Доктор Научмоков

— О нет, — высоко тянет Арсений, — не трогай меня, молю!   Антон в ответ тихонько хмыкает, даже не обернувшись. Да и незачем оборачиваться — в отражении стекла прекрасно видно почти всю небольшую кухню, Арсения в домашней футболке и синий цветок зажженного газа. Сегодня Граф изволит собственноручно готовить ужин. Хотя он больше играется, чем занимается делом, но, впрочем, ничего нового — это после съемок Арсения нужно положить и не трогать, а в дни полегче у него и к вечеру остается дофига энергии.   Антон всегда завидует.   — Пожалуйста, передумай! Это слишком большая ответственность! — продолжает Арсений говорить за овощи, ловко обращаясь с ножом.   Антон давно уже думает, что из них двоих Шампуром должен был быть именно Арсений с его кулинарными навыками, неизвестно откуда, кстати, полученными.   — Я всего лишь маленькая луковичка, — пищит он, — я не смогу сделать вкусным целый борщ!   И быстрым движением скидывает нарезанный лук в миску, выдерживая торжественную и многозначительную паузу.   Антона пробивает на смешок, потому что не может не. Никогда не могло. Он выдыхает последнюю струйку дыма в приоткрытое окно, стараясь не надышать в комнату. Это просто электронка, не сижка даже, но Арсений и электронки не любит, а сегодня особенно хочется сделать для него что-то приятное. Редкий случай — он в Москве и он свободен, а завтра у них есть целое утро, в которое никуда не надо.   Антон разворачивается, прислонившись к подоконнику, продолжая наблюдать за тем, как Арсений возится теперь уже с помидорками. У помидорок шекспировская драма — они не могут быть вместе, потому что злой рок разделил их по разным мискам, и Арсений охает и причитает за каждую, краем глаза удостоверившись, что его главный зритель продолжает смотреть.   «Прямо как мы», — думает Антон, когда храбрые помидорки сбегают из своих мисок и укатываются в ворох салатных листьев, где их никто не найдет.   Здесь, в квартире, адрес которой не откопают даже профессиональные сыщики, их и правда никто не потревожит. Здесь можно быть собой. Быть не Шастом и Арсом, а теми самыми Шастом и Арсом, произнесенными тихим шепотом, мягко, куда-то прямо в висок, или низко и гудяще — в затылок, или тягуче, на судорожном вдохе через охрипшие уже связки, в освещенный лунными бликами потолок.   Но главное, что здесь можно вот так стоять на кухне, наблюдая, как кое-кто никак не может выйти из образа Научпопова, и понимать, что любовь это не секс, не клятвы и не португальская розовая бумажка о браке, на которую Арсений так и не согласился. Любовь — это смотреть на него, красивого, и пусть весь мир подождет.   Это максимально тупой штамп, конечно, но когда Антон смотрит на Арсения, у него от любви и мозг становится максимально тупым, так что ему не только штампы в таком состоянии позволительны. В моменты, когда нужно сосредоточиться, он старается совсем не думать об Арсении, чтобы хоть как-то заработала голова. Потому и проигрывает все время в «Тейбл Тайм» — сложно не смотреть на того, кто сидит напротив.   — …а ложка недовырезана, — вдруг говорит Арсений, разглядывая деревянную салатную мешалку. Антон только сейчас понимает, что он уже пару минут что-то ему говорит. — Как считаешь?   — Мм?   Арсений наконец замечает его залипший взгляд — тень беспокойства пробегает по лицу. Мало того, что кулинар, так еще и эмпат, понимающий, как у Антона внутри дела, раньше него самого.   — Все в порядке?   — Да, — отмахивается Антон, хотя это, похоже, не совсем так, — все норм. Что с ложкой?   — Ручная работа, я думаю. Но не очень качественная.   — Ты еще и в ложках разбираешься? — Антон бы не удивился, честно говоря.   — Да нет. Мы в детстве пытались делать всякие поделки на пикниках. Пока родители жарили шашлык, мы с сестрой воровали у них дрова и пилили из них кривые ложки, — Арсений закидывает последние ингредиенты и накрывает кастрюлю крышкой. — Почти как эта.   Вытерев руки, он подходит ближе, разворачивает Антона лицом к окну, просачивается вперед и влезает в объятья, прижимаясь спиной к груди. Смотреть вместе на падающий снег — многолетняя зимняя традиция, хоть и нечасто это у них получается.   — Кривая ложка сейчас я, — хихикает Антон, укладывая голову ему на плечо, — большая и кривая ложка.   Арсений в ответ только хмыкает, заворачиваясь в его руки, как в плед. За стеклами темный двор медленно укрывается белым, снежные хлопья кружатся в свете желтых фонарей, старых, будто из детства — сейчас таких почти нигде уже не осталось.   — А у меня была боевая муха, — вдруг говорит Антон, проваливаясь в совсем уж древние воспоминания.   — А?   — Муха, — поясняет он, — такой деревянный пропеллер на палочке, который раскручиваешь — и он взлетает, как квадрокоптер. Строгаешь, зашкуриваешь, разрисовываешь потом красками и играешься с друзьями, чья муха собьет все другие мухи. Ты такие не делал?   — Каждый раз на завтрак, — фыркает Арсений. — Что это за факт из твоей биографии? Ты не говорил никогда. Прям строгал, прям сам? Вот этими вот руками, — он поглаживает Антоновы пальцы, которые всегда называет «музыкальными».   — Угу, — Антон тыкается носом в ворот футболки, — у нас был кружок, я и забыл, что ходил туда. Клуб юных техников «Октябрь», прикинь.   — Ну надо же, ты у нас, значит, маленький авиаконструктор? Сколько тебе было?   — Да черт его знает, — Антон смотрит одновременно на Арсово отражение на стекле и на заснеженный темный двор, — меньше десяти, скорее всего. Вспомнилось сейчас… Была вот такая же зима, знаешь, та самая зима из детства, которую уже не забудешь никогда. И вот ты идешь домой вечером по темноте, и щекам горячо, снежинки на ресницы налипают. И варежки все время сползают с ладоней.   — И штаны такие фьють-фьють?   — Не, я постарше уже был, просто какие-то штаны, не болоньевые, или как их там. Но в ботинках — снег, а вокруг панельки.   — Серые, — Арсений, кажется, тоже погружается в воспоминания, — или белые, с голубыми полосами.   — Да. Хотя даже не панельки, пятиэтажки просто, то ли брежневки, то ли хрущевки. Большие глаза балконов, гирлянды на елках у кого-то, но тусклые такие, старенькие. Не мигают, просто горят.   — И там, где теплотрасса проходит, снег стаивает быстро, и эти черные места хочется перепрыгивать. А если кто-то раскатал длинную ледяную полосу и можно разбежаться….   — О да!   — И совсем не хочется идти домой, — улыбается Арсений, — и даже пофиг, что одежда уже покрывается ледяной коркой.   — Конечно пофиг, — кивает Антон вместе с его плечом, — потому что ты сейчас не школьник с деревянным пропеллером в портфеле, ты — ниндзя темных дворов. И начальник пушистых елок.   — Начальник елок, — хихикает Арсений, — понимаю, понимаю. Интересно, что тебя потянуло в ностальгию именно сегодня, — он оборачивается и косится хитро. — У нас так-то годовщина.   Антон морщит лоб. На даты у него память всегда была хорошая, поэтому просто так он ничего не пропускает. Другое дело, что у них уже за десять лет этих дат скопилось штук двадцать.   — А годовщина чего именно? И какая, первая или вторая?   — А-а! — ахает в притворном возмущении Арсений. — А кто мне в любви признавался пьяный? Тоже, кстати, елки, Новый год, но снега только не было почти.   — Точно, — кивает Антон, — Карелия. Я забыл, Арс, прости.   — Коллега, — цыкает он, но всерьез не злится, конечно, а потом мгновенно меняет голос на научпоповский, — как вы могли. Это, вообще-то, стыдно не знать.   — Стыдно не знать, — машинально повторяет Антон.   Они стоят так еще минут пять, пока не звенит таймер. И, хоть разлепляться совсем не хочется, последний борщ в этом году сам себя не съест.  

***

 

— О чем думаешь? — Арсений прилипает к нему сзади большой ложкой, пока Антон меланхолично моет посуду.   — Что персонажи «шиша» отлично ложатся на современный мир. Абсурдный и странный.   — Ну-ка? — Как будто бы все шоу делаются Энтони Прайсом — пафоса много, а толку чуть. Все твои преподы и начальники — либо Дибровы, либо Шастумники, у которых не бывает правильных ответов. И ты сам внутри себя как биполярник — то орущий Шампур, то позитивный дядя Тоша.   Арсений выходит из-за его плеча, чтобы заглянуть в лицо.   — А на самом деле ты выгоревший от всего Огуревич?   Как проницательно.   — Угу, — кивает Антон, выключая воду. — Выгоревич, получается.   — Должен сказать, что это забавно.   — Да ну тебя, — отмахивается он, но внимательный взгляд напротив не обманешь.   — Хочешь поговорить? — заботливо предлагает Арсений.   — Давай просто полежим.   Тот кивает и уводит его с кухни, попутно успевая управиться с освещением так, что глаза не бесят ни сломанный торшер, ни гирлянда, которую вместо елки они обмотали вокруг кресла. В этой квартире обустроиться еще никто толком не успел, да и не факт, что это получится с таким сумасшедшим расписанием. Даже торшер этот дурацкий никак не вспоминается заменить.   — Я знаю, кто тебе поможет, — хитро говорит Арсений, укладывая Антона себе на плечо, — доктор Научмоков.   И звонко целует его в макушку.   Антон тихонько смеется, оплетая его руками и ногами как спрут.   — На что жалуемся? — Арсений оставляет еще один чмок где-то около уха, тихонько забираясь пальцами в волосы.   — Доктор, — подхватывает Антон, бормоча куда-то в грудь, — мне кажется, что я — это вовсе не я. Как будто бы я теперь Олеся, выбирающая в «Схватке экстрасенсов» раз за разом не ту коробку. Или бедный Шастумник под вечным строгим взглядом Киселёвой.    — Вот это жуть.   — Или что я — Стас, который уже увидел, как танцует Па, но у него навсегда отобрали записи.   — Фу, он что, реально их пересматривает?   — Ага, сам видел, — хихикает Антон, — понимаю его прекрасно.   На макушке снова появляется поцелуй.   — Прости, не перебиваю, — Арсений включает свое открытое и бережное внимание, или как оно там правильно называется у психологов. Хотя пофиг, как называется — главное, что работает. — Олеся, Шастумник, так?   — Да. И ты был прав, — вздыхает Антон, — я какой-то Выгоревич уже. Которого никто не любит, на дачу к нему никто не поедет, он толстый и грустный, и вообще…   — Минутку уточнения, — осторожно тормозит его Арсений, — ты это про нас или про персонажей? Никто не любит — метафора?   Развернувшись, Антон смотрит в обеспокоенные голубые глаза, чтобы его точно правильно поняли.   — У нас все отлично, — уверяет он, — это в моей внутренней шишевской вселенной какая-то ебалá.   — Тогда доктор Научмоков знает, как вам помочь, — тепло продолжает Арсений, снова поглаживая его по голове, — он подговорит всех остальных покемонов поехать на дачу к Выгоревичу и устроить там ве-че-рин-ку!   Антон тихо хмыкает, заползая ладонью под его футболку, потому что теплый арсеньевский бок — лучший антистресс в мире. Тот одним движением подтягивает поближе одеяло и накрывает их наполовину, будто бы отгораживаясь от внешнего мира. И это тоже работает.   — Вечеринка на даче это хорошо. А прям все приедут?   — Конечно, — уверенно говорит Арсений, — Дядя Тоша возьмет с собой настольные игры, Шампур приготовит еды.   — И как вы уговорите Шампура? Хрен он послушает НауЧмокова твоего, он же бешеный.   — За ним заедет мсье Па, — мурлычет Арсений, — и у него не будет шансов отказаться.   — Логично.   — А то! За уют и свечи будет отвечать Швепс. А если ты захочешь, он захватит по дороге череп какого-нибудь врага.   — И светомузыку, — смеется Антон, — нам точно нужны эти вспышки глазами на танцполе. А Диброва позовем? Дибров мне очень нравится.   — Дибров тоже приедет с подарками, — Арсений спускается поглаживаниями на спину, — подойдет к Выгоревичу и начнет спрашивать, — он меняет голос: — Итак, что вы выбираете? Вариант А: аб-ни-машки…   Антон согласно мычит, подставляясь под касания теплой ладони.   — Вариант Б: бесконечные обнимашки, — он закидывает ногу поверх Антонова колена, переплетаясь с ним еще сильнее, — вариант В…   — Великолепные обнимашки? — бормочет Антон, сам не понимая, в какого персонажа впадает.   — Конечно, — Арсений снова целует его, сползая ниже, чтобы смотреть глаза в глаза, — комплексная терапия всегда самая действенная. А потом Попой включит отличный плейлист, все начнут тусить. И если Огуревич захочет, — вкрадчиво добавляет он, — то Научпопов даже построгает с ним эту твою боевую пропеллерную муху. Правда, нужно будет следить, чтобы он никого случайно не убил в процессе.   — Спасибо, — только и говорит Антон, целуя любимые губы, — мне нравится, что мы оба сумасшедшие.   — Пожалуйста, — улыбается Арсений, — и, если ты вдруг забыл, я тебя люблю.   И прежде, чем Антон успевает открыть рот, продолжает:   — Люблю тебя и всех твоих шишечных личностей, — он обхватывает ладонями Антоново лицо, — и особенно Огуревича. Я. Люблю. В тебе. Всё.    Глаза предательски щиплет.   — Я люблю в тебе и Огуревича, — еще раз говорит Арсений, — и Выгоревича, и Охреневича, и кого ты только не придумаешь. И всех твоих Дабл Тапков тоже.   — Дабл Тапков, — машинально повторяет Антон, — теперь ты точно Научмоков, отвечаю. Это вообще не персонаж никакой, это ты сам, — он улыбается трогательно, сцеловывая и улыбку напротив тоже, — так что главное, чтобы на эту вечеринку приехал ты.   — Только если ты дашь мне поиграть в «Самое Сильное Звено»! Мне ужасно нравится.   — Да?   — Да. Я буду давать самые-пресамые неправильные ответы.   «Неправильные ответы», — отражается в голове у Антона, и ему хватает пары секунд, чтобы задуматься, и еще с десяток, чтобы осознать, о чем именно. Арсений, к счастью, его никуда не торопит, только укладывается поудобнее, подставляя спину под блуждающую под его футболкой ладонь.   — Неправильные ответы, говоришь, — Антон уминает щекой подушку, — тогда я хочу задать тебе один вопрос.   — Та-ак, — Арсений пытается пробить его по взгляду, и, конечно, ему удается, — если ты про Португалию, то мы это уже обсуждали, Шаст…   — Арс…   — Да что Арс? — он вздыхает. — Это невозможно. А еще опасно, и вообще…   — Послушай меня.   Антон приподнимается, придвигаясь еще ближе, хотя под накинутым одеялом уже становится жарко.   — Я знаю, что это невозможно. И помимо всего у нас есть куча обстоятельств, люди, которых нужно защищать, дело, которое нужно сохранить… Фишка не в этом, Арс.   Голубые глаза смотрят внимательно и спокойно, и ужасно хочется расцеловать его всего, но Антон снова фокусируется на главном.    — Я — Огуревич, — говорит он. — Хотя хотел бы быть, конечно же, смесью Прайса, Шастумника и Шампура, крутым и классным, прогибать этот мир, всего достигать. Но я — ебучий Огуревич, сомневающийся в себе и во всем, что он делает.    Он набирает воздуха.   — Кроме одного, и в этом есть моя суперсила, и как Огуревича, и как, наверное, себя самого. Я просто задам тебе вопрос.   — Вопрос, — подхватывает Арсений.   — Да. Я задам тебе вопрос, возьмешь ли ты меня в мужья. Сто раз задам.   Глаза напротив улыбаются.   — Но не чтобы тебя задолбать, — поспешно уточняет Антон, — а чтобы это было еще одним свидетельством того, как сильно я тебя люблю.   — А я отвечу, — просто говорит Арсений, не шутя и не выпендриваясь. — Дам тебе сто одинаковых ответов, и все они будут «да».   — И потом мы поцелуемся сто раз, идеальный план!   — Доктор НауЧмоков полностью одобряет сей курс лечения.   Они смеются, и хандра внутри у Антона решительно отступает, стаивает, как снег над теплотрассой, исчезает в не освещенном желтыми фонарями внутреннем пространстве.    Спустя секундную паузу Антон делает хитрое лицо.   — А хочешь тупой подкат в стиле Огуревича?   — Жги.   Антон переползает ладонью на перекинутое через него бедро и меняет голос.   — Скажите, пожалуйста, — гнусавит он, ощущая руки Арсения тоже уже далеко не на лопатках, — а у вашего доктора Научмокова случайно нет, так сказать, брата? С презабавнейшей фамилией? Какого-нибудь доктора Научпокова? Кажется, у меня есть для него пациент.   — Коллега, — тянет Арсений, приваливаясь еще ближе, хотя ближе уже реально некуда, — хороший профессор никогда не оставит своих научных сотрудников в одиночестве, — он шепчет в самые губы, — когда душа требует исследований в увлекательнейшем мире горячих чувств. Такие эксперименты в одиночку не проводятся, коллега. Это, видите ли, стыдно не знать.   Одеяло окончательно сползает на пол, никому уже не нужное, потому что им двоим и без него сейчас очень тепло, а снег за окнами так и продолжает падать всю ночь. Большие белые снежинки-мухи безо всяких пропеллеров кружатся в лучах фонарей, чтобы ровным ковром укрыть тропинки во дворах, по которым завтра кто-нибудь пройдет. И обязательно — чтобы штаны такие «фьють-фьють».