Frame of mind

Гермиона шла по извилистой тропинке, похрустывая ботинками по гравию, но тяжелый туман, окутавший земли поместья Риддл, поглощал звук. Пахло мокрым камнем и гнилыми листьями — резким запахом разложения, который ни один осенний дождь смыть не смог бы. Гермиона поплотнее закуталась в плащ и уставилась на дом —вырисовывающийся на фоне синевато-серого неба мертвый силуэт. Особняк оказался больше, чем она ожидала: готические шпили и стены из почерневшего кирпича тянулись вверх, словно пытаясь вырваться из-под земли. Он затмевал все остальные дома в Литтл-Хэнглтоне, и по сей день возвышаясь над остальной частью деревни. Плющ и сорняки душили все здание, прорастая из каждой щели и из каждого уголка. Дверь была открыта, висела на одной петле и покачивалась. Темнота за дверью заставила Гермиону остановиться: от тревоги по коже пробежали мурашки. Она наколдовала Гоменум Ревелио. Ничего. Похоже, темное наследие этого поместья отпугивало даже самых отчаянных — оно было полностью заброшено. Она отбросила беспокойство и убрала палочку, напомнив себе, что Волан-де-Морт уже давно мертв, а его изначальные обитатели уж подавно. В этом доме никого не было. Ее единственной целью были личные вещи: связанное с печально известным Темным Лордом имущество, которое Министерство могло бы реквизировать. Воздух внутри был густым, затхлым и до невозможности застоявшимся. Пыль цеплялась за края каждой поверхности, исключением были лишь слабые, нарочито расчищенные дорожки — как будто что-то двигалось по дому, проложив за собой тропинки. Палочка оказалась в руке прежде, чем Гермиона сознательно решила ее вытащить. Это просто дом. Просто чертов очередной дом. Она глубоко вздохнула и двинулась вперед, стук ее ботинок эхом отдавался в безмолвных руинах. Большая лестница тянулась вверх широкой дугой, перила из красного дерева от времени потрескались. У ее подножия лежали остатки люстры, разбросанные на тысячи мелких кусочков: зазубренные осколки стекла ловили слабый свет, просачивающийся сквозь грязные окна. — Люмос, — прошептала Гермиона. Голубой свет на конце палочки осветил большой коридор, отбрасывая мерцающие тени по стенам. И все эти тени двигались, кроме одной. Гермиона остановилась. Тень эта была слабой, почти незаметной — просто черная полоса в дальнем конце коридора. Но она была. Гермиона направила свет туда, к ней, и как только глаза приспособились, пульс у нее участился. Тень потянулась вверх, превращаясь в высокий узкий силуэт: дверь, едва заметная под обрывками отслаивающихся обоев. В записях Министерства ни о каких потайных комнатах не упоминалось. Гермиона потянулась к ручке подрагивающей ладонью. Дверь со стоном распахнулась, открыв взгляду нетронутый разложением, которое заразило весь дом, кабинет. Воздух там был чище, суше, хотя пахло слегка чем-то горелым. Вдоль стен стояли книжные шкафы с нетронутым содержимым, а в центре комнаты стоял тяжелый дубовый стол. Но ее внимание привлек портрет над камином. Фигура была написана с тревожной точностью и была больше, чем в жизни. Молодой человек с черными волосами и высокими скулами. Глядящие на нее сверху вниз темные, блестящие глаза. Губы, изогнутые в слабом намеке на не достигающую глаз улыбку. Даже написанное маслом, лицо его было словно живое. Все это было обрамлено витиеватой серебряной лепниной, в каждом углу которой извивались змейки, сливавшиеся с филигранью остальной части рамы. На мгновение Гермиона перестала дышать. Она знала это лицо. Она видела его раньше, на зернистых фотографиях из прошлого, в воспоминаниях, которыми поделился Гарри. Красивый. Представительный. Этакий аристократ с легким намеком на распутство, которое лишь обостряло грани его обаяния. — Том Риддл, — произнесла Гермиона вслух, ее голос был едва громче шепота. В камине внезапно вспыхнул огонь, наполнив комнату глухим ревом. Гермиона отшатнулась назад, инстинктивно взмахнув палочкой, но пламя ослабло до легкого мерцания, окутав комнату мягким теплом. И тут Гермиона услышала слабый звук. Голос. Низкий и ровный, клубящийся, как дым, вокруг ее разума. — Здравствуйте, добро пожаловать в мой дом, — сказал портрет. Она замерла, свет на конце палочки задрожал перед картиной. Нарисованные глаза теперь были устремлены на нее, недвусмысленно наблюдая. Когда голос раздался снова — шелковисто-плавный голос, который, казалось, скользнул ей под кожу, — Гермиона услышала в ушах собственный пульс. — Кажется, вы уже знаете, кто я. А кто же тогда вы? Грудь будто пронзило копье страха, пригвоздив ее к месту, пока она в ужасе смотрела на картину. Она никогда не слышала, чтобы Том Риддл заказывал свой портрет. Мог ли он пролежать все это время здесь, нетронутый? Обычно магические портреты знали о себе лишь то, что знали их создатели о том, кого рисовали. Их знания ограничивались мастерством художника и силой их чар. А Том Риддл — скрытный, контролирующий, дотошный — был не из тех людей, кто оставил бы такую уязвимость без внимания. И все же речь шла о Волан-де-Морте, ей нужно было быть начеку. Ее коллеги в Министерстве с ума бы сошли. Может, она наконец-то получит какие-нибудь стоящие задания вместо того, чтобы заниматься реквизицией заброшенных поместий. — Вы ведьма, не так ли? — снова раздался ровный голос, возвращая Гермиону к реальности. — Что? — У вас есть палочка, поэтому я предполагаю, что вы волшебница, но вы смотрите на меня так, будто никогда раньше не видели портретов. — Видела. Просто не ожидала найти волшебный потрет здесь. Я думала, это поместье принадлежало магглам. Он понимающе улыбнулся, уголки губ украсили ямочки. Гарри определенно недооценивал, насколько хорош был Том Риддл; Гермиона никогда не видела его так близко и так детально. Трудно было сопоставить человека на картине с существом, которым он стал. Она размышляла, сколько же ему было лет, когда создали портрет. Он выглядел не старше двадцати пяти. — Да, думаю, вы не могли такого ждать, — согласился он. — Как вас зовут? — Гермиона Грейнджер, — не было ничего плохого в том, чтобы сказать ему имя. Это же был всего лишь портрет. — Приятно познакомиться с вами, мисс Грейнджер. Что привело вас в мой дом? Он звучал так искренне. Гермиона ни секунды ему не верила. — Я просто осматриваюсь. — Это я вижу. Вы ищете что-то конкретное? Может быть, я смогу вам помочь найти эту вещь. Ага, что-то типа тебя и ищу, подумала она, но вслух не сказала. — Нет, спасибо. Я сама. — Как хотите. Но если передумаете, я буду здесь, — его тон был легким, даже приветливым. Гермиона оторвала взгляд от портрета, неглубоко дыша. Ей нужно было сосредоточиться. Сейчас не время стоять и пялиться на реликвию юности Темного Лорда, каким бы тревожным ни было ее присутствие. Здесь могли быть и другие артефакты, и ей нужно было закончить свое задание, прежде чем это место заденет ее за живое еще больше, чем уже задело. Кабинет до странного хорошо сохранился по сравнению с остальной частью дома. Полки были заставлены пыльными томами, названия некоторых Гермиона даже не узнавала. На массивном дубовом столе были хрупкий пергамент и давно засохшая чернильница. Гермиона осторожно приблизилась к нему, проводя палочкой по бумагам. То были письма, наполовину написанные. Их содержание под гнетом времени стало неразборчивым. Почерк, резкий и точный, вызвал дрожь по позвоночнику. Гермиона взяла первое письмо и повертела его в руке, осматривая обветшавшую поверхность. — Невежливо трогать чужие вещи. Гермиона резко подняла голову, инстинктивно смяв письмо, и прижала его к груди. Том наблюдал за ней, его нарисованная голова слегка опустилась, на лице отразилась смесь легкого веселья и упрека. Она напомнила себе, что это всего лишь портрет — зачарованное изображение, не более того. — Не знала, что мертвецам сильно нужны вещи, — ответила она, положив письмо обратно на стол. Его рот изогнулся в слабой улыбке. — Мертвецам? — он с любопытством склонил голову вбок. — Справедливое замечание, мисс Грейнджер. Хотя, должен признаться, мне любопытно, какой интерес у вас к имуществу мертвеца. — Это не ваше дело. Это всего лишь картина. Перестань с ней разговаривать. — Раз уж дом мой, то и дело мое. Гермиона проигнорировала его и продолжила изучать стол. Она аккуратно спрятала письма в свою бисерную сумку, где они не повредятся — Министерство, возможно, сможет восстановить их с помощью правильных заклинаний — и перешла к книгам. Неудивительно, что почти все они были посвящены темной магии. Книжные полки были полны подобной литературы, Гермиона в жизни не видела подобного количества темномагических книг, даже в скудных коллекциях Министерства по этой теме. Она никогда бы не подумала, что Риддл спрятал все это здесь, в доме отца, которого так презирал. Умно, полагаю. Никто же не нашел его до сих пор. Наверное, мне стоит забрать все это с собой. Ее рука зависла над корешком особенно старого на вид фолианта, изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, что портрет Тома с большим интересом наблюдал за ней, пока она обыскивала его кабинет. На корешке были выгравированы руны. Но она колебалась. Порядок, вероятно, имел большое значение. У Риддла были навязчивые обсессивно-компульсивные наклонности; судя по всему, его потребность в контроле распространялась на все аспекты его жизни. Он хотел, чтобы его тайная коллекция темных искусств была упорядочена в особом для него порядке. Гермиона должна сделать все возможное, чтобы сохранить этот порядок. Она задумалась на мгновение, затем достала из сумки свиток пергамента и перо. — Впечатляющие чары расширения, — сказал портрет, пока Гермиона документировала названия, авторов и внешний вид каждой книги. Она проигнорировала комментарий, сосредоточившись вместо этого на первой книге. Она отметила название корешка — «Магия Мортем: Анатомия Смертельных Заклинаний», и его автора — или, скорее, его отсутствие: имя было стерто из-за векового обветшания. Ее перо царапало по пергаменту, каждый штрих был преднамеренным. Доставлять своим ответом удовольствие Риддлу она не собиралась. Пока Гермиона работала, между ними повисла тишина; она задокументировала еще около дюжины книг, прежде чем он заговорил снова: — Впечатляющие чары расширения, — снова сказал Том ровным тоном, неторопливым, как будто они вели праздную беседу за чаем, а Гермиона в первый раз просто его не расслышала. — Сумочка, я имею в виду. Гениально, правда. Вы сама ее заколдовали? — Я занята, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Кажется, вы способны делать несколько дел одновременно, — в его голосе слышалась легкая ухмылка, хотя она и отказывалась смотреть ему в лицо. — Что вы делаете? — Реквизирую. — Реквизируете, — он позволил слову повиснуть в воздухе, и веселье его было-таки осязаемым. — Вы проводите инвентаризацию невероятно редких томов, к которым никто не прикасался десятилетиями, и называете это реквизицией? Мисс Грейнджер, вы меня раните. Ее перо на мгновение замерло, воздух между ними натянулся от тишины. Гермиона резко выдохнула и заставила себя продолжить, ответив: — Это стандартная министерская процедура. — Ах, да, Министерство. Оплот неэффективности и бюрократии, — тон его стал снисходительным, темные глаза сверкнули в свете камина. — Они отправили вас рыться в старом доме, вместо того чтобы найти лучшее применение вашим талантам. Замечательно. Гермиона стиснула челюсти и продолжила писать. Не связывайся с ним, подумала она. Он этого и добивается. Но когда она перешла к следующей книге, мучительная правда его слов уколола ее. Это был не первый раз, когда Гермиона чувствовала, будто ее навыки тратятся впустую: ее отправляли на бытовые задания, пока высшие эшелоны Министерства преследовали свои собственные цели. Тем не менее, она отказалась позволить портрету Волан-де-Морта посеять семена сомнений в ее разуме. — Полагаю, мне повезло, что они не признают вашей ценности, — продолжил Том, его голос смягчился, стал почти сочувственным. — Оцени они вас по достоинству, вас бы здесь не было, а я бы до сих пор пылился в тишине. Она захлопнула книгу, и звук отдался эхом в тихом кабинете. — Я знаю, что ты делаешь. — Правда? — спросил Риддл, его ухмылка стала шире. — Просветите меня. — Ты пытаешься мной манипулировать. Отвлечь меня. Не сработает. Том усмехнулся: звук был тихим и теплым, но в нем была резкость, от которой у Гермионы волосы на затылке встали дыбом. — Манипулировать вами? Мисс Грейнджер, я картина. Я был брошен здесь на долгие годы, и мне не с кем было поговорить, — последовала многозначительная пауза, прежде чем он добавил, на этот раз мягче: — Мне одиноко. Гермиона замерла, положив руку на корешок следующей книги, которую собиралась описать. Эти слова застали ее врасплох, их простота обезоружила. Она настороженно взглянула на него, ожидая какой-то предательской ухмылки или проблеска озорства в нарисованном лице, но он выглядел сдержанным, почти… искренним. — Одиноко, — повторила она, и в ее голосе прозвучал скептицизм. — Так трудно в это поверить? — спросил он, слегка наклонив голову. — Я понимаю, что я портрет того, кого вы презираете, но даже я чувствую течение времени. Десятилетия, проведенные в тишине, во тьме, — это может измотать разум. Гермиона прищурилась. — У тебя нет разума. Ты магический отпечаток, факсимиле настоящего Тома Риддла. — Это правда, — признал он мягко. — Но даже факсимиле помнит, каково это — быть человеком. Думать, чувствовать, — Риддл слегка наклонился вперед в своем нарисованном кресле, его темный взгляд тянулся к ее собственному. — Вы провели последний час, описывая каждый уголок этой комнаты, скрупулезно сохраняя мою коллекцию. Вряд ли человек, лишенный сочувствия, делал бы такую работу. — Я делаю это не для тебя, — парировала Гермиона, хотя в ее голосе не было той злобы, которую ей хотелось бы выказать. — Это моя работа. — Ах, да, Министерство, — он слабо улыбнулся. — Всегда такие методичные, такие отстраненные. Но вы ведь не такая как они, правда? Думаю, они отправили множество ведьм и волшебников очищать заброшенные дома, а вы здесь, тратите время на поддержание порядка в библиотеке мертвеца. Гермиона покраснела, отвернувшись к книжной полке. Это был не просто дом обычного мертвеца, но она не могла быть уверена, насколько много знал портрет. — Я просто все делаю старательно. — Старания достойны восхищения, — сказал он легко. — Но я думаю, что дело не только в этом. Вы цените знания, мисс Грейнджер. Вы понимаете их силу. Даже в неправильных руках. Она не ответила, отказываясь радовать его тем, насколько эти слова ее заинтриговали. И они не давали ей покоя, переплетаясь с ее собственными мыслями. Он был прав, в каком-то смысле — Гермиона действительно ценила знания. Вот почему она годами скрупулезно восстанавливала библиотеки Хогвартса после войны, вот почему часами прочесывала архивы в поисках ответов, которые другие могли упустить из виду. — Вот почему вы меня интригуете, — продолжил Том, его голос понизился до более мягкого тона. — Вы здесь не только из страха или долга. Вы здесь, потому что хотите знать. Гермиона вздохнула, заставляя себя сосредоточиться на книге перед собой. — Ты слишком пытаешься найти где-то скрытые смыслы. — Вы, наверное, правы, — Риддл снова откинулся назад, выражение его лица было слегка смешливым. — Или, может быть, вы не хотите в этом признаться. В конце концов, именно любопытство привело вас в эту комнату, не так ли? Вы первая, кто ее нашел. — Любопытство, — повторила Гермиона, наконец взглянув на него. — А ты тогда кто в этой истории? Кот? Он тихо рассмеялся, звук получился глубоким и странно человеческим. — Конечно, нет, я всего лишь картина. Гермиона подавила желание закатить глаза и вернулась к работе. — Ты ужасно самодовольный для запертого в холсте человека. — А вы ужасно умна для работающей в Министерстве ведьмы, — он улыбнулся, и его ямочки стали глубже.

***

Описание книг заняло несколько часов: каждая тщательно документировалась и благополучно падала в ее сумку. Гермиона проверила каждый том на предмет проклятий, но они выглядели совершенно обыденно — по крайней мере, с виду. Знания внутри, вероятно, таили в себе всевозможные опасности, но она разберется с этим позже. Как и сами темные искусства, даже просто прочтение книг по темной магии обычно требовало какой-то платы. Том все время наблюдал за ней, взгляд его был непоколебим. Время от времени он нарушал тишину праздной беседой, отпуская комментарии о ее технике, ее упорстве, даже о том, как она справлялась с определенными томами. Гермиона старалась не втягиваться, давала лишь краткие и профессиональные ответы, но Риддл был настойчив и его было сложно игнорировать. Может быть, ему и правда одиноко. Она потянулась за тоненькой не подписанной книгой, приютившейся среди больших фиолиантов. У нее не было ни названия, ни автора — ничем не примечательная во всех отношениях книга. Однако, пока Гермиона держала ее в руках, на нее навалилась странная тяжесть, как будто книга весила больше, чем должна была. Лежащие на обложке пальцы покалывало, и она колебалась, прежде чем открыть ее. Внутри страницы были заполнены неизвестными ей буквами — замысловатые символы и витиеватый шрифт, казавшийся одновременно древним и при этом нарочитым. — Знаешь, что это? — спросила она, невольно взглянув на портрет. Том слегка наклонил голову, нахмурив нарисованный лоб. — Шифр, я полагаю. — Шифр к чему? — Гермиона приподняла бровь. — Боюсь, я не знаю. Подозреваю, это знал только настоящий Том Риддл. Она прищурилась, глядя на картину, но выражение его лица оставалось спокойным. Гермиона неохотно закрыла книгу и сунула ее в сумку, ее мысли еще долгое время были сосредоточены на странном шифре, даже тогда, когда она уже перешла к следующей полке. После описи книг Гермиона обратила внимание на остальную часть особняка. Кабинет был самой нетронутой комнатой, которую она нашла до сих пор, но ведь дом был огромным: его запутанные коридоры тянулись бесконечно во всех направлениях. Каждая комната, в которую она входила, казалась еще более ветхой, чем предыдущая — тяжесть десятилетий будто давила на каждую поверхность. Воздух был влажным и тяжелым, с густым ароматом гнили и плесени. Обои отслаивались длинными, закручивающимися полосами, обнажая осыпающуюся штукатурку под ними. Плесень испещряла углы потолков, ее темные усики ползли по стенам, словно вены. В некоторых комнатах, где окна были полностью разбиты, внешний мир начал отвоевывать себе пространство. Побеги зелени прорастали из трещин в каменном полу: их листья были пыльными, но держались крепко. Гермиона нашла гостиную с роялем, стоящим в углу, его клавиши деформировались и пожелтели от времени. Когда она провела по ним пальцами, раздалась слабая, фальшивая нота — в тишине звук показался оглушающе громким. Изысканная мебель была покрыта изъеденной молью обивкой, замысловатая резьба на подлокотниках была едва видна под слоем грязи. В шкафу со стеклянными дверцами стояли ряды хрустальных графинов — все пустые, но покрытые тонкой пленкой пыли. В спальне на втором этаже она обнаружила небольшую коллекцию писем, спрятанных в письменном столе из красного дерева. На них был герб семьи Риддл, и, судя по всему, они принадлежали Тому Риддлу-старшему. Письма были обыденными — просто переписка о содержании поместья, приглашения на местные собрания, — но Гермиона все равно сложила их и сунула в сумку. Чем дальше она углублялась в особняк, тем более гнетущей становилась атмосфера. Воздух становился холоднее в комнатах, которые десятилетиями были запечатаны; окна в них почернели, а занавески изодрались. В комнате, которую Гермиона посчитала столовой, большую часть пространства занимал массивный стол: его поверхность повредилась, растрескалась от многих лет забвения. На одной из стен криво висел выцветший гобелен, изображавший холмы и одинокую черную башню вдалеке. Картина Гермиону растревожила, хотя она не могла точно определить, почему. Ее внимание привлекла запертая дверь в конце узкого коридора. Она попробовала несколько отпирающих чар, но дверь так и оставалась упрямо закрытой. Еле видные руны, выгравированные вдоль рамы, говорили о том, что она была запечатана магией гораздо более древней, чем все, с чем Гермиона сталкивалась раньше. Она сделала в уме пометку вернуться сюда позже.

***

Прошли часы, и усталость навалилась на Гермиону, словно тяжелый груз. Она исследовала десятки комнат, не обнаружив ничего важного, кроме довольно волнующего открытия секретного кабинета и пугающего портрета Тома. Ее ботинки оставляли слабые следы в пыли, по которым она и вернулась, и путь ее неизбежно возвращался обратно в кабинет. — Вы все еще здесь, — заметил Том, когда она вошла. В его тоне послышалось легкое облегчение. Гермиона резко подняла глаза, пораженная его голосом, прорезавшим тишину. — Конечно, я все еще здесь. Дел много. — Дел всегда много, — сказал он почти тоскливо, как будто вспоминал давно минувшие дни. — Но, конечно, даже вам нужен отдых. Она нахмурилась, взглянув на часы. Гермиона и не заметила, как поздно стало. Плечи ныли, а в висках пульсировала тупая боль. — У меня не было планов на вечер. Я отдохну, когда закончу. — Вы неутомима, — сказал он с едва заметной ноткой восхищения в голосе. — Это похвально, правда. Но вы не можете все взвалить на свои плечи в одиночку. — Я не одна, — автоматически ответила Гермиона, хотя, как только слова слетели с ее губ, она поняла, насколько пусто они прозвучали. Министерство отправило ее сюда одну. И теперь, стоя в этом холодном пустом доме в компании одного лишь портрета, она не могла отрицать боль от заползавшего в грудь одиночества. Портрет, казалось, почувствовал это. — Возможно, нет, — тихо сказал он, и его голос смягчился. — Но я могу представить, каково это. Она снова обошла стол, ее взгляд скользнул по теперь уже пустым книжным полкам. Риддл был прав, но Гермиона никогда бы этого не признала. Воздух в кабинете казался теплее, чем в остальной части поместья, как будто потрескивающий огонь в очаге изо всех сил пытался сдержать надвигающийся холод. — Я хочу забрать тебя с собой в Министерство, — резко сказала она, меняя тему разговора. Нарисованное лицо Тома слегка изменилось: взгляд стал жестче, но вместе с этим в нем было что-то нечитаемое. Глаза казались более темными, тягучими, но его улыбка оставалась такой же спокойной, как и всегда. — Вы не можете. Гермиона ощетинилась, в ней вспыхнуло негодование. — Я сделаю это. Это моя работа. — Вы меня не поняли, — сказал он мягко. — Вы не можете это сделать, потому что я привязан к этому дому. Меня нельзя снять отсюда. Гермиона прищурила глаза и вытащила палочку, когда приблизилась к портрету, отметив резкое падение температуры по мере приближения. Взгляд Тома следовал за ней, острый и расчетливый, но выражение его лица оставалось раздражающе спокойным. Она искала на его лице любые признаки двуличия, но его черты ничего не выдавали. Когда она произнесла диагностическое заклинание, ответ стал ясен: в саму раму картины было вплетено сложное привязывающее заклинание, и магия эта была древней, устойчивой. Портрет был прикреплен к стене, стал такой же частью дома, как и его фундамент. Ее палочка слегка опустилась, разочарование выплеснулось на поверхность. — Ну естественно ты привязан. Удобно, да? Том тихонько усмехнулся. — Не особенно. Думаете, мне нравится быть привязанным к разлагающимся руинам? — он слабым движением показал в комнату. — Вы не думаете, что я бы уже ушел отсюда, будь это возможно? Губы Гермионы сжались, пока она пыталась упорядочить свои мысли. Чары были сложными — это магия, с которой она раньше не сталкивалась. Если попытаться снять портрет, не распутав эти чары, то, скорее всего, он будет уничтожен — а вместе с ним и все его знания. Может, я смогу забрать с собой всю стену, — подумала она, хотя эта идея казалась абсурдной. Должен же был быть способ снять эти чары. Если кто-то и мог это выяснить, так это Гермиона. Ее мысли обратились к зашифрованной книге, которую она нашла ранее. Может быть, в ней находилась разгадка? Или, может быть, за таинственной запертой дверью, которую она встретила в одном из верхних коридоров? И то и другое, казалось, было связано с секретами поместья, и у нее было неприятное чувство, что это далеко не единственные загадки, которые таило в себе это место. — Вы задумались, — небрежно сказал Том, прервав ее мысли. — Я вижу это по вашим глазам. Вы умны, мисс Грейнджер. Вы найдете способ — если не изведете себя до этого момента. Она проигнорировала его, спрятав палочку обратно в карман. — Если ты действительно так хочешь уйти, как утверждаешь, ты не будешь мне мешать. Улыбка Тома стала шире, но в ее легкости было что-то тревожное. — О, я и мечтать об этом не мог. На самом деле, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь. Почему-то это предложение ее не успокоило.