Frame of mind

Гермиона сидела за столом, разложив перед собой свои записи, зашифрованная книга была открыта на первой странице. Странные символы, казалось, слегка двоились под ее взглядом, словно насмехаясь над ее попытками понять их. Она провела пальцами по пергаменту, чувствуя легкую выпуклость чернил. Книга была старая — не настолько старая, как потрепанные фолианты на полке, но ей было по меньшей мере лет пятьдесят, и какая бы магия ни скрывала ее секреты, это было за пределами познаний Гермионы. Огонь тихо потрескивал, отбрасывая мерцающий свет по всей комнате. Тепло едва достигало ее слегка подрагивающих пальцев, когда она переворачивала страницу. Каждая буква была сложнее предыдущей, узоры извивались и сплетались, как змеи. Гермиона скребла пером по пергаменту, пыталась скопировать их, надеясь, что, увидев их рядом, она сможет получить какую-то подсказку. — Вы себя измотаете, — сказал Том, нарушив тишину. Он звучал почти обеспокоенно. — Никто не может решить такую ​​головоломку за одну ночь. — Я не спрашивала твоего мнения, — резко ответила Гермиона, хотя усталость в ее голосе притупила остроту слов. — Просто заметил, — сказал он плавно. — Вы грозная, мисс Грейнджер, но даже у вас есть свои пределы. Она отказалась смотреть на него, сосредоточившись на шифре. — Если не собираешься помогать, то замолчи. Том тихонько усмехнулся, но больше ничего не сказал. Какое-то время единственными звуками были царапанье пера по бумаге и редкое трещание дров в камине. Сам особняк, казалось, успокоился, его гнетущая атмосфера слегка рассеялась. Однако, по мере того, как часы тянулись, веки Гермионы все тяжелели, концентрация слабела. Символы начали расплываться, их края растворялись в мерцающем свете. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться, но линии так и плыли перед глазами. Ее голова склонилась вперед, и Гермиона резко проснулась с колотящимся сердцем. В кабинете было тихо, дрова превратились в тлеющие угли. Гермиона помассировала виски, заставляя себя выпрямиться. Книга оставалась открытой, ее страницы оставались такими же непостижимыми, как и прежде. Она не могла остановиться сейчас. Не тогда, когда она была так близка к разгадке чего бы то ни было. Если она не сделает этого сейчас, этот шифр останется томиться неразгаданным в Министерстве, возможно, навсегда. Но ее тело предало ее. Голова становилась тяжелее с каждым мгновением, мысли разлетались, как листья на ветру. Ее подбородок снова опустился, и на этот раз Гермиона не смогла с этим бороться.

***

Гермиона резко проснулась, прерывисто дыша. В кабинете царил полумрак, огонь в очаге превратился в тлеющие угли. На мгновение она замерла, сердце колотилось в ушах. Она не помнила, как заснула, но боль в шее и затекшая спина подсказали, что она уже какое-то время горбилась над столом. Зашифрованная книга лежала перед ней открытой, ее непостижимые символы, казалось, слегка двигались в мерцающем свете. Она потянулась, чтобы закрыть ее, но рука замерла на полпути, по позвоночнику пробежался холодок. Воздух ощущался по-другому — тяжелее, холоднее. Тишина комнаты давила на уши, нарушаемая лишь слабым скрипом половиц позади. Гермиона резко обернулась, подняв палочку, но кабинет был пуст. Только поместье. Только ветер. Она медленно выдохнула, пытаясь успокоиться, но гнетущая тяжесть дома так и осталась, вдавливаясь в ее кожу. Она встала, с трудом двигаясь, и перешла к двери, ведущей в кабинет. Коридор снаружи был черным как смоль, чернильная тьма внешнего мира поглощала поместье. Как давно она была снаружи? Окутанный тьмой коридор тянулся перед ней. Где-то вдалеке раздался низкий, глухой звук — скрип открывающейся двери или, может быть, стон дома, оседающего из-за старости. Позади нее слабо потрескивал огонь, в тишине этот звук был пугающе громким. Она повернулась к столу — и замерла. Портрет Тома Риддла был пуст. Изысканная рама все еще висела на своем месте над камином, серебряная филигрань слабо поблескивала в свете огня, но нарисованный там человек исчез. Ее дыхание сбилось, и она подошла ближе, палочка дрожала в руке. Где-то в доме раздался безумный хохот. Радостный, но зловещий. Беллатриса Лестрейндж. Гермиона знала, что этот смех будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Затем смех раздался снова — громче, ближе. — Выходи, маленькая грязнокровка, — поддразнивала Беллатриса, ее голос был мелодичным напевом издевательской жестокости. — Я знаю, что ты здесь. Я хочу поиграть. Гермиона ахнула и нырнула под стол, прежде чем успела подумать. Она зажала себе рот рукой, чтобы заглушить дыхание, и залезла так глубоко, как только могла. — Гря-я-язнокро-о-о-овка-а-а... Гермиона двинулась еще глубже в тень под столом, грудь ее вздымалась от тихих вдохов. В комнате стало холоднее, температура падала с каждой секундой. Она зажмурилась, крепко сжимая палочку, и возжелала быть полностью неподвижной и беззвучной. Дверь скрипнула: раздавшийся звук был мучительно медленным и размеренным. Сердце Гермионы остановилось, когда она увидела, как пара ног вошла в кабинет — черные, начищенные до блеска сапоги на высоких каблуках, стучавших по полу. Голос Беллатрисы напевал фальшивую мелодию, от которой у Гермионы по спине пробежали мурашки. — Я знаю, что ты здесь, — сказала Беллатриса, ее тон был обманчиво легким, почти веселым. — Я чувствую запах твоего страха. Рука Гермионы дрожала у ее рта, а палочка во второй ощущалась мертвым грузом. Звук движений Беллатрисы наполнял комнату — скрежет ногтей по столу, слабый шорох ткани, когда она наклонялась ближе. Гермиона не смела пошевелиться — не смела даже дышать, — но напряжение было невыносимым, душило ее. Теплая рука обхватила ее, успокаивая дрожащие пальцы. Глаза Гермионы метнулись вверх, и она обнаружила, что смотрит в лицо Тому Риддлу. Он сидел под столом рядом с ней, выражение его лица было спокойным и собранным, хотя глаза горели с такой интенсивностью, что она не могла оторваться от него. Он прижал палец к губам — везде узнаваемый сигнал к тишине. Другая его рука осталась на ее ладони, заземляя ее таким образом, который вообще не должен был быть возможен. Над ними снова раздался смех Беллатрисы, высокий и пронзительный. — О, ты умненькая, да? Прячешься от меня. Но это не сработает, ты же знаешь. Это никогда не срабатывает. Дыхание Гермионы сбилось, но Том сжал ее руку сильнее, молчаливо призывая ее не шевелиться. Его присутствие было сюрреалистично, но она обнаружила, что тянется к нему, тяжесть его спокойствия вставала против творящегося над ними хаоса. Ботинки кружили вокруг стола, напев Беллатрисы становился громче, безумнее. Гермиона чувствовала, как каждый нерв в ее теле кричит — бежать, сражаться, что-то делать, — но пристальный взгляд Тома удерживал ее на месте. Его губы беззвучно двигались, формируя слова, которые она не могла услышать, но смысл был ясен: Подожди. Ботинки остановились всего в нескольких дюймах от стола. Сердце Гермионы забилось в груди так громко, что она была уверена, что Беллатриса могла его услышать. Тишина тянулась, густая и удушающая, пока... Беллатриса развернулась на каблуках, ее смех затих, а затем она вышла из комнаты. Дверь скрипнула, захлопнувшись за ней, и гнетущая атмосфера рассеялась, оставив Гермиону дрожать в последствии. Она оглянулась на Тома, сознание лихорадило. — Что... Но слова так и не слетели с губ. Пространство под столом было пусто.  

***

Гермиона снова вздрогнула, резко вдыхая. В кабинете было тихо. Огонь догорел до слабых углей, отбрасывая слабый свет на всю комнату. Она прижала руку к груди, к колотящемуся сердцу. Портрет снова висел на своем месте над камином. Нарисованная фигура Тома стояла точно так же, как и прежде, выражение лица спокойное, взгляд непроницаемый. — Плохой сон? — спросил он легким, почти насмешливым тоном. Пальцы Гермионы сжались в кулаки, воспоминание о его руке на ее все еще горело на коже. Она хотела спросить его, потребовать объяснений, но слова не шли. Вместо этого она повернулась к нему спиной и начала собирать свои записи дрожащими руками. — Вы стонали. Похоже, очень плохой. Она проигнорировала его, сунув зашифрованную книгу в сумку. Но когда Гермиона двинулась к двери, она не могла избавиться от ощущения его нарисованных глаз на своей спине, следящих за каждым ее шагом. Выходя, она невольно поискала следы Беллатрисы Лестрейндж, но увидела лишь собственные следы в пыли.

***

На следующее утро Гермиона снова оказалась у ворот поместья Риддл, холодный туман лип к ее коже, будто предупреждал. Она шагала осознанно, но разум беспокоился. Накануне вечером она отправила предварительный отчет в Министерство, подробно описав состояние поместья и описав артефакты, которые уже нашла. Они ответили кратким одобрением, довольные ее продвижением, но Гермиона промолчала о портрете, зашифрованной книге и запертой двери. Она раскроет их в конце концов, но не раньше, чем разберет на части все тайны, которые оставил после себя Волан-де-Морт. Их раскрытие принадлежало ей. Впереди маячил особняк, его темные шпили исчезали в утреннем тумане. Теперь это было больше, чем просто рабочее задание. Вопросы без ответов кружили в ее голове, как вода в сливе: секреты шифра, связывающая дверь магия, и, прежде всего, загадочный портрет. Ее любопытство было огнем, который она не могла потушить. Она почти не спала прошлой ночью, думая об этом. Когда Гермиона переступила порог, атмосфера немедленно изменилась. Воздух внутри был тяжелее, чем накануне, тишина глубже, более гнетущая — возможно, из-за густого тумана снаружи. Она наложила согревающие чары, но холод так и остался в костях, особенно когда она приблизилась к кабинету. Дверь скрипнула, прежде чем она коснулась ее, со стоном отворилась вовнутрь. Гермиона колебалась, выхватив палочку, но кабинет был пуст. Портрет висел над камином, таким же, каким она его оставила; взгляд Тома был устремлен на нее, будто он ждал. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — мягко произнес он, и его теплый голос разнесся по комнате. — Я надеялся, что вы вернетесь. Гермиона напряглась, но проигнорировала комментарий, решительно поставив сумку на стол. Она вытащила зашифрованную книгу и свои заметки, разложив их на столе. — У меня есть работа. — А я думал, вы придете составить мне компанию, — ответил он, уголки его губ приподнялись. — Вы меня раните. — Переживешь, — пробормотала Гермиона, присаживаясь и открывая книгу. Она почувствовала его взгляд на себе, когда снова начала выводить символы, царапая пером пергамент. Взгляд Тома не отрывался от нее, пока она работала. Скрип ее пера наполнял кабинет, его сопровождал случайный шелест пергамента, пока она перелистывала свои записи. Гермиона пыталась игнорировать покалывание от его взгляда на нее, но избавиться от него было невозможно. — Есть успехи? — спросил Риддл после долгого молчания. Его тон был легким, повседневным, но слабая доля веселья действовала ей на нервы. Гермиона не подняла глаз. — Мне не нужны комментарии от портрета. — Ах, но ведь я портрет очень умного человека, — спокойно ответил он. — И если мне будет позволено быть таким смелым, я думаю, вы что-то упускаете из виду. Перо замерло на середине, ее хватка усилилась. Ей было ненавистно, как его слова заставили ее остановиться. — И что же это могло быть? — Закономерности, мисс Грейнджер. Они есть во всех языках, даже в самых сложных шифрах, — теперь он сидел, слегка наклонившись вперед в своем нарисованном кресле, его темные глаза блестели от интереса. — А этот? Он довольно элегантен. Весьма логичен, даже. Гермиона замерла: эти слова зазвенели в ушах. Она снова опустила взгляд к книге, ее сердце забилось быстрее. Логичен. Ну конечно. Ее пальцы инстинктивно двинулись, притягивая к себе чистый лист пергамента. Она снова начала копировать символы, на этот раз с новым фокусом. Каждый из них, казалось, вписывался в большую структуру, узор, который она раньше не замечала. Она яростно строчила, разум лихорадочно пытался соединить между собой все части. — Я знал, что вы это увидите, — сказал Том тихо и с одобрением. — Вы слишком умна, чтобы подобные вещи слишком долго от вас ускользали. — Не нужна мне снисходительность, — отрезала Гермиона, хотя огонь в ее голосе был притуплен волнением открытия. Символы выстраивались в ряд, формируя последовательность, которая начинала обретать смысл. — Вряд ли можно назвать восхищение гениальностью чем-то снисходительным, — ответил Том, смягчая тон. — Вы всегда искали знаний, не так ли? Ответов. Понимания. Этим вы и отличаетесь. Гермиона не ответила. Она была слишком поглощена своей работой, ее перо двигалось с лихорадочной скоростью, пока шифр перед ней распутывался. Символы были не просто случайными — они следовали математической прогрессии, каждый из которых был связан с другим серией сложных отношений к простым числам, как это часто бывает в Нумерологии. Теперь она могла это увидеть — части вставали на свои места, как шестеренки хорошо смазанного механизма. — Вы близко, — пробормотал Том, его голос тихой нитью вплетался в ее мысли. — Но ключ в том, чего не хватает. Рука Гермионы снова замерла, лоб нахмурился. Чего не хватает? Она пробежала глазами по странице, ее взгляд метнулся по символам, узорам, которые она кропотливо восстанавливала. И тут ее осенило. Некоторые символы были неполными. Осознание вызвало у нее толчок, пульс ускорился. Она перелистнула книгу, сузив глаза, изучала предыдущие страницы. Это было едва заметно, почти неощутимо, но несколько символов имели слабые разрывы в своих линиях, как будто их намеренно оставили незаконченными. — Зачем кому-то создавать шифр с недостающими частями? — пробормотала она, обращаясь как бы сама к себе. — Чтобы что-то скрыть, очевидно, — сказал Том деловым тоном. — Но настоящий вопрос вот в чем: что означают эти недостающие части? Мысли Гермионы неслись с бешеной скоростью, пока она обдумывала следствия. Отсутствующие части не были случайными — это точно было сделано преднамеренно, часть самого шифра. Она схватила еще один лист пергамента и начала набрасывать возможные связи: мысли двигались быстрее, чем успевала ее рука. Голос Тома снова нарушил тишину, на этот раз мягче: — Вы близко, мисс Грейнджер. Ближе, чем кто-либо другой когда-либо был. Она взглянула на него с настороженным выражением лица. — Откуда ты это знаешь? Его улыбка стала глубже, нарисованные черты лица стали спокойными и собранными. — Я знаю, потому что его я написал. Настоящий я, во всяком случае. У Гермионы перехватило дыхание. Комната, казалось, слегка накренилась, тяжесть его слов навалилась на нее, словно что-то физическое. Она уставилась на него, пока мысли кружились. Конечно, его создал Волан-де-Морт. Но она не могла доверять ему. Не полностью. Пока что. Гермиона снова наклонилась к пергаменту, ее решимость окрепла. Если он хотел ей помочь — хорошо. Она использует его проницательность, чтобы разгадать шифр. Но не позволит ему манипулировать ею — если сможет. — Вы необычайно тиха, — сказал Том через мгновение, почти подразнивая. — Значит, что вы мне верите? — Я верю, что ты скажешь все, что, по-твоему, заставит меня доверять тебе, — коротко ответила Гермиона, снова царапая пером по пергаменту. Том усмехнулся, звук получился тихим и теплым. — Справедливо. Но доверие не всегда необходимо для сотрудничества, не так ли? Гермиона не ответила. Ее внимание оставалось сосредоточенным на шифре, части медленно выстраивались под ее неустанным наблюдением. Однако где-то в глубине ее сознания тихий, коварный голосок прошептал, что Риддл, возможно, прав. Когда последние части встали на свои места, значение шифра стало ясным. Он описывал список заклинаний, редких ингредиентов и инструкций для ритуала — того, который, казалось, был напрямую связан с поместьем. Среди заклинаний она нашла одно, которое выделялось: заклинание, открывающее дверь, и оно резонировало с рунами, выгравированными на раме таинственной запертой двери, которую она нашла. Ее охватило торжество. Она сделала это. Этот шифр, это открытие томились бы в комнате артефактов Министерства, нетронутые и забытые. Но Гермиона разгадала его. Она пролила свет на его тайны. Голос Тома нарушил тишину, мягкий и благоговейный: — Вы замечательная, мисс Грейнджер, — сказал он, и его голос был пронизан чем-то почти искренним. — Вы намного лучше, чем все они заслуживают. Что говорит шифр? Гермиона не ответила — ни за что на свете она не скажет ему. Ее взгляд был устремлен к записям, слабая улыбка тронула губы. Прилив ликования горел ярко, подавляя ее тревогу. Она знала, что Министерство будет впечатлено ее работой, но не это двигало ею. Она сделала это, потому что могла, потому что она была человеком, способным раскрыть эти тайны. Она сделала это для того, чтобы сегодня ночью спокойно спать, а не мучиться бессонницей из-за этого секрета. Слова Тома задержались в сознании, вгрызаясь в ее мысли словно шип. Где-то в самом дальнем уголке ее сознания слабый голос пытался предупредить ее остановиться — уйти, пока она не зашла слишком далеко. Но Гермиона не могла. Пока нет. Не раньше, чем увидит, что находится за этой запертой дверью.

*** 

  Гермиона стояла перед дверью, пергамент в ее руках слегка подрагивал. Заклинание, которое она расшифровала, гудело в ее голове древними, резкими слогами. Она прижала палочку к рунам на дверном косяке, бормоча заклинание себе под нос. Руны вспыхнули на мгновение холодным серебряным светом, прежде чем исчезнуть. Дверь скрипнула, со стоном распахиваясь — этот звук разнесся по коридору, как предупреждение. Сердце Гермионы забилось быстрее, но она расправила плечи и шагнула внутрь. Комната за ней ощущалась как сон, так резко контрастирующий с остальной частью поместья, что Гермиона остановилась, перестав дышать. Гнетущая тьма и разложение исчезли, сменившись успокаивающим теплом, которое окутало ее, как пуховое одеяло. Слабый магический заряд витал в воздухе, гудел прямо под ее кожей, но он не был угрожающим — скорее, ощущался... манящим. В центре комнаты находилась кровать, которая казалась почти слишком идеальной, чтобы быть реальной. Элегантный, но непритязательный каркас, сделанный из темного дерева с замысловатой резьбой вдоль изголовья. На матрас было накинуто толстое, пушистое одеяло в мягких кремовых тонах, а сверху аккуратно лежала коллекция пухлых подушек, по краям вышитых золотой нитью. Матрас казался невозможно мягким, его поверхность так и манила ее ноющее тело. В воздухе висел слабый аромат ванили, смешиваясь с оттенком чего-то цветочного — возможно, лаванды. Запах успокаивал, утешал, и Гермиона обнаружила, что дышит глубже, а плечи невольно расслабляются. Рядом с кроватью стоял маленький столик, а не нем — изящная фарфоровая чашка дымящегося чая, ручка которой была расписана крошечными виноградными лозами и цветами. Комната, казалось, предвосхищала ее потребности, в которых она упрямо не хотела признаваться, как в Выручай-комнате в Хогвартсе. Из ниоткуда доносилась мягкая музыка — нежная, мелодичная, едва ли громче шепота. Та напоминала Гермионе колыбельную, хотя она не могла точно определить мелодию. Звук окутывал ее, еще больше расшатывая края ее решимости. Но как бы идеально ни выглядела комната, одна деталь все же выделялась, резкая и неуместная. Над камином в дальнем конце комнаты висел портрет — точная копия того, что был в кабинете. Том Риддл сидел в том же кресле с высокой спинкой, выражение его лица было спокойным и непроницаемым, взгляд был устремлен прямо на нее. — Добро пожаловать, — сказал он плавным и бархатистым голосом, окутывавшим ее, словно дым. — Вы выглядите так, будто вам не помешает вздремнуть… Гермиона напряглась, глаза ее сузились. — Опять ты. — Вы кажетесь удивленной, — ответил Том, и на его губах мелькнула едва заметная тень веселья. — Вы же не думали, что избавитесь от меня. Ее взгляд скользнул по комнате, беспокойство покалывало кожу. — Что это за место? — Эта комната? — Том слегка откинулся назад в своем расписном кресле, его глаза заблестели. — Она будет такой, какой вы хотите ее видеть. Гермиона стиснула челюсти, хотя уже подозревала это. — О чем ты говоришь? — Вы мне скажите, — небрежно сказал он, указывая на кровать, чай, музыку. — Комната отвечает вам, мисс Грейнджер. Она дает вам именно то, в чем вы больше всего нуждаетесь. И судя по тому, что в ней есть, я бы сказал, что вам давно пора отдохнуть. Вы довольно много работали. Она ощетинилась от его слов, даже когда ее тело предало ее. Мышцы болели, голова пульсировала, а тяга к кровати была почти непреодолимой. Гермиона провела здесь еще один полный день, работала на износ после почти бессонной ночи. Но она не могла ослабить свою бдительность — не в месте, столь явно связанном с портретом и магией поместья. — Я этому не верю, — жестко сказала она, заставляя себя оставаться на месте. — Доверие не имеет значения, — спокойно ответил Том. — Комната не просит о доверии. Она просто… дает. Его взгляд метнулся к кровати, и Гермиона невольно последовала его примеру. Одеяло выглядело невероятно мягким, текстура обещала полностью окутать ее. Теплый аромат чая доносился до ноздрей, успокаивая своей простотой. Веки так и тяжелели, пока она просто стояла там. Все выглядело так... идеально. Если это было похоже на Выручай-комнату, то бояться было нечего. Это было место, которое настоящий Том, вероятно, никогда не ожидал найти, пространство, предназначенное для адаптации к его потребностям — или, теперь, к ее потребностям. Она с трудом сглотнула, ее решимость пошатнулась. Короткий сон не повредит. Она отдохнет, а затем вернется к работе. Это был логичный выбор, нет? Портрет Тома был прав в одном: ей нужны силы, если она хочет раскрыть остальные секреты поместья. Ноги понесли ее к кровати прежде, чем разум успел возразить. Гермиона погрузилась в объявший ее матрас, идеальный баланс твердости и мягкости ослабил напряжение в ноющих мышцах. Она натянула на себя одеяло, его вес успокаивал ее кожу. Чай на столике у кровати слабо дымился, его аромат смешивался с едва уловимыми нотками ванили и лаванды, которые витали в комнате. На мгновение Гермиона позволила себе расслабиться, тепло и тишина комнаты окутывали ее, словно кокон. Она почти мгновенно уснула.