Непрощённые

Взгляд обращён в сторону завешенного окна, за которым непонятно то ли день, то ли ночь. Иногда Олег ловит себя на том, что самопально завешенные шторы шевелятся, списывает это на шизу, а после где-то глубоко внутри радуется, что его максимум из побочек — это замечать то, чего на самом деле нет, и редко это пугающее и совсем-совсем плохое. Стоит закрыть глаза — веки ебёт нистагм. Открыть — и моргать уже страшно. Тени пляшут по углам плохо освещённой комнаты каждый раз, когда экран лежащего рядом телефона загорается от нового сообщения. Сложно сказать почему, но Игорь его не бесит как другие алкаши. Прекрасно помнит, как они впервые встретились в клубе анонимных, обменялись неприязненными взглядами ещё до того, как расселись в стереотипный круг, где каждый должен был вставать и хоть что-нибудь рассказывать о себе. Куратор не давил и не заставлял, лишь мягко брал за руку после собрания и заверял, что откровения помогут. Верилось с трудом. Но уже тогда хмурая щетинистая рожа вызвала у Волкова интерес тем, что тот тоже не хотела говорить, и он впал в состязание, о котором его «соперник» и знать не знал; оно заключалось в том, что выиграет тот, кто будет молчать дольше. Олег надеялся стать победителем. Тогда он и впрямь был в завязке, но помогала ему аптека. Купить фенибут было проще, чем лазить по клумбам в самом центре, будучи охаянным местными жителями, смотрящими из окна. Не подозревал, что меняет шило на мыло, был рад, что больше не такой дёрганный, но глаза были всё такие же стеклянные, чуть красноватые. Он продолжал ходить в клуб и говорить, что в завязке, думая, что это нисколько не ложь. А у самого всё чесалось, язык не мог спокойно лежать во рту, то и дело пробегаясь по кромке зубов, елозя по дёснам, издеваясь над нёбом, облизывая губы. Уже никакая аптека не спасала. И какое же было удивление, когда после посиделок, на которые он притащил приготовленные собственными руками сладкие дрожжевые булки, увидел, как тот самый загадочный хмуророжий чувак во всю их точит, пока другие неприязненно косятся то на выпечку, то на Волкова. Тогда в голове появилась шальная мысль, что за такое их выдуманное состязание можно и проиграть. В следующую встречу Олег узнал об Игоре больше, чем просто имя. Потом они спорили про алкоголь и наркоту, а куратор не знал, как вежливо попросить их обоих заткнуться и не провоцировать других участников клуба. После собрания они ушли вместе. Волков делился тем, что пить ему нельзя — он становится неадекватным, и птср ебёт его во все щели, подкидывая страшные глюки, воспоминания о пытках в подвалах Дамаска. Под наркотой ему почти спокойно, и похер, что выбрал он то, от чего люди прыгают в окна и свои яйца к асфальту прибивают. А потом… Сложно сказать, в какой момент они так крепко и совсем не по-приятельски прижались друг к другу в одном из дворов-колодцев. После этого, Олег, придя домой, тут же зашёл на сайт, закинул битки и взял клад в одном из Питерских дворов, ни секунды не размышляя о том, что херит целых полтора месяца завязки. По истечению трёх дней марафона он не чувствовал себя человеком, а лишь оболочкой. Лёжа на сильных отходах на матрасе, который перетащил на пол, смотря в стену, он боялся закрыть глаза; ему всё время казалось, что широкая ладонь Игоря то и дело гладит его по башке, а голос приговаривает, чтоб спал уже. Он пропустил собрание. Вернее не так. Он решил больше на них не ходить. Вот только мысли об этом прерывает настойчивый стук в дверь. Олег поднимается и тащится к двери, предусмотрительно глядя в глазок секунд двадцать, не меньше, и не может поверить своим глазам… Стоящий за дверью Гром проклинает всех богов, потому что вообще сюда припёрся. Барабанит кулаком в мощную дверь, после делая перерыв на пару секунд и прислушиваясь. Уверяет себя, что преисполнен волнением о том, жив ли его товарищ по клубу анонимных, и не понимает ни хрена, что после того, как он высмотреть у куратора адрес Олега, вся анонимность летит к чертям. Оправдывает себя тем, что тот мог откинуться и сейчас лежать и разлагаться посреди своей квартиры…в общем, мало приятного для соседей, а ещё и для него самого, потому что казалось, что они стали друзьями. Вот только последний эпизод… Игорь жалел, что они не пошли к нему или к Олегу. Сцена их прощания была эталонно неловкой, особенно то, как он похлопал Волкова по плечу и сказал что-то типа: «ну бывай», причём себе под нос. Ну и позор. С другой стороны, если тот решил снова начать употреблять, то это точно не его вина! Что можно взять с обычного мента, отправленного в оплачиваемый отпуск, до «выздоровления», хотя сам не понимает чем болен?  Но Олег не выглядел как кто-то, кто будет вешать на него свой проёб. Когда тот выглядывает из небольшой щели между дверью и проёмом, то взгляд безжизненный: в карих глазах, обрамлённых густыми чёрными ресницами, настолько пусто, будто смотришь в бездонный колодец. Он смотрит-смотрит-смотрит. А потом толкает дверь сильнее, встаёт к ней вплотную, давая Игорю пройти внутрь квартиры. Запах химозы бьёт по носу, и Гром морщится, но идёт дальше. На кухне сбрасывает с плеча рюкзак и без спросу достаёт из самого большого кармана пиво: одну полторашку, две, три… Волков думает лишь о том, насколько больно резанул слух вжик молнии. Потом поднимает глаза на Игоря. — Ты с собрания? — не узнаёт даже собственный голос. Он молчал трое суток, и теперь вторые валяется тенью на матрасе, встаёт только чтоб попить. Рухает на стул и приподнимает подбородок. Алкоголь в своём доме он не одобряет, но не говорит ничего. У него нет сил. — Мхм, — Игорь открывает полторашку и делает живительный глоток светлого фильтрованного прямо из бутылки.  — Ты туда прям с пивасом ходил или уже после взял? — До. Волков тихо смеётся, прикрыв рот рукой. Лицо начинает гореть, и он трёт начавшие зарастать щетиной скулы ладонями, делая ещё хуже. Складывается такое ощущение, что сейчас слезет кожа, а зубы крепко врезались в дёсны, нервы гудят. Больно. Он пробегается языком внутри рта и цокает языком. — Че пришёл?  — Думал, что ты помер.  — Считаешь это будет история «бравый солдат пережил войну, но сдох от солевого передоза»? — Всё к тому и идёт. — А сам-то.  Игорь искренне не понимает, о чём это он. Пиво — это и не алкоголь вовсе, в его парадигме мира.