Сердце скульптора

Окутанный шёлковым сиянием масляных ламп Вильдэрин был почти обнажён. Только узкая полоска ткани свисала с цепочки-пояса, прикрывая пах ровно настолько, чтобы взгляд снова и снова возвращался к ней. В танце её подхватывал воздух — и тогда она не скрывала уже ничего. Но отдельных движений, стремительных как вихрь, было не различить, и взгляд не успевал задержаться ни на одной части тела — весь образ и этот танец воспринимались целиком. Чёткие удары стоп о тонкий ковёр, громкий звон колокольчиков на запястьях и щиколотках соединялись и расходились, переплетались в едином ритме, и у Иннидиса приятно плыла голова. Глаза не могли поверить, что человек способен двигаться одновременно так быстро и так прекрасно. На мгновение даже почудилось, что эта пляска подхватывает и уносит куда-то его самого — за пределы комнаты, в место, где танцуют боги. Но миг — и Вильдэрин словно рухнул. Только что вращался в диких, яростных поворотах — и вот уже внизу, у пола, замер в неподвижной позе, словно обратился в статую. Звуки смолкли, и даже дыхания не было слышно, будто он совсем не запыхался. Сидел, опираясь на пальцы правой ступни, отведя колено в сторону, а другую ногу, идеально прямую, вытянул далеко влево. Туда же устремилась рука с изящно изогнутым запястьем. Он был спиной к Иннидису, лицом к лампам, и струящийся свет обрисовывал тёмный силуэт и точёный профиль золотистой каймой. Кожа поблескивала, тонко умащённая маслом с примесью жасмина, и его аромат растекался по комнате. Иннидис скользил взглядом по длинной шее под собранными в узел волосами, по сильной спине и узкой талии, по линии бёдер — и задержался там, где тень особенно мягко ложилась на округлость ягодиц. Между ними свисал кончик пояса-цепочки, почти касаясь ковра. Иннидису отчаянно захотелось подхватить цепочку пальцами, потянуть — и заставить это сияющее неподвижное тело податься назад, к нему, туда, где собственное желание становилось нестерпимым. Наверное, эта цепочка затем и придумана, чтобы вызывать такое желание... От жаркой мысли в висках загудела кровь, а ткань туники стала тесной и грубой. Иннидис вдруг ощутил себя юнцом, который впервые столкнулся с возбуждением и ещё не знал, что с ним делать. А ведь танец Вечерней зари позволял приблизиться к танцовщику, пока тот замер... Коснуться. Заставить колокольчики дрогнуть. Провести ладонью по груди, задержаться на сосках и скользнуть ниже, где прикосновение уже не могло быть невинным. Сжать бёдра и проверить, останется ли он неподвижен, когда чужие руки нарушат совершенную геометрию позы. Но если Иннидис сделает это — даже просто подойдёт, — как ему потом остановиться? Он не сумеет. И Вильдэрину придётся прервать танец. Нет. Лучше не надо. Лучше смотреть и предвкушать мгновение, когда эта невыносимая красота сама подзовёт его. Застывший силуэт дрогнул, словно по нему пробежала рябь, и тихо тренькнули колокольчики, как если бы кто-то уронил на блюдце серебряные монеты. Вильдэрин плавно вернул руку к себе — повёл кистью, запястье мягко увлекло за собой локоть, и раскрытая рука сомкнулась у груди — так волна, накатившая на берег, возвращается в море. Носком стопы, подобно циркулю, он очертил по полу широкий полукруг — и поднялся, гибко покачиваясь из стороны в сторону, будто вторя колебанию огоньков в лампах. И вдруг — без предупреждения — крутанулся на месте и снова, как прежде, бросился в неистовство пляски. Повороты чередовались с резкими, неразличимо быстрыми движениями рук. Ноги ударяли в пол ещё быстрее, отбивая дробный, почти яростный ритм. Колокольчики звенели громче и чаще. Взмах. Поворот головы. Звонкий удар запястьем о запястье. Взгляд Вильдэрина следовал за руками, и в глазах отражалось пламя. Улыбка у него была чуть дерзкая; Иннидису даже показалось — хищная. Он хотел бы, чтоб этот хищник метнулся к нему, сбил с места, и они сплелись бы в борьбе и объятьях, забыв о красоте поз. Ритм оборвался так внезапно, что Иннидис ещё несколько мгновений слышал его отголоски в своей голове. Вильдэрин опять замер, на этот раз лицом к нему. Руки раскрылись в строгую диагональ, подбородок и взгляд были устремлены к её верхней точке; одна нога зависла в воздухе перед телом, чуть согнутая в колене и вытянутая в носке: будто он не успел закончить движение, будто чьё-то заклинание заставило его окаменеть прямо посреди танца. Он чуть изогнулся в талии, и на животе выделились упругие мышцы. Несколько шрамов, заходивших со спины на бок, свивались с ними в причудливый узор — тайнопись памяти. Иннидису снова захотелось приблизиться, взять в руки застывшую на весу узкую щиколотку и медленно, сопровождая поцелуями, провести ладонями вверх — по изящной голени к колену, стройному бедру и под дразнящую полоску ткани. Найти там пальцами, губами бархатистость мужской плоти — и пропасть. Иннидис вцепился в кисточки подушки, на которой сидел, и даже не сразу это заметил. Во рту до того пересохло, что он не мог сглотнуть; дотянулся до кувшина с вином, но едва не опрокинул — всё внимание было приковано к неподвижности Вильдэрина. А тот вдруг её нарушил. Глазами. Ресницы опустились, и он взглянул вниз, на него, с такой нескрываемой, тёмной жаждой, что у Иннидиса перехватило дыхание. Этот взгляд не просил — он призывал подойти и коснуться того, что танец так долго и искусно предлагал. Иннидис поднялся и медленно, очень медленно приблизился: казалось, что стоит двинуться чуть резче и быстрее, и колыхание воздуха разрушит эту невозможную позу. Аромат жасмина от разгорячённой кожи с каждым шагом ощущался ярче и дурманил всё сильнее. Вблизи было видно, как грудь Вильдэрина вздымается в дыхании, хотя сам он по-прежнему оставался недвижим. Иннидис протянул руку, коснулся замершей на весу стопы и осторожно обхватил щиколотку. Металл браслетов был холодным, но кожа под ним — жаркой. Колокольчики несмело, будто испуганно звякнули от прикосновения. Иннидис столкнулся взглядом с обжигающе чёрными глазами и словно растворился в них, сам замер. Только мысль, что Вильдэрину, возможно, не так уж легко долго стоять в столь сложной позе, вывела из оцепенения. Он потянул его за щиколотку, поставил ступню на пол, и податливо гибкий Вильдэрин подчинился, на самом деле властвуя над ним. Иннидис провёл ладонями по его плечам, слегка надавливая, как бы предлагая опустить руки, — и снова Вильдэрин послушался, но взгляд был тягучий и лукавый, а на губах блуждала понимающая и чуть плутоватая улыбка. Пальцы Иннидиса легли ему на затылок и медленно поползли вниз — по спине, вдоль позвоночника. Вильдэрин неуловимо выгнулся навстречу, судорожно вздохнул — и это было первое нарушение той божественной тишины, которую он до сих пор хранил. Его кожа была скользкой от масла, а там, где её не пересекали шрамы, очень гладкой, почти шёлковой на ощупь. Ладонь наткнулась на медную цепочку между ягодицами; Иннидис жадно и почти неосознанно подцепил её, несколько раз пропустив тонкие звенья между указательным и средним пальцами, будто играя. — Тебе она понравилась, — то ли спросил, то ли сообщил Вильдэрин, и его дыхание обожгло ухо. Он скользнул коленом по бедру Иннидиса, сбивая и задирая тунику, и, как лоза, обвил его талию ногой. От этого движения ягодицы Вильдэрина раскрылись под рукой Иннидиса, а цепочка призывно качнулась. Колокольчики звякали уже не тихо и не испуганно — нетерпеливо. — Понравилась... — протяжно выдохнул Иннидис и снова подхватил её, накрутил на палец, слегка потянул — и бёдра Вильдэрина подались вслед за ней, догоняя руку, будто он сам искал ими ладонь. А может, и впрямь искал. Вильдэрин приблизил губы к лицу Иннидиса, но не поцеловал, только провёл кончиком языка по его нижней губе, от уголка до уголка, слегка куснул. Затем вдруг развернулся, прижался обнажёнными ягодицами к его бёдрам, одновременно оглаживая их руками. Туника стала нестерпимо колючей, мешающей, Иннидис стянул её с себя. Опалило. В паху заныло с новой силой, болезненная твёрдость упиралась в мягкое, жаркое, полузапретное. Он сжал ладонями его талию, словно хотел сраститься с ним, а после сдавил подушечками соски. Вильдэрин издал тихий манящий стон и оглянулся через плечо, зарылся пальцами в волосах Иннидиса и шепнул: — Ты можешь сделать это... если хочешь. Потому что я — да... — он сбился, сглотнул, и голос стал ещё глуше: — Хочу почувствовать тебя... и так тоже. Сердце застучало так громко, что Иннидису почудилось, будто его стук заполнил комнату целиком, перекликаясь с хаотичной трелью колокольчиков. О, если бы только можно было сейчас же раздвинуть эти бёдра! Толкнуться и войти в эту тесную, влекущую глубь, но... — Вильдэрин... я очень хочу, но... мы же ни разу вот так... Нельзя сразу. Ты не вполне понимаешь... не готов... будет больно. Неожиданно для Иннидиса он ласково рассмеялся, словно вторя своим колокольчикам: — Ты забываешь, что я был рабом для утех. — Он запрокинул голову ему на грудь, и Иннидис поцеловал чудесную выемку, плавный переход между плечом и шеей. — Да, я никогда не был с мужчиной, но нас учили... готовили... и к такому способу любви тоже, — сказал он, а Иннидиса вдруг кольнула злость на тех, кто заставлял его «учиться» этому, не спрашивая согласия. Но злость не успела разгореться: Вильдэрин потянулся к нему, выдыхая между поцелуями: — И потому я знаю... как готовиться. И сейчас я... Он не закончил фразу. Только выгнулся в пояснице и своими же пальцами, медленно и зовуще, проник в тёмную глубину — и это выглядело убедительнее слов. Завораживало. Пальцы Иннидиса осторожно, будто неверяще, потянулись следом. Там, внутри, и правда было скользко. Влажно и горячо. «Но лучше всё-таки добавить ещё масла, ведь...» Мысль оборвалась, потому что Вильдэрин повернулся к нему и увлёк за собой. Иннидис шёл за ним в тумане жасмина и мускуса, сквозь перезвон браслетов и собственное вожделение, в каком-то полубреду. Тонкая полоска ткани бесшумно опала на ковёр, а дразнящая цепочка тонко и коротко звякнула, прежде чем свиться на полу мудрёной вязью. Он даже не уловил, как они очутились возле клинии, но вот уже Вильдэрин стоял перед ней на коленях, положив руки на край и прогнув спину, а Иннидис смазывал его оливковым маслом, лаская и проникая глубже — пока только пальцами. Вильдэрину же будто не терпелось, и он качнулся бёдрами ему навстречу. От этого требовательного, призывного движения Иннидис окончательно сдался. Прижался к нему, упёрся в горячую тесноту, миг помедлил — и толкнулся внутрь. Замер, чувствуя, как тело Вильдэрина принимает его, обволакивает. Он двинулся ещё раз, медленно и осторожно, не до конца. Стиснул его бёдра, провёл руками по талии к подмышкам, накрыл ладонью его пальцы, вцепившиеся в край клинии, — и одновременно вошёл глубже. Вильдэрин издал тихий стон, и Иннидис остановился, не зная, стон ли это боли или желания. Почти сразу ощутил губы на запястье, потом на кисти. Тогда другую руку он сдвинул вниз, к его промежности, обхватил пальцами напряжённую твёрдость фаллоса и начал ласкать. Вильдэрин застонал громче, и Иннидис толкнулся в него снова, уже смелее. Время растворилось в дрожащих огоньках ламп, в жарком дыхании и трепете тел, в колокольчиках, что теперь звенели в такт движениям. Но Иннидис остановился раньше, чем желание победило осторожность. Он не хотел прерываться — о боги, нет! — но всё-таки не забыл, что для Вильдэрина, как бы его ни готовили, это было впервые. Иннидис медленно вышел из него, развернул к себе — разгорячённого, растрёпанного, с таящимся в глазах вопросом — и поцеловал. В губы, ямку между ключицами, вдоль линии живота, — а потом ниже; обвёл языком навершие фаллоса и обхватил губами. Вильдэрин дышал часто и тяжело, дрожа от возбуждения, и скоро Иннидис почувствовал, как и без того напряжённая плоть набухает у него во рту ещё сильнее. Через несколько мгновений Вильдэрин излился семенем. Иннидису тоже не понадобилось много времени. Стоило Вильдэрину, всё ещё подрагивающему, прильнуть к нему, коснуться, сомкнуть пальцы там, внизу, — и он сорвался. Семя толчками выплеснулось на живот. Какое-то время в голове была ошеломительная пустота, потом в неё прокрался голос: Вильдэрин шептал что-то тёплое и невнятное. Комната плыла в мутном свете, словно тоже никак не могла прийти в себя после любовного танца. В теле разрасталась тяжёлая, сонная слабость. Иннидис заставил себя пошевелиться: немного отстранился, погладил Вильдэрина по волосам, плечам, спустился к запястьям, чтобы снять браслеты с колокольчиками. Те путались, цеплялись друг за друга, будто не хотели покидать своего владельца. Хотя сам Вильдэрин быстро с ними справился и уже освободил одну щиколотку. Иннидис же, развязывая особенно упрямую тесёмку, пробормотал: — Скоро я возненавижу эти колокольчики. — Неправда, — фыркнул Вильдэрин. — Скоро ты попросишь меня надеть их снова. — Попрошу, — не стал спорить Иннидис. — Точно попрошу... Тем более что в этот раз я так и не досмотрел танец. — И кто же в этом виноват? — Ты, конечно, — усмехнулся Иннидис. — Нельзя быть настолько притягательным. Вильдэрин улыбнулся и устало опустил голову ему на грудь. — Но в следующий раз я станцую до конца, раз обещал. — Нет, дорогой мой, ты не обещал, ты угрожал, — с деланой обречённостью вздохнул Иннидис. — Просто я не понял, насколько серьёзно. — Дурень, — засмеялся Вильдэрин и наконец освободил щиколотки от последнего браслета. Теперь все колокольчики поблескивали рядом золотистой горкой. Иннидис через силу поднялся, кое-как накинул тунику и, выглянув за дверь, велел принести тёплой воды. Омывшись, они легли в кровать. Разморённый Вильдэрин сразу прижался к нему спиной и, кажется, уже собирался заснуть. Но Иннидис не мог не спросить: — Я не сделал тебе... больно? — Почти нет. — Почти? Вильдэрин развернулся и шутливо щёлкнул его по носу. — Не больше, чем я сам готов был потерпеть хотя бы ради любопытства. И... не бойся, мне понравилось. Правда. Не всё сразу и не одинаково, но понравилось. Иннидис помолчал, перебирая пальцами его уже распущенные волосы. — Если однажды тебе любопытно будет попробовать иначе... поменяться со мной местами, то скажи. Это тоже можно. — Да мне уже любопытно, — признался Вильдэрин после короткой паузы и тут же добавил почти испуганно: — Но только не сегодня! Сегодня я хочу уже только лежать и чтобы ты гладил меня по голове. — Ну уж с этим я справлюсь, — тихо рассмеялся Иннидис и уткнулся носом ему в шею.