свою ногу, а потом на палку, на которую опирался. Хатхиши в ответ взмахнула руками, издала короткий возглас и удовлетворенно рассмеялась. Гухаргу Думеш предложил им место на скамье у пустующей стены, сам уселся в кресло возле низкого круглого стола. Комната казалась довольно скромной, хотя богатый чужестранец наверняка выбрал одну из лучших. В остальных, наверное, кроме кровати, сундука и какого-нибудь табурета и вовсе не было мебели. После обмена несколькими вежливыми фразами Иннидис наконец заговорил о том, что его сюда привело. Хатхиши переводила. — Мой друг, которого вы называете Текерайнен, сказал, что вы зовёте его с собой в Сайхратху. Это правда? Гухаргу Думеш прищурился, склонил голову набок и с лёгкой усмешкой что-то ответил. — Он говорит, что это правда, — перевела Хатхиши. — И спрашивает: «Ты хочешь, чтобы мы отменили приглашение и Ви остался здесь, с тобой? — Ни в коем случае! — возмутился Иннидис и посмотрел на Хатхиши так, будто это она высказала такое предположение. Потом всё же перевёл взгляд на Гухаргу Думеша и, словно это помогало сайхратцу понять иллиринский, проговорил медленно и отчётливо: — Я хочу, чтобы он уехал с вами, потому что здесь ему угрожает опасность. Возможно, смертельная. И я хочу... я прошу, чтобы вы ему помогли. С помощью Хатхиши Иннидис рассказал то, что мог рассказать, не вдаваясь в подробности. Заверил, что на Текерайнене нет никакой вины, но есть люди, которые хотели бы снова сделать его рабом. Для себя. И ради этого собирались воспользоваться ошибками в документах. Гухаргу Думеш внимательно выслушал, на его лице читалось сдержанное любопытство. Он немного помолчал, покивал каким-то своим мыслям, а затем длинно и тоже медленно заговорил. Иннидис уловил и распознал только отдельные слова. — Он утверждает, — сказала Хатхиши, — что когда они пригласили с собой Ви… Текерайнена, и когда он согласился, то стал одним из них. А у них принято заботиться друг о друге, тем более в пути. Поэтому он постарается увезти его незаметно. Если же у преследователей возникнут вопросы, то он, Гухаргу Думеш, воспользуется своим именем и своими деньгами, чтобы их отвадить. И будет надеяться, что это поможет. Но это всё, что он может обещать. Это было даже больше, чем Иннидис рассчитывал. Белогривка ещё что-то добавил. Хатхиши нахмурилась и перевела: — Он спрашивает, почему просить его об этом пришёл ты, а не сам Текерайнен. Иннидис замялся, пытаясь придумать что-то убедительное, но в конце концов сказал как есть: — Потому что Текерайнен не осознает угрозу для себя в полной мере. Потому что я от него скрыл, что и мне тоже от всего этого грозит настоящая, хоть и не смертельная опасность. Он думает, будто я отделаюсь мелкими неприятностями и скоро отправлюсь за ним в Сайхратху. И я это сделаю, но… может быть, не так скоро, как обещал. Если меня обвинят в… — Он не договорил, только махнул рукой. — Если он узнает об этом раньше времени, то может передумать и остаться здесь, со мной… Это глупо, но он способен на такую глупость. Гухаргу Думеш посмотрел на него задумчиво и что-то пробормотал. — Он говорит, — буркнула Хатхиши, — что ты, видимо, тоже способен на такую глупость. И вообще-то я с ним согласна. Она уже говорила об этом раньше, они даже успели повздорить. Хатхиши утверждала, что он не должен принимать такое решение один. Даже из благих побуждений. Даже чтобы спасти Ви. Потому что никто не может провидеть будущее и знать, чем все обернётся. Она в своё время ровно так же решила пожертвовать собой ради сына, не сказав ему, и вот как всё вышло. — Но я не могу иначе, Хатхиши, — возразил тогда Иннидис. — Я же его знаю. Он либо откажется уезжать и этим приговорит себя к смерти или рабству, либо поддастся на уговоры, но будет чувствовать себя виноватым и терзаться, что бросил меня одного. И потом, в жизни ведь не всегда и не у всех сложные решения оборачиваются такой бедой, как у тебя и Киуши… — Вот только потому, что я это понимаю, — процедила Хатхиши, — я и согласилась хранить твою затею в тайне от Ви. — И я благодарен тебе за это… — Не боишься, что Белогривка откроет нашему мальчику, что ты задумал? Или что они вообще передумают брать с собой человека, за которым в любой момент может начаться охота? — Боюсь, — признался Иннидис. — Но если не сказать им об угрозе, они не смогут его защитить. Так что надо попытаться. В Сайхратхе не действуют иллиринские законы, и если он туда доберётся, то станет неподсуден им. В Мадриоки он никогда не будет в такой безопасности. На это Хатхиши ничего не сказала, только удручённо вздохнула. И вот, теперь Белогривка задавал Иннидису похожие вопросы. — Он спрашивает, — перевела Хатхиши, — почему ты не хочешь сразу же уехать с ним? Почему вместо этого скрываешь правду? Иннидису казалось это очевидным, но, конечно, очевидным это было только для него. — Если мы исчезнем оба, а мои опасения подтвердятся, то искать нас станут куда усерднее, чем одного Текерайнена. Если же я пока останусь здесь, то смогу направить поиски в другую сторону… И потом, на мне племянница, ей двенадцать. Я не могу ни бросить её, ни заставить странствовать по Иллирину. И вот ещё что… не говори ему о нашей беседе. Ради его же блага. Гухаргу Думеш медленно кивнул. — Я буду молчать, пока мы не покинем Иллирин. Но потом расскажу. Спорить Иннидис не стал, и на этом они распрощались. Он вернулся домой с тяжёлым сердцем. Ещё тяжелее было войти в комнату Вильдэрина и посмотреть ему в глаза, зная, что сейчас придётся лгать. — Мы с Аннаисой закончили танцевать, — говорил Ви, — и я поднялся к твоим покоям, но не нашёл тебя. И во всём доме тоже. И никто не смог сказать, где ты. Я так испугался! Знаешь, от всех этих новостей… — Извини, пожалуйста, — выдохнул Иннидис. — Я думал, что вы ещё долго прозанимаетесь, вот и решил проехаться по городу. Конечно, стоило кого-нибудь предупредить. — Главное, что ты вернулся и в порядке, — улыбнулся Вильдэрин, приглаживая его растрепавшиеся волосы. Иннидис порывисто прильнул к нему, уткнулся лицом в плечо и сдавленно прошептал: — Как же я люблю тебя, мой Ви… мой Вильдэрин… Я так сильно тебя люблю! Всегда буду…