Непрощённые

«— В чём прикол? Ну хочешь ты расслабиться — выпей че-нибудь?» Олегу сложно назвать это расслаблением или отдыхом. Да уж, такое себе ощущение, когда все мышцы напрягаются, когда каждый звук и вид чего угодно просто мечтают вогнать тебя в панику, глотка сохнет, а челюсть переезжает жить на затылок. Он прислушивается к тому, что происходит за стеной или у соседей выше, но не знает, реально ли те говорят то, что говорят, или это его подсознание жутко играет с ним, пытаясь вызвать психоз?  Тихое перешёптывание просто не может быть реальным, убеждает он себя. Но почему тогда ему кажется это, а не менты за дверью? А теперь менты за дверью уже и не глюк вовсе. Когда он узнал, что Игорь полицейский, то словил мелкую наркотическую паничку как побочный эффект употребляемого им вещества. Вида старался не показывать, но почувствовал себя крайне неуютно и закрылся, сложив руки перед собой. Подушечками пальцев провёл по рукаву собственного свитера и отвёл от того взгляд, ощущая, как медленно застревает сердце в глотке. Он испугался, хоть на кармане у него не было ничего, переписки в ботах в телеге подчищены, а тор с впн-ом с телефона были снесены. В голове даже промелькнуло, что тот может быть под прикрытием, но что взять с простого клуба анонимных алкашей и наркоманов? Если только его самого… Сейчас он сидит перед ним. Вальяжно раскидывает ноги под столом и хлещет пиво, а Олег, который не так давно забыл о своей панике, ощущает её снова. Где-то очень глубоко внутри. Алкоголь, кажется, смог бы ему помочь, но он испытывает неприкрытую ненависть к выбирающим бутылку, и об этом кричит на каждом углу: морщится при виде распивающих на улицах, терпеть не может бары и клубы, с презрением смотрит на бомжей на районе, обнимающихся с фанфуриками и чекушками. Он их ненавидит. Игорь спокойно пьёт своё пиво, вытирая воду конденсата о штаны. Олег выглядит абсолютно пропащим, конченным, жалким человеком; из разряда тех, кто готовы рыть в парке под деревом до самых корней, лишь бы найти свою поеботу. Таких он видел: с перемазанными ладонями, по колено в грязи, с бегающими глазами… При виде таких личностей зубы стискивались непроизвольно: это не люди, считал он. И в его понимании, как сам считал, ничего не изменится с появлением хоть одного нарика, к которому можно будет проникнуться. Как же он ошибался. Но как же не хочет это признать. Тратит время на построение образа того, кто за дозу мать родную продаст, для которого желание убиться преобладает над всем человеческим. А потом видит просто потерянного после пережитых событий мужика, который не находит себе применение в мире, где нет войны, и который даже бухнуть нормально не может, потому что тогда у того начинает рвать крышу.  Самому Грому товарищи не нужны, ему достаточно просто выпивки. Вот даже сейчас он не утруждает Олега разговорами, просто бесяво-громко сёрпает, наконец, сменив бутылку на кружку, которую берёт со стола кухонного гарнитура и подливая в неё. К концу третьей бутылки начинает накатывать охота сожрать что-нибудь. А ещё он считает, что совсем-совсем не пьян. Ноль промилле. — Пожрать есть?  Волков отзывается ленивым взглядом, в котором буквально читается: «че ещё выкинешь?». Игорь встаёт и тащится к кухонному гарнитуру, начинает открывать шкафчики, достаёт хлебницу и шумно роняет её на стол.  Олегу охота закрыть уши, глаза, чтобы абстрагироваться всех этих звуков. Гром несносный, неповоротливый, бухой, а сам он на отходах после марафона, так и сидит со стиснутыми зубами и молчит. Не то, чтобы он вообще хоть когда-то был сильно разговорчивым, но сейчас речь (кстати одно из отличий людей от животных) совсем сдаёт. — Я сам, — отвечает очень запоздало, когда неуклюжая туша уже готова протащиться до холодильника в поисках чего-то кроме хлеба. Игорь думает: «хозяин-барин», и плюхается на скрипучий табурет, наливает ещё пива. Взгляд приобретает характерный пьяный блеск, становится очень интересно за происходящим наблюдать. И так и хочется спросить Олега о чём-нибудь…ну его, наркоманском! Не думая, что шутливый сарказм может того взбесить ещё сильнее. Счастье того в том, что мозг отказывается что-то генерировать в этот момент.  Когда на столе оказывается тарелка горячего супа, Гром успевает осилить все четыре бутылки пива. Олег сбивает одну из пустых ногой, когда тормозит у стола, подавая тому ложку, но не поднимает её, а просто садится напротив. Хватает его ненадолго. От вида поглощающего суп Игоря охота блевануть, поэтому он ретируется в комнату и садится на разобранный диван у окна. Ладонь лезет вниз, за спинку, чтоб достать оттуда спичечный коробок. К употреблению травки он прибегает очень редко, потому что не любит запах, не любит состояние невозможности ни на чём сосредоточиться, когда мысли уплывают куда-то вдаль. От травки ему легче поймать бэдтрип, чем от альфы или фена, но сейчас, кажется, без неё не справиться.  Достав из-за дивана бутылку с прожжёной сбоку дыркой, Волков берёт тонкую иглу и насаживает на её конец здоровенную плюху, поджигает и пихает внутрь бутылки через щель. Когда плюшка прогорает, то резко вдыхает дым через горлышко, а бутылку кидает обратно вместе с коробком. Противный дым влетает в лёгкие, заставляя согнуться напополам, исходясь в залпе сильного кашля. Глаза слезятся, их он трёт пальцами, старается дышать через нос в надежде быстро прийти в норму. На его возню предсказуемо притаскивается Игорь, который выглядит как желающий дать пиздюлей батя. Взгляд на него, снова кашель, но уже не такой сильный. Через минуту всё приходит в норму, а Гром валится рядом, кажется, впервые за долгое время объевшийся как свинья. Олег думает: как он к этому пришёл? Почему сидит на диване с разбросанными после марафона вещами и даже с матрасом от кровати на полу, так ещё и с тушей пьяного мента под боком? Скулы горят, в комнате теперь пасёт ещё и шмалью, и с каждой секундой взгляда, который он ощущает на себе, чувствует исходящую в его сторону ненависть. Хотя, казалось бы, это не он припёрся в чужую хату со своей бодягой под предлогом узнать как дела. Вздох. И ощущение, как снизу тянется горячая лапа, следом обхватывая его предплечье.  — Ниче, — Игорь зевает и держит Волкова за руку, прикрывает глаза и не замечает уже ни противного запаха вокруг, ни ощущения свисающих с дивана ступней. Чувствует только, что Олегу нужна поддержка, и даёт. Как может. — Завтра пойдём на встречу. В ответ — кивок. Если не ответить, то не отстанет ведь, думает Олег. Сам он уже решил, что никуда не пойдёт.