Frame of mind

Гермиона резко проснулась и села на кровати. Ее кожа была влажной от пота, а сердце колотилось о ребра. Комната все еще была залита мягким золотистым сиянием огня, но воздух теперь казался тяжелее, будто нагнетал своей неподвижностью. Она прижала трясущуюся руку к груди, пытаясь осознать реальность. Она была полностью одета, как и до сна. В комнате было тихо. Слишком тихо. Не было никаких голосов, умоляющих впустить ее. Сон. Это был всего лишь сон. Ее взгляд метнулся к портрету над камином, и тогда внутри у нее все сжалось. Том снова сидел в кресле внутри картины, выражение его лица было спокойным, но темные глаза светились чем-то, что заставило Гермиону вздрогнуть. Он неподвижно наблюдал за ней, его расписная фигура была совершенно безмятежна, как будто ничего не произошло. Но сохраняющееся тепло на ее коже и боль во всем теле — все это говорило о другом. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — мягко сказал Том, и в его голосе не было той интимности, от которой у нее сжималось сердце. — Кажется, вам приснился сон. Губы Гермионы разомкнулись, но слова с них так и не слетели. Осколки сна кружились в разуме и мелькали в ярких деталях. Это было так реально — его прикосновения, его голос, вес его тела на ней. Гермиона тряхнула головой, пытаясь развеять воспоминание, но оно прилипло к ней, как вторая кожа. — Вы снова разговаривали во сне… — сообщил ей Риддл, многозначительно умолкнув. Она густо покраснела и отвернулась, едва ли нуждаясь в том, чтобы представлять себе унизительные вещи, которые он мог услышать. Его самодовольное выражение лица и так обо всем сказало. Гермиона вылезла из кровати и встала на подкашивающиеся ноги. Она ощутила влажное пятно на простыни, в голове все смешалось от смущения. — Ты… ты что-то сделал, — обвинила она дрожащим голосом. — Ты… — Я? — перебил Том обиженно. — Я всего лишь портрет, мисс Грейнджер. Как я мог повлиять на ваши сны? Гермиона стиснула челюсти, глядя на него, искала ответы в его нарисованных чертах. Но его лицо оставалось до раздражения нейтральным, не давая никаких намеков, никаких подтверждений. — Ты лжешь, — наконец сказала она, хотя в ее словах не было убежденности. — Ты… эта комната… этот особняк — все это связано с тобой. Улыбка Тома стала шире, ямочки на щеках углубились, отчего у нее сжался живот. — Не по своей воле, — признал он, его голос сочился весельем. — Я думаю, вы просто уснули, перенапрягшись, а ваши собственные желания гораздо более… красноречивы, чем вам бы хотелось. Лицо вспыхнуло, Гермиона отвернулась от него, пытаясь добиться ясности мысли. Она была здесь слишком долго. Особняк все же добрался до нее — его магия, его тайны, его неумолимое притяжение. Ей нужно было уйти. Нужно было пространство, чтобы поразмышлять, отделить себя от удушающего влияния этого места. — На сегодня я закончила, — сказала она твердо, собирая свои вещи. Гермиона не смотрела на него, ведь не смогла бы вынести самодовольного удовлетворения, которое, как она знала, будет запечатлено на его лице. — Вообще-то, сейчас уже утро, вы спали довольно долго, — ответил Том вежливо, но с нотками чего-то мрачного в тоне. — Не торопитесь, мисс Грейнджер. Но у меня такое чувство, что вы вернетесь. Она замерла, сжимая пальцами ремешок сумки. Его слова задели за живое, от их уверенности по телу прошелся холодок. Она ничего не ответила, а вместо этого размеренно зашагала к двери, отказываясь радовать его оглядкой. Дверь со скрипом открылась, и холод коридора за ней нахлынул на Гермиону, словно волна. Она шагнула наружу, и тяжесть поместья снова навалилась на нее. Она чувствовала на себе его взгляд, даже когда дверь за спиной захлопнулась, запечатав ее в тишине пустого коридора. Но воспоминания о его прикосновениях, звуке его голоса, о том, что он заставил ее чувствовать, — все это осталось, упрямо и неумолимо, преследуя ее, пока она выходила из поместья к холодному дневному свету.

***

Гермиона не останавливалась, пока не оказалась далеко за воротами поместья Риддл, ее тело становилось тяжелее с каждым шагом. Она проспала больше двенадцати часов — дважды проверила часы, чтобы убедиться, — но вместо того, чтобы чувствовать себя отдохнувшей, она чувствовала себя выжатой, как тряпка для мытья посуды, которую слишком туго скрутили. Конечности болели, голова слабо пульсировала, а мысли были вялыми. Даже холодный воздух не мог рассеять странный туман, окутавший ее. Она аппарировала в свою квартиру будто в тумане, ее разум воспроизводил отрывки сна — кошмара — из поместья. Ощущения не отпускали, стирая грань между тем, что было реально, и тем, что не было. Гермиона вздрогнула, тряхнув головой, как будто могла изгнать эти воспоминания. Хороший душ поможет, сказала она себе. Она смоет с себя грязь этого дома, даст воде успокоить ее расшатанные нервы, и, может быть, тогда ее мозг снова начнет работать. Когда Гермиона отперла дверь и вошла домой, то оказалась окутала тишиной ее квартиры, резко контрастирующей с унылой атмосферой поместья. Вдоль стен были сложены коробки — после недавнего переезда из-за большой ссоры с Роном. Она бросила сумку у двери и направилась прямиком в ванную, даже не потрудившись включить свет в гостиной. Там ее встретил слабый запах лавандового мыла, пока она включила воду и начала раздеваться. Когда пар заполнил комнату, Гермиона встала под душ и вздохнула, прячась под горячими струями. Она закрыла глаза, позволяя теплу впитаться в ее кожу, звуки воды заглушили мысли. На мгновение это сработало. Напряжение в ее плечах ослабло, а боль в конечностях притупилась. Но странная тяжесть в груди осталась — необъяснимый вес, который никакое количество горячей воды не могло растопить. Она прижала руки к кафельной стене, наклонившись вперед и подставив спину струям. Что-то было не так. Она чувствовала это костями, но не могла понять, что именно. Закончив принимать душ, Гермиона вышла и завернулась в полотенце, двигаясь медленнее, чем обычно. Она пошла обратно в гостиную, желая заварить себе чашку крепкого чая, но ее взгляд зацепился за что-то необычное с наружной стороны окна. Ее ждали две сидящие рядом совы, устремив на нее огромные глаза. Легкий укол беспокойства пробежал по ней — она не ждала никакой почты, не говоря уже о двух письмах, пришедших одновременно. Одна сова была Рона — с неряшливым оперением и будто слегка горбатая. Другая была Гарри, его собранная птичка была такой же надежной и спокойной, как и ее владелец. Гермиона открыла окно, и совы влетели внутрь, скинув письма на журнальный столик, прежде чем снова улететь. Она на мгновение уставилась на конверты, все еще крепко сжимая полотенце. Что-то в них заставило ее колебаться, хотя она не могла понять почему. Наконец, она взяла письмо Рона первым, ломая печать содрогающимися пальцами. Его почерк, такой же неаккуратный, как всегда, расползся по пергаменту. «Гермиона, Я не знаю, что и думать о вчерашнем. Я знаю, что мы не разговаривали какое-то время, но твои слова меня очень задели. Я все время прокручиваю их в голове, пытаясь понять, действительно ли заслужил такое. Видимо, да. Я знаю, что мы были не в лучших отношениях, но, честное слово, я просто хочу поговорить, без давления. Гарри сказал, что тоже видел тебя, и он думает, что что-то случилось. Ты в порядке? Я беспокоюсь за тебя. Рон» Гермиона нахмурилась, снова перечитывая письмо, пока до нее не дошло. Она же не виделась вчера с Гарри и Роном. Она была в поместье весь день. Разве нет? В ее разум закрались сомнения, и тогда Гермиона открыла письмо Гарри. «Гермиона, Я хочу поговорить с тобой как можно скорее о том, что произошло в Косом переулке. Ты никогда раньше не была жестока — не настолько. Рон действительно ранен, но я заставил его написать тебе, чтобы мы смогли во всем разобраться. Если что-то не так, можешь мне сказать, я обещаю выслушать тебя. Я всегда буду рядом, чтобы помочь, даже если это касается Рона… Гарри» Косой переулок. Грудь перетянуло, ее охватило смятение. Она не была в Косом переулке. Она даже не покидала особняк до сегодняшнего утра. Но Гарри и Рон не стали бы лгать — по крайней мере, о чем-то подобном. Ее охватил странный озноб, и Гермиона опустилась на диван, сжимая письма на коленях. В голове проносились обрывки прошедшего дня. Ее время в поместье. Сон — нет, кошмар. Чувство дезориентации при пробуждении. Усталость, что не покидала ее до сих пор. Она забыла, как покидала поместье? И если да, то почему она ничего не могла вспомнить? Ее взгляд метнулся к маленькому зеркальцу, висевшему у входной двери, и ее отражение уставилось на нее, бледное и изможденное. Под кожей чуть ниже расцвел синяк, которого она раньше не заметила. Одна ужасная мысль начала обретать форму. Что, если моим сознанием управляли? Гермиона отложила письма, разум кипел от количества вариантов, которые ей даже не хотелось рассматривать. Что-то произошло — что-то, чего она не могла объяснить, не могла вспомнить. И что бы это ни было, оно оставило свой след. Она поднялась с дивана, ее ноги подкашивались. Если что-то случилось — если она пошла в Косой переулок, забыв об этом в итоге, — то содержимое ее сумки могло бы дать ответы. Гермиона опустилась на колени у двери, потянулась за своей бисерной сумкой и сжала бисерную ткань гораздо крепче, чем нужно. Взмахом палочки она расширила пространство внутри сумки и начала просеивать ее содержимое. Сначала все казалось обычным. Книги, которые она забрала из поместья. Небольшой мешочек с галеонами, который всегда держала под рукой. Но затем ее пальцы наткнулись на что-то незнакомое. Она замерла. И достала небольшой флакон. Жидкость внутри, темная и вязкая, слабо завихрилась, когда Гермиона поднесла ее к свету. Экстракт волчьего аконита. Она сразу узнала его — это был редкий и сильнодействующий ингредиент, который было трудно найти без соответствующих связей — именно таких связей, какие были у нее, сотрудницы Министерства. И такого она с собой никогда не носила. Ее пальцы сомкнулись вокруг следующего предмета: мешочка, наполненного мелко измельченной костяной золой. У Гермионы перехватило дыхание, когда она тряхнула мешочек, а порошок в нем тряхнуло как призрачный песок. Нет. Это невозможно. Один за другим она вытащила больше предметов, каждый из которых был страннее предыдущего. Корень полыни. Перетертый лунный камень. Сок бадьяна. Порошок из рога единорога. Каждый предмет был помечен аккуратным, четким почерком на маленьких бирках, прикрепленных к контейнерам. Гермиона разложила их на полу, распознавая каждый ингредиент. Там было все нужное. Ритуал. Тот, что описан в шифре. Это были точные ингредиенты, необходимые для того ритуала. Гермиона стала искать расшифровку. Оригинал отсутствовал — она, вероятно, оставила его в поместье, в спешке убегая оттуда, — но некоторые из ее записей сохранились. Она провела пальцем по списку ингредиентов, и глаза ее убедились в том, что она и так уже знала. Все элементы совпали. — Нет, — прошептала она дрожащим голосом. — Это… это не может быть правдой. Но это было правдой. Гермиона просто не могла этого отрицать. Этих вещей не было в ее сумке вчера. Кто-то — или что-то — достало их без ее ведома. И последствия было невозможно игнорировать. Она схватилась за край дивана так, что костяшки пальцев побелели, и попыталась встать на ноги. Это она купила их? Она пошла в Косой переулок под каким-то заклинанием или принуждением? Это было единственное логичное объяснение, но оно не открывало причину того, почему она все забыла. Ее мысли вернулись ко сну — гнетущая тяжесть особняка, чувство, будто ее тянут вниз, живость присутствия Тома, одновременно успокаивающего и навязчивого. То, как она чувствовала себя странно не в себе, словно была просто пассажиром в ​​своем собственном теле. То, как он убеждал ее игнорировать голоса за дверью — как она боялась их, когда бояться должна была именно его. Это всегда был он. Ее взгляд снова устремился к разбросанным ингредиентам. Это был не просто ритуал. Это был его ритуал, тот, что был связан с портретом и поместьем. Тот, что мог разрушить чары, привязывающие его к этому месту. Разум метался, сопоставляя все возможные варианты. Если Том — его портрет — каким-то образом повлиял на нее, использовал, то под угрозой была не только ее жизнь. Она невольно поставила под угрозу Министерство, а возможно, и весь волшебный мир. Гермиона резко встала, крепко сжав сумку в руке. Ей нужны были ответы, и прямо сейчас. Ее взгляд метнулся к письмам Рона и Гарри на столе. Они оба заметили, что что-то не так. Они беспокоились о ней. Но как она могла это объяснить? Как она могла заставить их понять, что произошло — что происходит — не выглядя при этом полоумной? Будет ли Министерство искать ее воспоминания, если узнает, что она была одержима? Найти этот сон? Рон и Гарри теперь были аврорами и тогда точно увидели бы его. Гарри бы понял. Может быть. А вот Рон больше никогда на нее не посмотрит. Ответ был прост. Она не могла им сказать. Пока нет. Гермиона сжала челюсти, пока запихивала ингредиенты обратно в сумку быстрыми и точными движениями. Она разберется с этим. Она должна разобраться. Но она не могла привлечь никого другого в дело, пока не поймет весь масштаб проблемы, с которой имеет дело. И чтобы сделать это, ей пришлось вернуться в поместье.

***

Дверь в поместье Риддлов качалась на единственной оставшейся петле, тихонько поскрипывая, подталкиваемая ветром. Звук поглощался тяжелой тишиной, нависшей над зданием словно саван. Гермиона подняла палочку, колдуя слабый Люмос, но свет едва ли пробивался сквозь тьму за порогом. Она недооценила его однажды. Но не в этот раз. Теперь ее разум был ясен, у нее была цель. Гермиона знала, с чем имеет дело: с крестражем. Каким-то образом часть души Волан-де-Морта пережила войну, спрятанная под мощными чарами и запечатанная в этом убогом доме. Но она знала, как уничтожить крестраж. Каким бы могущественным он ни был, он станет жертвой тех же слабостей, что и все остальные. Огонь. Разрушение. Конец. Рука Гермионы сжала палочку. Она могла бы вызвать Адское пламя прямо сейчас и позволить ему поглотить весь дом. Она могла бы уйти, пока пламя поглощало остатки наследия Волан-де-Морта, передать свои воспоминания Министерству, когда оно неизбежно потребует ответов, и позволить им разобраться с останками. Но пока нет. Не раньше, чем она найдет шифр там, где оставила его этим утром. У Министерства было так мало знаний по крестражам — так мало понимания того, как Волан-де-Морт сделал то, что он сделал, как он подобрался так близко к бессмертию. Эта книга была частью головоломки. Частью слишком важной, чтобы ее можно было потерять. Она достанет книгу, нанесет портрету Тома последнее, заслуженное оскорбление, а затем подожжет дом. Пусть он сгорит вместе со всем остальным. Она не заснет, не будет с ним говорить, не позволит ему выводить ее из себя. Она могла это сделать. Переведя дыхание, Гермиона переступила порог. Воздух внутри был застоявшимся, тяжелым от запаха плесени и разложения, но она проигнорировала это и зашагала вперед, твердо и целеустремленно, направляясь к извращенной версии Выручай-комнаты в особняке. Дверь была приоткрыта, когда она дошла до нее, и Гермиона без колебаний ее толкнула. То, что встретило ее, было совсем не похоже на комнату, которую она покинула этим утром. Исчезли кровать, тепло, иллюзия комфорта. Вместо этого пространство стало меньше, стены и пол были высечены из грубого камня. Изумрудно-зеленые занавески свисали по стенам, словно знамена, придавая помещению жутковатой изящности. В каждом углу горели мерцающим зеленым пламенем светочи, отбрасывая движущиеся тени на огромный ритуальный круг, вырезанный в полу. Шаги Гермионы замедлились. Чьи желания теперь исполняет эта комната? Ее взгляд метнулся к дальней стене. Там висел портрет Тома, такой же безупречный, как и всегда. Он развалился в своем кресле, выражение его лица было раздражающе спокойным, понимающая улыбка дернула уголок его рта. — Я знал, что ты вернешься, — мягко произнес он, и его голос расплылся по комнате, словно дым. Гермиона проигнорировала насмешку, ее глаза метались по комнате, осматривая ее. Шифра здесь не было. Остались только портрет и ужасный круг. Ее сердце сжалось. Риддл все спланировал. Стук ее ботинок резко отскакивал эхом от камня, когда она развернулась на каблуках, шагая к коридору. Кабинет — он должен был быть в кабинете. Но прежде чем Гермиона успела достичь порога, дверь с оглушительным грохотом захлопнулась. Воздух задрожал, вибрации отдавались импульсом глубоко в ее груди. Замок щелкнул. Она замерла. — Не дуйся же, Гермиона, — его голос скользнул по комнате, пропитанный насмешкой и сладким злорадством. — Мы так много вместе сделали. Только представь, как будет необыкновенно, когда мы будем вместе. По-настоящему вместе. — Мы не будем вместе. То был всего лишь сон — сон, который ты заставил меня увидеть. — Заставил? — его смех, мягкий и низкий, был будто бархат. — О, Гермиона. Ты действительно в это веришь? — улыбка в его голосе была такой резкой, что могла бы порезать. — Ты умоляла меня. У нее перехватило дыхание, в груди вспыхнуло негодование. — Я... это был сон! Ты сам это придумал! — Я дал тебе место для отдыха. Ты бросилась ко мне, — тон сочился темным наслаждением, слова обвивались вокруг Гермионы, как змея, сжимающая свои кольца. — Ты умоляла меня взять тебя, полностью отдалась мне. Ты должна поблагодарить меня за то, что я дал твоему подсознанию то, чего оно жаждало. Гермиона повернулась к портрету, подняв палочку. — Не играй со мной в игры. Ты прекрасно знаешь, что ты сделал, и это не сработает. Какой бы ритуал ты ни пытался провести, я все это уничтожу. Я уничтожу тебя. — И все же, вот ты здесь. Снова вернулась. Ты могла бы сжечь этот дом дотла — поджечь меня Адским пламенем, может быть. Но ты ведь этого не сделала. — Я вернулась за шифром, — резко ответила Гермиона, и в голосе ее прозвучал вызов. — И чтобы узнать, что, черт возьми, ты сказал Рону. А потом я закончу то, что должна была сделать изначально. — Шифра нет, ты сама в этом убедилась, — голос Риддла сочился темным удовлетворением, опасным мурлыканьем, от которого у нее по спине пробежала дрожь. — Что касается твоего маленького рыжего друга... ты действительно хочешь знать? Она крепче сжала палочку. — Говори. Том наклонился вперед, остро и безжалостно глядя на нее. — Он знает, Гермиона. Он всегда знал. Что ты во всем слишком для него. Слишком умная, слишком необычная, слишком великолепная. Он никогда не мог по-настоящему удержать тебя. И в глубине души ты тоже это знаешь. Ты слишком хороша для такого безответственного мальчишки, как он. В груди у нее забурлила ярость и еще что-то темное. — Это неправда, — отрезала Гермиона, но голос выдал ее. Его тон был шелком поверх стали, опасно мягким. — Я сказал ему правду — правду, в которой ты отказываешься признаться даже себе. Ее палочка резко поднялась, направившись прямо к его нарисованному лицу. — Если ты думаешь, что я позволю тебе снова вонзить в меня когти, ты заблуждаешься. Я сожгу весь этот дом — и тебя — дотла. — И себя вместе со мной? — его улыбка не дрогнула, но голос упал до тихого шепота. — Из этой комнаты нет выхода, Гермиона. Пока мы не закончим то, что ты начала. — И себя, если понадобится. Я лучше испепелю эту комнату Адским пламенем прямо сейчас, чем помогу тебе снова восстать, — выплюнула она. На мгновение выражение его лица изменилось — стало не испуганным, а каким-то еще более тревожным. Будто его ранили. Затем, словно отмахнувшись от слабого ветерка, Риддл исчез из портрета. И явился перед ней — настоящий, осязаемый и слишком близко. Гермиона ахнула и отшатнулась назад, ударившись спиной о стену. Том двигался с рассчитанной грацией, шагая вперед, с каждым шагом загоняя ее в клетку. — Ты действительно так меня ненавидишь? — его голос был тихим, почти шепот. — Да, — сказала она с твердостью и холодом, без малейшего колебания. Его лицо похолодело, тепло исчезло, словно его и не было. — Жаль, — пробормотал он безжизненно и отстраненно. — Я надеялся, что ты поймешь, что разумно. Что пойдешь на сотрудничество, — он скользнул по ней взглядом, задержавшись на бисерной сумке рядом. — Но это неважно. Я всегда добиваюсь своего, Гермиона. И у меня есть… непредвиденные обстоятельства. — Непредвиденные обстоятельства? — слова вырвались из ее уст как обвинение, на одном дыхании. Риддл вытянул руки и опустил на стену по обе стороны ее головы, загоняя Гермиону в угол. Она попыталась вывернуться, но он был слишком быстр, слишком силен. — Да. Расскажи мне, — сказал он, и его губы изогнулись в слабой, жестокой улыбке, — ты сегодня говорила с мамой и папой? Кровь застыла, страх стянул грудь. — С мамой и папой? — прошептала она ровно и механически, словно говорил кто-то другой. Его лицо наклонилось ближе, обдав ее кожу теплом, но он не коснулся ее. Расстояние между ними удушало. — Ты, наверное, не помнишь. Мы вчера нанесли им небольшой визит, — пробормотал он, словно делясь приятным воспоминанием. — Прекрасные люди, правда. Они даже не почувствовали, когда я наложил на них отложенное заклинание кипящей крови. Гермиона замерла, дыхание перехватило. — Нет, — выдохнула она, голос ее сорвался. Том слегка откинулся назад, чтобы встретиться с ней взглядом, смакуя ужас, зарождающийся в ее полных слез глазах. — Я думаю, у них есть еще около четырех часов, прежде чем проклятье активируется. Этого достаточно, чтобы спасти их. Если ты будешь хорошо себя вести, — сказал Риддл, его голос был тихим и холодным. — Мы сможем пойти к ним вместе. Кровь застыла в жилах, холодный страх окутывал Гермиону, словно цепи. — Ты лжешь, — прошептала она, ее голос дрожал. Но она знала, что он говорит правду. — Возможно, так и есть. Но готова ли ты рискнуть? Подождем и посмотрим? Я могу придумать несколько способов скоротать время... — его потемневшие глаза скользнули по ее фигуре. Руки Гермионы затряслись, когда она уперлась ими в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он не пошевелился. Его руки оставались по обе стороны ее головы, прижимая Гермиону к стене. Рама портрета была пуста — суровое напоминание о том, что его ничто не могло удержать. — Чего ты от меня хочешь? — выплюнула она, ее голос был полон гнева и паники. Его темные глаза впились в ее глаза, бездонные и неумолимые. — Освобождения из этого жалкого дома, конечно. Но больше всего я хочу тебя, Гермиона. Тебя и блестящий ум, который привлек тебя сюда. Силу воли, которая заставляет тебя возвращаться, независимо от того, как сильно ты меня ненавидишь — или утверждаешь, что ненавидишь, — он наклонился ближе, его голос упал до опасного шепота. — Я хочу, чтобы ты признала правду. Ты тоже хочешь меня. Ты никогда не освободишься от меня. Потому что часть тебя не хочет этого. Ее грудь вздымалась, когда она пристально посмотрела на него, ее голос был низким и ядовитым. — Я никогда не захочу тебя. Том только ухмыльнулся, его лицо выражало самодовольное недоверие. — Тогда докажи, что я неправ. За кратчайший миг она уронила палочку, всем телом замерев. Ее дыхание замедлилось, черты лица разгладились, словно борьба в ней растворилась. — Хорошо, — сказала Гермиона ровно, но подавленно. — Я сделаю это. Только… дай мне спасти их. Ухмылка на его лице стала шире, будто он победил. Том отступил назад и махнул рукой в ​​сторону ритуального круга, его уверенность была непоколебима. — Тогда не будем терять времени. Гермиона оцепенела, механически подчинившись. Она начала расставлять ритуальные предметы с точностью, которая противоречила буре, гремевшей внутри нее. Каждое движение ощущалось далеким, оторванным, как будто ее тело работало независимо от разума. Круг растянулся перед ней, гротескный и потусторонний. Каждая руна, высеченная на камне, казалось, гудела от злобы, серебряные резные фигурки слабо пульсировали, словно дышали. Зубчатые символы закручивались спиралью внутрь, скручиваясь к углублению в центре. Воздух вокруг него казался заряженным, тяжелым, вибрирующим обещанием темной магии, живой и ненасытной. — Экстракт аконита там, — сказал Том тихо, но властно, указывая на одну из точек. — Полынь у западной отметки, толченый рог единорога — у южной. И в центре, — его тон упал до почти шепота, густого от зловещего наслаждения, — толченая кость, за которой следует капля твоей крови. Только капля, Гермиона. Не нужно тратить больше. Ее руки двигались с леденящей уверенностью, доставая ингредиенты из сумки. Она чувствовала на себе его взгляд, пронзительный и хищный, следящий за каждым ее движением. Аконит вылился из флакона, как смола, полынь расцвела красным на фоне рун, а измельченный рог единорога слабо поблескивал в тусклом зеленом свете. Воздух становился тяжелее с каждым положенным ею предметом, как будто сама комната предчувствовала то, что должно было произойти. Наконец, Гермиона опустилась на колени перед пустующим центром, палочка слегка дрожала в руке. Она уставилась на кучу костного порошка, не смела взглянуть на Тома, не позволяла себе увидеть победу, которая, как она знала, была написана на его лице. Вместо этого она уставилась в пустоту под собой, заставляя себя похоронить каждую мысль, каждую эмоцию за стенами окклюменции, такими толстыми, что даже Риддл не мог видеть сквозь них. Том кружил вокруг нее неторопливо, его довольство можно было пощупать. — Идеально, — промурлыкал он, полный снисходительного удовольствия, и остановился прямо за пределами круга. Его глаза светились от предвкушения. — И теперь, всего один последний шаг. Один маленький порез, одна маленькая капля. А потом… свобода. Дыхание Гермионы сбилось, пальцы коснулись рукояти палочки. На один ужасный момент она представила, как делает это — позволяет капле упасть, завершая ритуал. Образ промелькнул в ее сознании: Том, целый и телесный, с его острой улыбкой, и он победил. Ее грудь сжалась, разум раскалывался под тяжестью мыслей. Гермиона медленно выдохнула, ее тело неестественно замерло. И затем, словно щелкнул переключатель, ее поведение изменилось. Маска, которую она носила — покорность, смирение — мгновенно слетела. Глаза стали жестче, пустота сменилась яростной, непреклонной решимостью. Пальцы крепко сжали палочку. Простите меня, мам... пап. Она двинулась прежде, чем Риддл успел отреагировать, и ее палочка со смертоносной точностью рассекла воздух. Ухмылка Тома исчезла, выражение его лица сменилось с торжества на проблеск чего-то, чего она никогда раньше не видела — страха. Его глаза расширились, понимание и недоверие расцвели слишком поздно. — Адеско Файр!