Виновен

Братья стояли на кухне, сжимая в руках кружки с чаем, который уже давно остыл. Густой пар больше не поднимался над поверхностью — только тёмная, почти чёрная жидкость, отражающая тусклый свет лампы. В воздухе витал тяжёлый запах пыли и металла, смешанный с едва уловимым ароматом чайных листьев.  Альфонс первым нарушил тишину, поставив кружку на стол с глухим стуком. Его пальцы слегка дрожали.  — Может, всё-таки выйдем к ним? — голос его звучал тихо, почти неуверенно, но в глазах читалась навязчивая надежда. — Вроде звучит… безобидно.  Эдвард не ответил сразу. Он медленно опустился на диван, откинув голову назад, и провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. Его волосы, обычно собранные в хвост, теперь растрепались и легли на правое плечо неровными прядями. Тени под глазами выдавали бессонные часы, проведённые в тревожных раздумьях.  — Неужели ты думаешь, что это правильное решение? — его голос прозвучал хрипло, словно сквозь зубы. — Вряд ли они опасны… но мы не можем быть уверены.  Он резко выдохнул, сжимая кулаки, будто пытаясь подавить вспышку раздражения.  — Но ладно. Будем носить оружие. У тебя ножи, я возьму топор.  Альфонс нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали край стола.  — Эд, это звучит… по-сумасшедшему. Они просто люди. Усталые, напуганные. Они хотят увидеть живые лица, а не очередные трупы за окном.  — А ты наивен. — Эдвард резко поднял голову, и в его глазах вспыхнуло что-то жёсткое, почти злое. — Слишком наивен. Ты переходишь границу, Ал. Но да… мы выйдем. — Он ударил себя по колену, словно наказывая за слабость. — Нам нужны продукты. Бинты. Медикаменты. И их баррикады — единственное, что хоть как-то напоминает безопасность сейчас.  Пауза повисла густым, тяжёлым облаком.  — Мир устал, — прошептал Эдвард, глядя в потолок. — Осталось только… выжить. Прости, Ал. Но ты больше не пойдёшь в академию.  Альфонс резко вскинул голову. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то болезненное.  — Ты действительно думаешь, что в этой ситуации мне хоть сколько-то важно это?! — голос его сорвался, став выше, почти детским. — Ты… ты ведёшь себя так, будто я всё ещё ребёнок, который мечтает о красках и холстах, пока мир горит – Это ты всегда о них мечтал и я старался сделать, чтобы все это было – ответил Эд, даже не взглянув на младшего брата. Он резко оттолкнулся от стола, кружка опрокинулась, и тёмный чай разлился по дереву, словно кровь из раны.  Эдвард не ответил. Он лишь закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его с новой силой. Где-то за окном раздался отдалённый крик — то ли человека, то ли чего-то другого.  Они оба замерли, прислушиваясь.  Баррикады казались хрупкой защитой.  Но другой у них не было. ================ Только хриплое дыхание разумного, рвущееся сквозь зубы, да приглушённые шаги снайперши, будто тени, скользящие по бетону. Она была в гражданском — чёрный свитер, поношенные джинсы, но пистолет на бедре сидел так же естественно, как её холодный, расчётливый взгляд. Рой прислонился к решётке клетки, глаза закрыты, но все мышцы были напряжены до дрожи. Он не спал — он тонул. Тонул в тревожном полусне, где Ишварла смешивалась с криками его последнего отряда, а пепел прошлого душил, как удав. Каждый вдох был похож на глоток ржавой воды. Риза опустилась на колени напротив него, кашлянув в кулак — жест, слишком знакомый. Пародия на его собственные движения во время недавнего рокового брифинга. — Итак, «офицер с расширенной юрисдикцией», — её голос был ровным, но в нём слышалась сталь, закалённая годами войны. — Не слишком ли быстро вы капитулировали? Или в вашем контракте есть пункт о добровольной сдаче в утиль? Рой медленно повернул голову, задерживая дыхание. В его глазах тлел тот самый синеватый отблеск, что делал его ценным и проклятым. — Лейтенант, — его голос был хриплым, но в нём проскользнул знакомый едкий оттенок. — Вы, кажется, путаете капитуляцию с тактическим отступлением. Меня — и вас, как моего подчинённого, — могли спокойно, почти без разбирательств, приговорить к расстрелу за потерю отряда. Фасслер с самого начала жаждал получить свой «Приоритетный Объект» обратно в пробирке. Я просто... сэкономил ему патроны. Он усмехнулся, но в звуке не было ни капли веселья. — Если вы откажетесь от командования, мы станем солдатами, без надежного тыла. Просто солдатами, Рой — произнесла Риза, будто зачитывала доклад. Но в уголках её губ пряталось что-то неуловимое. Усталость? Сомнение? Чувство страха? Мустанг внезапно рванулся вперёд, ударив ладонями по решётке. Металл во‌йно завибрировал, и этот звук бил по ушам, как выстрел. — Не тешь себя иллюзиями, Хоукай! — его голос стал низким, хриплым, как скрежет железа по камню. Он впился в неё взглядом, в котором плясали и ярость, и отчаяние. — Вы станете не солдатами. Вы станете прислугой при объекте. Цепными псами, которых будут посылать умирать, чтобы защитить государственную инвестицию! Или, что вероятно, вас просто расстреляют как ненужных свидетелей моего «непредвиденного обстоятельства». Если я откажусь от вашего командования, вы станете пушечным мясом. Он сжал прутья так, что его костяшки побелели. Проволока впивалась в кожу, но он, казалось, не чувствовал боли — только жгучую ярость, что стекала по жилам, как расплавленный свинец. — На меня уже завели дело? Официально. По статье 4.2? — Он выдохнул, и его плечи слегка обвисли. — «Неподчинение приказам и саботаж». Риза не шелохнулась. Только губы её слегка дрогнули. — Пока нет. Фасслер хочет использовать тебя как козырную карту. Публичный процесс над «опасным мутантом, уклонившимся от приказа» — хороший способ списать все провалы. Но... — Она сделала паузу, будто взвешивая каждое слово на весах предательства. — Мне кажется, он скорее доведёт тебя до состояния, когда тебя можно будет списать в «Объект П» без лишнего шума. Чтобы не всплыли детали о том, кто на самом деле недооценил угрозу в разведданных. Рой усмехнулся. На этот раз звук был похож на треск ломающихся костей. — Надеюсь, этот идиот помнит, что по протоколу «офицер с расширенной юрисдикцией»... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное, — ...имеет право отказаться от бессмысленной миссии. Или просто... уйти. В любой момент. Тишина после этих слов густела, как кровь на ране. Где-то в темноте капала вода. Будто даже тюрьма плакала. ========== Спустя некоторое время братья всё же решились выйти в подъезд. Лестничная клетка встретила их гнетущей, пыльной тишиной, нарушаемой лишь скрипом их собственных шагов. Воздух здесь был спёртым и густым, пахнущим старым деревом, затхлостью и сладковатым — едва уловимым — запахом разложения, просачивающимся с улицы. На втором этаже их ждала одинокая фигура. Сгорбленная старушка стояла спиной к парадной, раскачиваясь на месте в едва уловимом ритме, словно под звуки музыки, которую слышала лишь она одна. Из её пальцев ниспадала самокрутка, и дым медленными, призрачными кольцами поднимался к потолку, сливаясь с сумраком. Она что-то тихо напевала — старую, забытую мелодию, звучавшую как заупокойная молитва по ушедшему миру. Баррикады у окон, о которых говорили старики, действительно существовали, но вид их заставлял сжаться сердце. Это было жалкое подобие укреплений — груда старой мебели, срощенная воедино отчаянием: шкафы, поставленные на бок, кухонные столы, стулья и обшарпанные кровати. Дерево, рассохшееся и хрупкое, не могло стать надёжной защитой. Проёмы между ними, которые должны были быть заполнены мешками с песком или землёй, зияли пустотой, лишь подчёркивая хрупкость этого укрытия и наивную веру в его силу. Спустившись ниже, братья наткнулись на двух стариков, замерших в полумраке коридора. Они о чём-то шептались, их голоса сливались в напряжённое, шипящее жужжание. — Ты хоть видел, что творится на улице? — прошипел один, мужчина лет шестидесяти, с лицом, изборождённым морщинами тревоги. Он резко распахнул руки в немом вопросе, а затем снова скрестил их на груди, будто пытаясь сдержать дрожь. — Разве таких тварей ещё можно людьми называть? И зачем правительство велит нам идти в «безопасные зоны»? На убой, что ли? Второй, молчаливый и седой, лишь мрачно кивал, в его потухшем взгляде читалось молчаливое согласие с каждой произнесённой горькой истиной. — Верная смерть, — хрипло выдавил он. — Уж лучше тут, в привычных стенах. Хоть не станешь одним из них… Хотел бы я взглянуть в глаза тем, кто всё это устроил! Лично бы придушил! Эдвард, пройдя мимо, тихо прошептал себе под нос, чтобы не услышал никто, кроме него самого и, возможно, брата: — *An vera audacia deest, quin Morti in oculos intuear?* (Неужели хватит смелости?) Как и было договорено, Эдвард сжимал в правой руке топор, его пальцы привычно обхватывали рукоять. Альфонс, стараясь не отставать, левой рукой с белой костью сжимал длинный кухонный нож — больше для призрачного утешения, чем для реальной защиты. Они быстро двинулись к заветной двери, отмеченной на карте. Эдвард сделал три чётких, выраженных стука, которые гулко отозвались в звенящей тишине подъезда. Из-за двери донёсся низкий мужской голос, приглашающий войти. Дверь со скрипом отворилась, впуская их в квартиру. Внутри братьев встретил короткий, узкий коридор, упиравшийся в две запертые двери, и тяжёлый, насыщенный запах немытого тела, старой крови и страха. Дверь в комнату была распахнута, и в её проёме, залитом тусклым светом из окна, сидел мужчина. Бывший детский хирург, Марко, отложил в сторону потрёпанный том, придерживая пальцем страницу, будто собирался вот-вот вернуться к чтению. Его взгляд поднялся на вошедших, и на усталом, небритом лице неожиданно возникла улыбка — тёплая, словно луч света в этом сумрачном царстве. — О, значит, вы получили моё письмо, — его голос прозвучал спокойно и тихо, почти отечески. — Вы были единственные, кто не вышел в подъезд по тревоге. Мы уже начали волноваться, не случилось ли с вами чего. — Доктор Марко! — голос Альфонса прозвучал светло и звонко, резко контрастируя с тяжёлой атмосферой квартиры. Он почти не задумываясь отложил нож на пыльную тумбочку у входа, и его лицо озарила искренняя, облегчённая улыбка. — Просто... было страшно. А дом — наша крепость, разве не так? Об этом теперь все только и шепчутся. Эдвард же не спешил расслабляться. Его пальцы лишь крепче сжали рукоять топора, а взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по комнате, выискивая детали, скрытые за видимым спокойствием.