Виновен

В мертвом воздухе камеры резко взрезает металл голос из рупоров. Он не просто звучит – он впивается, холодный и безличный, как лезвие штыка. Рой и Риза вздрагивают в унисон, их взгляды синхронно вонзаются в решетчатый овальник на потолке. Слова отчеканены, лишены даже намека на интонацию, как того требует устав. Армейский машинный код, где не важно, везут ли в грузовике награды или тела. Вещают важную информацию. Приговор. Солдаты, скукоженные на ледяном бетоне пола, впитывают слова кожей, костями, уже предчувствуя горечь, что последует за этой бесстрастной констатацией. «…Эвакуационный конвой номер семнадцать, направленный в безопасную зону «Омега-11А», официально признан не избежавшим заражения от лишенных». Голос делает леденящую паузу, будто давая цифрам время прорасти в сознании ледяными кристаллами. «Ровно двадцать две минуты назад крупная группа зараженных прорвала основные ворота зоны. Охрана была поглощена мгновенно». Рупор умолкает. В наступившей тишине слышен лишь прерывистый, чей-то сдавленный выдох. Рой и Риза встречаются взглядами. Ни слова. Лишь почти невесомое движение голов – кивок, в котором – понимание всего, что теперь рухнуло, и тень того, что предстоит. Этот кивок тяжелее любого приказа. В коридоре за дверью камеры гулко отдаются шаги – тяжелые, подкованные сталью каблуки о бетон. Звенит стальная связка ключей, зловеще перебираемая чьими-то пальцами. Их охранник, Разумный, безмолвствует, отступая в тень. Риза замерла, позволяя процедуре свершиться: скрип замка, лязг засова. Дверь со стоном отворяется. На лицах тех, кто еще способен на выражение, – пустота. Маска последнего отчаяния. Последние искры человечества догорают в этой ледяной коробке, и каждая следующая минута неумолимо приближает момент, когда тьма снаружи проглотит и их. Что-то нужно делать. Но что? Один из солдат, тень былого бойца с трясущимися, как в лихорадке, руками, вдруг поднимается. Его палец, больше похожий на коготь, указывает на Мустанга. Челюсть дергается, пытаясь выдавить звук, но получается лишь хриплый предсмертный хрип. Его грудная клетка судорожно вздымается. -- Ты… сейчас идешь с нами! – выкрикивает один из вояк, и его голос срывается на визгливую ноту, выдавленную не столько властью, сколько животным страхом. Второй, безликий, лишь кивает, будто марионетка. Рой усмехается – сухим, беззвучным смешком, в котором нет ни капли веселья. Он делает шаг вперед, принимая неизбежность. Риза ступает за ним, как его тихая тень, ее шаги беззвучны, призрачны, будто она уже отчасти принадлежит иному миру. Маленькая процессия бредет по лабиринту серых коридоров, освещенных мигающими люминесцентными лампами, чей свет окрашивает все в цвет болезненной синевы. Они доходят до знакомой двери. Всего несколько часов назад здесь велись первые переговоры о «деле». Теперь же из-за толстого металла доносится сдавленная какофония ярости и ужаса. Войдя, они застывают на пороге. Картина, открывшаяся им, — квинтэссенция крушения всех армейских устоев. В центре кабинета, в кольце беспомощности, стоит генерал Фаслер. Его лицо цвета влажной глины, вся напускная важность смыта волной паники. Его руки, больше похожие на бледных паразитов, судорожно вцепились в мощные кулаки, которые держат его за китель и приподняли так, что носки генеральских сапог едва царапают пол. И над этим всем — крик. Рев, вырванный из самой глубины растерзанной души. Голос, безумно, до боли знакомый. -- Я тебя лично брошу к ним, сука! Лично! — ревел Хавок. Он стоял вполоборота к двери, и теперь было видно все: его лицо, багровое от прилива крови, вздувшиеся на висках и шее вены, готовые лопнуть. Все его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. В сведенных судорогой пальцах мялся некогда безупречный китель с генеральскими нашивками. «Ты клялся! Клялся, что именно эта группа будет в безопасности! Что наши жены! Наши дети! Их вывезут в самую надежную зону!» Фаслер, пытаясь сохранить остатки авторитета, хрипел в ответ, захлебываясь собственной ложью -- Это — недостойное поведение солдата! Мы ведем войну за выживание человечества! Произошла ошибка! Тактическая ошибка! Никто не мог предугадать такого развития! Рой и Риза наблюдали эту пляску безумия, впитывая каждую деталь — отраженный в стекле шкафа ужас в глазах Каина, прижатого к стене, будто его отшвырнула ударная волна, до окаменевших лиц двух солдат, которые даже не пытались вмешаться, парализованные страхом, превосходящим любое чувство долга. И тогда, в самый разгар этого ада, раздался голос Мустанга. Спокойный, аналитичный, ледяной. Он прорезал крик, как скальпель. -- Логично, — произнес Рой, делая неспешный шаг в центр комнаты. — Выходит, и вас следует немедленно заточить в «обезьянник». Иначе это какие-то весьма двусмысленные стандарты получаются. Генерал. В комнате воцарилась тишина, густая, звенящая, будто воздух после взрыва. Все взгляды, острые как иглы, вонзились в Роя. Он стоял, скрестив руки на груди, — живая статуя хладнокровной логики посюдашнего ада. Казалось, его слова, холодные и безжалостно точные, на миг пробили бурю в Хавоке. Ярость в глазах солдата на секунду сменилась чем-то вроде мучительного прояснения, попытки ухватиться за нить рассудка. Но это было лишь затишье перед новым, окончательным срывом. – А тебе всё хиханьки?! — голос Хавока сорвался не на крик, а на надрывный, хриплый рев, в котором слышался хруст ломающейся души. Он повернулся к Мустангу, и в его глазах горел уже не просто гнев, а слепая, всепоглощающая боль. – Моей жены! Её больше нет, Мустанг, ты слышишь?! ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ! Он выкрикивал эти слова, будто выдирал их из собственного нутра кровавыми клочьями. – Она исчезла. Её стерли. Обещали… клялись, что она будет пить чай в безопасности, а её… её, наверное, даже тела не осталось. Из-за этой офисной крысы! – Его палец, дрожащий, как в лихорадке, снова ткнул в сторону Фаслера. – А ты… ты тут рассуждаешь о справедливости в своей каменной клетке. У тебя есть хоть понимание, что такое потерять ВСЁ? В комнате все замерли, подавленные этим воплем агонии. Каин, бледный, но собравший волю, поднялся на ноги, опираясь на стену. Его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой, почти отчаянной уверенностью: – Старший лейтенант Хавок… Вам нужно успокоиться. Крик… криком мы не остановим то, что уже случилось. И вы ничего не сделаете этим… Слова не успели долететь до адресата. Щелчок ладони по лицу прозвучал коротко и страшно сухо. Каин отшатнулся, прижимая руку к щеке, на которой уже расцветал багровый след. – Замолчи, — голос Хавока внезапно стал низким, глухим, почти бесстрастным. Вся ярость, только что кипевшая в нём, схлынула, обнажив бездонную, чёрную пустоту. — Я бы посмотрел на тебя. Посмотрел, если бы у тебя отняли последнюю ниточку. Последнюю причину не сдохнуть, выполняя эти сраные приказы. Он медленно, почти механически, разжал пальцы. Китель генерала Фаслера, смятый и растянутый, выскользнул из его хватки. Генерал, фыркая и давясь кашлем, шарахнулся назад, к столу. В этом движении Хавока не было уже ни злобы, ни силы — лишь полное, всепоглощающее опустошение. Он просто отпустил. Как будто вместе с тканью кителя он отпустил всё: ярость, надежду, саму волю к сопротивлению. Именно в эту секунду полной апатии, когда он стоял, опустив руки, глядя в никуда пустыми глазами, два оставшихся солдата наконец осмелились подступиться. Они схватили Жана Хавока, уже не бунтаря, а пустую оболочку, и, почти не встречая сопротивления, заломили ему руки за спину. Он не дрался. Он даже не обернулся. Он просто позволил им это сделать, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, туда, где всего двадцать две минуты назад ещё существовал целый мир, а теперь зияла лишь непроглядная тьма. -------------------------------------------- Альфонс уже успел сесть напротив доктора Марко. Их разделял лишь небольшой походный столик-раскладушка. Эдвард оставался у входа, прислонившись плечом к холодной стене, и хмуро наблюдал за происходящим. — Вы даже не представляете, что там происходит, — начал Альфонс, стараясь говорить ровно, будто пытаясь разбавить липкую тяжесть каземата пустыми, мирными словами. Его голос звучал так, словно он заскочил к старому врачу после лекций, в те далекие времена, когда воздух не пах гарью и страхом. Доктор Марко поднял на него взгляд. В уголках его губ дрогнула легкая, усталая улыбка — тень тепла, которую он все еще позволял себе в этом ледяном аду. — Знаю, — ответил Марко, покачивая головой. — Сейчас даже возможности нет позвонить. Но я позвал вас не для праздной беседы. Эдвард, проходи. Садись. Эдвард нехотя оттолкнулся от стены и, тяжело ступая, опустился на стул рядом с братом. Свой топор он поставил возле ножки стула, облокотив рукоять на колено, затем закинул ногу на ногу и устало положил подбородок на ладонь. Пальцы его второй руки, сжатые в кулак, побелели от напряжения. Он молчал, но в каждом его жесте читалось: он здесь не по своей воле, а лишь потому, что врач сказал «надо». Сама ситуация казалась ему сюрреалистичной, нелепой — залитый мертвенным светом бункер, бумаги на раскладушке и этот разговор, который тянулся слишком долго. — Ну и что мы тут делаем? — бросил Эдвард, закатывая глаза. — Чем дольше сидим, тем больше вероятность, что нас сожрут. Он не успел договорить — Альфонс толкнул его локтем в бок, и в этом жесте было столько досады, что Эдвард лишь фыркнул. Альфонс виновато покосился на Марко, неловко потирая затылок, а Эдвард насупился и снова закатил глаза, давая понять, что считает происходящее пустой тратой времени. И тогда случилось неожиданное. Доктор Марко тихо рассмеялся — сухим, каркающим смехом, в котором не было ни капли веселья, только горечь и странная нежность. Он покачал головой, глядя на них поверх стола. — Молодость, — выдохнул он. — Даже жаль, что всё закончится на этом. Я помню вас совсем маленькими… ещё когда ваша мать была жива. Голос его осел, стал ниже, теплее, и в нём проступила хрипотца — та самая, что появляется у людей, когда они касаются слишком хрупкого. Атмосфера в комнате вдруг переменилась: исчезла колючая напряжённость, воздух наполнился печалью и чем-то далёким, почти забытым. Братья замерли, перестав злиться друг на друга. Альфонс опустил руки, Эдвард, хоть и не убрал лица с ладони, но взгляд его дрогнул — колючая настороженность в нём на миг сменилась чем-то другим. Марко заметил это и поморщился, будто досадуя на собственную несдержанность. — Простите, не удержался. Не мог не вспомнить. Вы так похожи на своих родителей, — сказал он тихо. — Ты, Эдвард, вылитая мать — тот же взгляд, та же упрямая складка между бровей. А ты, Ал, весь в отца. Он тоже любил всех наставлять, учить. Даже когда его об этом не просили. — Да, и при этом он был главным неудачником, — вылетело у Эдварда. Слова смешались с презрением и глухой, застарелой болью, которую он даже не пытался скрыть. — Вы позвали нас не для того, чтобы поговорить о родителях, верно? Он выпрямился, снял руку с подбородка, и в его глазах снова зажглась та ледяная настороженность, которая не покидала его с самого момента, как они вошли в эту комнату. Пальцы сами собой скользнули к рукояти топора — не угрожающе, скорее привычно, будто он искал точку опоры в этом зыбком мире. Марко выдержал паузу, глядя на него в упор. И спокойно продолжил. — Я хочу отдать вам ключи от машины, — сказал Марко, протягивая руку. — Не смотрите так на меня. Остальные жильцы не в курсе, что я решил это сделать. Просто… вряд ли кто-то из стариков будет полезен в этом аду. — Не говорите так, доктор Марко! — горячо возразил Альфонс, подавшись вперёд. — Вы же буквально можете зашить любую рану! Ваши руки — это самое ценное, что сейчас есть в этом бункере! Марко только покосился на юношу с той особенной, снисходительной усталостью, которую дают только годы и прожитые потери. Он начал подниматься со старческим стоном — суставы хрустнули, спина выпрямилась с видимым усилием. — Сейчас уже нет, — ответил он глухо. — Время моё прошло. Не просто так люди уходят на пенсию. Я своё отвоевал и отрезал, Альфонс. А у вас ещё есть возможность выжить. Не будь настырным. И слушай обязательно Эдварда. Он перевёл взгляд на старшего брата — жёсткий, цепкий, оценивающий. В этом взгляде не было сомнений. Эдвард замер. Глаза его резко наполнились непониманием — тёмным, вязким, почти болезненным. Плечи опустились, губы сжались в тонкую нитку, и в этой внезапной расслабленности читалось больше напряжения, чем в любой агрессивной позе. Его взгляд метался от младшего брата к доктору и обратно — к последней взрослой фигуре в его жизни, которая, как он теперь понимал, тоже не знала о его настоящей работе. О том, кем он стал. О том, что видел. О том, что делал. — Ты… ты даже не представляешь, о чём говоришь, — тихо выдавил Эдвард, и голос его сел, потеряв привычную колючесть. — Просто… просто отдай ключи и не лезь. Марко ничего не ответил. Он отвернулся и неторопливо, с той особенной тяжестью в каждом движении, подошёл к небольшой тумбочке — старой, потертой, с облезшей краской, стоявшей в углу. Замок щёлкнул, дверца скрипнула, и доктор извлёк оттуда связку из трёх ключей. Все разного вида, с разным предназначением — один массивный, ржавый, для ворот, второй поменьше, аккуратный, третий — крошечный, будто от навесного замка. Марко сжал их в ладони, словно пробуя на вес, и повернулся к братьям. — Мой гараж стоит за этим домом, номер 8Б, — сказал он ровно, без лишней торжественности, будто диктовал адрес в мирное время. — Он закрыт накрепко. И судя по тому, что на улицах первая шумиха уже улеглась — у вас есть окно. Если машина на месте, руки в ноги и за руль. Если нет… просто возвращаетесь сюда. Он шагнул к Эдварду, протягивая ключи. Тот не сразу взял их. Секунду, другую они смотрели друг на друга — старый врач, проживший слишком много, и молодой солдат, видевший слишком рано. Эдвард наконец разжал пальцы, и холодный металл лёг в его ладонь — тёплый от чужого тепла, тяжелый, как приговор. — И ещё, — добавил Марко, уже тише, почти шёпотом. — В бардачке карта. Там есть несколько магазинов с прдуктами. Раньше использовал ее если забывал путь, не думал, что она вам пригодитььься в таких обстоятельствах. Альфонс поднялся, собираясь что-то сказать, но Марко лишь поднял руку, останавливая его. — Идите, — сказал он. — Оба. Времени нет. За дверью, в глубине коридора, снова гулко ударили — уже ближе, чем прежде. Лампа над головой моргнула и погасла на секунду, а когда зажглась снова, в её свете лица братьев казались вырезанными из старого, пожелтевшего мрамора.