Frame of mind

Когда Гермиона открыла глаза, то уже не лежала, а стояла в коридоре поместья. Но он был другим — растянутым, до невозможности длинным, его стены сужались и неестественно изгибались, словно ребра какого-то огромного скелетообразного зверя. Ее шаги раздавались эхом, пока она двигалась вперед, держа древко в дрожащей руке. Воздух был густым и тяжелым, слабый запах гниения давил, а тепло комнаты, в которой она заснула, сменилось резким холодом. Лунный свет просачивался через окна бесконечно длинного коридора, заливая его тусклым, бледным светом И тут она услышала это — влажный, волочащийся звук, словно плоть по камню. Ее сердце подпрыгнуло к горлу, когда Гермиона обернулась, свет ее палочки пронзил тени. Сначала ничего не было. Только этот бесконечный, удушливый коридор, тянущийся позади нее. Но затем, в слабом свечении, она увидела их. Фигуры, бледные и гниющие, и их пустые глаза были устремлены на нее. Их движения были резкими, неестественными, но осознанными. Низкий, гортанный стон вырвался из ближайшего, когда он качнулся вперед, разинув рот и раскинув руки. Гермиона отшатнулась назад, прерывисто дыша. Лицо существа перед ней скрутило ее внутренности в узлы — это был не просто инфернал. Это был Фред. Жизни в его лице не было, но слабые остатки его черт было невозможно не узнать: озорной изгиб рта был теперь безжизненного опущен, а резкая линия челюсти омрачена разложением. За ним появились более знакомые лица — Римус, Тонкс, Колин Криви и другие, они тащились к ней, обвиняюще глядя. — Нет, — прошептала Гермиона дрожащим голосом. — Это не по-настоящему. Но все ощущалось так реально. Слишком реально. Запах гниения, холодное прикосновение воздуха, звуки их шаркающих шагов — все это цеплялось за ее разум, лишая рассудка. — Гермиона, — раздался хриплый голос, искаженный и глухой. Это был подходящий ближе Фред, его губы едва шевелились. — Ты должна была быть там. Она отступила, ее грудь сжалась. — Ты не настоящий. Ты не... — Почему ты выжила? — прохрипел другой голос. На этот раз это была Тонкс, ее лицо было бледным, с пятнами, а волосы — вялыми и безжизненными. — Почему не мы? Эти слова пронзили ее, словно лезвие ножа. — Прекратите, — выдавила она, ее палочка дрожала в руке. — Вы не настоящие. Инферналы не останавливались. Они приближались, некоторые шатались на ногах, другие тащились, цепляясь руками за землю, их безжизненные глаза были устремлены на нее. Коридор, казалось, сужался, стены сжимались, заставляя Гермиону отступать. — Ты могла нас спасти, — прошептал Колин, его голос был надтреснутым и едва слышным. — Но ты этого не сделала. — Я не могла! — закричала Гермиона срывающимся голосом. — Я не могла спасти вас! Я пыталась... — Недостаточно, — прошипел Фред, его голос стал резче, наполненный ядом. — Теперь Джордж никогда не узнает покоя. Гермиона споткнулась, ударившись спиной о холодный камень стены, словно коридор сжался, чтобы запереть ее там. Она подняла палочку, кончик которой вспыхнул светом, но это не остановило их наступление, а она не могла заставить себя проклясть друзей. Ее сердце забилось в груди, когда инферналы потянулись к ней; холод исходил от их тел, пронзая ее вены льдом. — Тебе здесь не место, — сказала Тонкс, ее руки теперь были в дюймах от рук Гермионы, ее молочные, невидящие глаза были лишены тепла, которое помнила Гермиона. — Ты должна была быть одной из нас. Гермиона закричала громко и отчаянно, когда мертвецы окружили ее. Их холодные, липкие руки схватили ее за руки, за ноги, потянув вниз в непроницаемую темноту. Коридор закружился вокруг, стены сужались и рушились, словно само поместье пыталось поглотить ее. — Почему ты выжила? — раздавались их голоса, накладываясь друг на друга, становясь все громче и настойчивее. — Почему ты выжила? Пальцы цеплялись за ее одежду, волосы, их сломанные ногти царапали кожу. Давление душило, вес их тел прижимал ее к полу, пока Гермиона билась и боролась. Они разорвут меня на части. Внезапно она начала тонуть. Пол под ней прогнулся — не мягко, а резко, будто ее проглотила невидимая сила. Та дернула ее вниз, разрушив хватку мертвецов, и они отпрянули, зашипев, как демоны из бездны. Их обвиняющие голоса стали далекими, заглушенные клубящейся тьмой, но крик ужаса Гермионы так и оставался резким и отчетливым. Она летела сквозь черную пустоту, ее тело извивалось и кувыркалось, пока Гермиона не приземлилась с глухим стуком. Воздух здесь был теплее, мягче, но грудь вздымалась от избытка адреналина, а конечности неудержимо тряслись. Она с трудом поднялась на колени, остервенело дыша и дико оглядываясь. Она вернулась в комнату с кроватью. Возобновилась ритмичная музыка, нежная и навязчивая, но та не успокоила ее бьющееся сердце. Теплый свет и успокаивающий аромат ванили теперь казались удушающими, само совершенство комнаты мучило ее потрепанные нервы. Ее взгляд метнулся к камину — и застыл. Портрет был пуст. — Вы в порядке? — Том стоял прямо у кровати и выглядел необычно для себя взъерошенным. Его лицо было бледным, острые черты отражали мерцание огня, но в его выражении было что-то обескураживающе человеческое — тревога. — Вы дрожите, — сказал он тихо, словно пытаясь не напугать ее. — Они ведь не причинили вам вреда, да? Ее разум прямо восстал против его вида, против того, как он, казалось, так естественно заполнял пространство. — Ты... ты не должен быть здесь, — выдавила она дрожащим голосом. — Ты портрет. Ты не можешь... Он наклонил голову, его темные глаза изучали ее. — Я волновался, — просто ответил он, делая небольшой шаг вперед. — Вы же кричали. Она открыла рот, чтобы ответить, но стук в дверь комнаты заставил ее вздрогнуть. — Миона? Впусти меня. Голос заставил ее ахнуть. Это был Рон. Том тут же оказался перед ней, положив руки ей на плечи. Он был таким теплым. Таким настоящим. — Гермиона, послушай меня. Ты не можешь их впустить. Неважно, что они говорят, неважно, что ты слышишь. Дыхание Гермионы сбилось, голос Рона разнесся по комнате, приглушенный, но несомненно его. Сердце болезненно сжалось, его присутствие прорвалось сквозь дымку мыслей. Она уставилась на дверь, ее дрожащие руки сжимали рукава Тома, как будто это могло удержать ее. — Миона, пожалуйста, — повторил Рон, его голос стал тихим, почти умоляющим. — Нам нужно поговорить. Впусти меня. Том сжал ее плечи сильнее — крепко, но не больно. — Это не он, — тихо сказал он, его тон был спокойным, но с нотками настойчивости. — Ты же знаешь, что это не он. — Но… — голос Гермионы дрогнул, ее взгляд метнулся между дверью и лицом Тома. — Похоже на него. Мы… взяли перерыв. Может, он пришел сюда, чтобы наконец поговорить об этом. — Нет, — настаивал Том, его темные глаза сверлили ее. — Подумай, Гермиона. Как он мог здесь оказаться? Как кто-то из них мог здесь оказаться? — Пожалуйста, Гермиона. Я не имел в виду то, что сказал. Ты же знаешь, какой я иногда бываю, но я люблю тебя и не знаю, что бы делал без тебя, — Гермиона зажала уши руками, чтобы не слышать его, но бесполезно. — Пожалуйста, давай поговорим. К первому голосу присоединился еще один, тихий и ровный. — Гермиона, пожалуйста, — теперь это был Гарри, его тон был полон отчаяния. — Мы здесь, чтобы помочь тебе. Гермиона рвано дышала, тяжесть их слов придавала ей решимости. К колотящимся сердцем она повернулась к двери. — Гарри? Это правда... — Нет! — раздался в комнате резкий и властный голос Тома. Он внезапно оказался между ней и дверью, его присутствие заслонило ей обзор. — Это магия поместья. Это трюк. Они не настоящие. Дверь задребезжала словно в ответ, звук разнесся по комнате. Гермиона вздрогнула, сильнее зажав уши. — А что, если это они? — прошептала она дрожащим голосом. — Что, если они настоящие и им нужна моя помощь? Голоса стали громче, теперь они накладывались друг на друга. Рон. Гарри. — Нет, — твердо и ровно сказал Том. — Они лгут. Затем послышались голоса ее родителей, мягкие и умоляющие. — Гермиона, милая, — позвала мама и ее голос надломился. — Это мы. Пожалуйста, открой дверь. Ее колени подогнулись, и Гермиона опустилась на край кровати, слезы жгли ей глаза. — Я не понимаю, — прошептала она, почти плача. — Как они все могут быть здесь? — Они не здесь, — сказал Том, опускаясь на колени перед ней, его руки нашли ее лицо, нежно обхватив ее щеки. Гермиона не могла не поддаться инстинкту потянуться к прикосновению, используя его, чтобы заземлиться. Его нарисованное спокойствие сменилось чем-то более грубым, более человечным. — Гермиона, послушай меня. Поместье питается твоей виной, твоими страхами. Ты должна сопротивляться. Дверь скрипнула, голоса за ней становились все настойчивее. — Впусти нас! — крикнул Рон теперь сердито, с обвинением. — Разве ты меня не любишь? Слезы текли по ее щекам, голоса становились оглушительнее. Дверь теперь сильно дребезжала, дерево трескалось, словно под огромным давлением. Она покачала головой, повысив от отчаянья голос. — Я не знаю, что делать! — Ты знаешь, — сказал Том, и его голос прорезал хаос, словно лезвие. — Ты точно знаешь, что делать. Не открывай дверь. Не впускай их. Его руки оставались неподвижными на ее лице, придавая ей уверенности, прикосновение было невозможно теплым. Ее дыхание замедлилось, тяжесть в груди ослабла ровно настолько, чтобы прорвалась ясность. Гермиона закрыла глаза, заставляя себя блокировать голоса, грохот, обвинения. — Это было последнее, что сказал мне Рон месяц назад. Мы крупно поссорились и с тех пор не разговаривали. Она не была уверена, зачем сказала Тому, но это помогло ей отвлечься от дребезжащей двери и сердитых голосов, грозивших утащить ее под воду. Его большой палец начал медленно ласкать ее лицо, вытирая слезы. Движение было болезненно нежным. — Это было жестоко с его стороны, — прошептал он. Тихие и обдуманные, его слова заставили Гермиону почти задохнуться. Она открыла глаза, и лицо Тома оказалось ближе, чем раньше. Грохот двери отошел на второй план, ужасный шум сменился ровным гулом его присутствия. Его руки на ее лице были теплыми, заземляющими, а медленные, успокаивающие движение его больших пальцев по щекам вызвали дрожь по позвоночнику. — Верно, — прошептала она едва слышно. — Он не имел этого в виду — на самом деле нет. Он всегда срывается, когда расстроен. Но все равно… все равно больно. Взгляд Тома не дрогнул. Его темные глаза смотрели на нее с такой интенсивностью, что у нее сжалось сердце. — Ты не заслуживаешь таких слов, — пробормотал он. — Ты не заслуживаешь, чтобы в тебе сомневались. Гермиона с трудом сглотнула, ее сердце бешено забилось, впитывая его слова. Было что-то в том, как Риддл говорил — словно каждый слог был создан именно для нее, каждое слово было предназначено для того, чтобы заполнить трещины, о существовании которых Гермиона не подозревала. Она не должна была чувствовать утешения, но чувствовала. — Спасибо, — тихо сказала она, хотя голос ее дрожал. Гермиона не была уверена, говорит ли искренне. Она больше ни в чем не была уверена. Губы Тома изогнулись в слабой улыбке, которая не коснулась его глаз, но все же показалась достаточно искренней, чтобы заставить ее пульс участиться. — Не стоит благодарностей, Гермиона. Звук ее имени с его губ вызвал волну тепла во всем теле, за которой последовал укол вины. Она не должна была позволять ему произносить ее имя так — так фамильярно, так интимно. Но Гермиона не остановила его. Его руки задержались, прикосновение было легким, но твердым, словно он боялся отпустить ее. Она почувствовала, как тянется к нему, пространство между ними сокращалось. Гермиона ощущала его дыхание на своей коже, теплое и ровное, и ее собственное дыхание в ответ стало более поверхностным. Она должна была оттолкнуть его, должна была сказать ему остановиться, но вместо этого, словно при неизбежном столкновении двух тел на орбите, ее взгляд метнулся к его губам, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно. Том заметил. Она поняла это по легкому наклону его головы, по тому, как его улыбка стала шире, как будто он знал что-то, чего не знала она. — Ты устала, — прошептал он, его тон стал мягче, почти благоговейным. — Позволь мне помочь тебе. Прежде чем Гермиона успела спросить, что он имел в виду, Том наклонился. Его губы коснулись ее губ, легко, как перышко — едва ощутимое касание, пославшее электрический разряд по ее позвоночнику. Это было неуверенно, почти осторожно, как будто он прощупывал почву. Гермиона замерла: разум кричал ей, чтобы она отстранилась, чтобы вспомнила, кем он был, но тело предало ее. Тепло его прикосновения, тихая сила его присутствия — все это было слишком, и Гермиона обнаружила, что прижимается к нему, ее губы соприкасаются с его губами, прежде чем она смогла остановиться. Поцелуй медленно углублялся, с каждой секундой все больше ослабляя ее самообладание. Его руки скользнули от ее лица к плечам, хватка стала крепкой, но не собственнической. Гермиона, не задумываясь, потянулась рукой у нему, запуталась пальцами в его волосах — мягче, чем она ожидала. Мир за пределами комнаты — дребезжащая дверь, обвиняющие голоса — полностью исчез. Все, что имело значение, — это то ощущение Тома в руках, то, как он прикасался к ней, словно она одна имела значение. Было слишком легко игнорировать предупреждения, шепчущие в ее голове, едва слышные на фоне хаоса ее бьющегося сердца: Это неправильно. Руки Тома двигались осознанно, скользя от ее плеч к спине; прикосновения были твердыми, но неторопливыми, как будто у него было все время в мире. Гермиона чувствовала прикосновение его пальцев, слабое тепло, которое, казалось, исходило от него, и это заставило ее прижаться ближе, последние ее колебания растаяли. Ее руки покрепче сжали темные волосы, отгораживая ее от хаоса, что царило в сознании. Мягкость его губ, то, как они двигались поверх ее собственных, более умелые, чем у любого до него. Что-то отчаянное начало расти внутри Гермионы, дикое желание остановиться, дикое желание пойти дальше. У нее кружилась голова от напряжения. — Не надо... — начала она, голос ее был едва громче шепота, но замолчала, когда его губы скользнули по ее подбородку, оставляя за собой огненный след. — Не надо чего? — пробормотал Том, согревая ее кожу дыханием. — Помогать тебе? Хотеть тебя? Заставлять тебя почувствовать то, в чем ты не хочешь признаваться? Его слова были вызовом, и они зажгли что-то в ней — возможно, неповиновение или желание доказать, что она все еще контролирует ситуацию. Но когда его губы снова нашли ее губы, эта искра переросла во что-то совершенно иное. Гермиона поцеловала его в ответ с пылом, который удивил даже ее саму, а руки скользнули к его груди не для того, чтобы оттолкнуть его, а чтобы притянуть ближе. Твердость его тела под ее прикосновением была невероятна и все же неоспорима, и она прижалась к нему, позволяя буре, которую он, казалось, вызывал каждым словом, каждым прикосновением, унести ее. Том ответил тем же: его пальцы запутались в ее волосах, а поцелуй стал более жадным, более требовательным. Теперь между ними возник жар, что-то необузданное и наэлектризованное. Мир за пределами комнаты — поместье, голоса, даже дверь — перестал существовать. Все, что имело значение, — это Том, как он ощущался и что заставлял ее чувствовать. — Гермиона, — пробормотал он ей в губы, его голос стал тише. — Ты невероятна. От слов ее пробрала дрожь, но не страх приковал ее к месту. Все дело было в том, как он произнес ее имя, как оно сочилось чем-то опасно близким к благоговению. Гермиона ненавидела себя за то, как сильно она хотела услышать это снова. Ее пальцы вцепились в его рубашку на груди, ногти слегка царапали ткань его воротника. Она терялась в нем, в том, как его руки блуждали по телу, в том, как его губы отрывались от нее, чтобы вернуться с еще большей страстью, в скольжении его языка по ее губам. Разум Гермионы кричал ей остановиться, сделать шаг назад, подумать — но она этого не сделала. Не смогла. — Том, — прошептала она, и имя вырвалось прежде, чем она успела его остановить. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом, его темные глаза светились чем-то для нее неузнаваемым, но знакомым каждому дюйму ее существа. Его губы были слегка приоткрыты, дыхание было обрывистым, и на мгновение Гермионе показалось, что она увидела проблеск чего-то более мягкого, более уязвимого в выражении его лица. Но затем это исчезло, сменившись той же непостижимой интенсивностью, которая одновременно взволновала и испугала ее. — Повтори это еще раз, — сказал он тихим и властным, но без агрессии голосом. Горло перехватило, пульс гремел в ушах. Гермиона слабо покачала головой, приоткрыв рот, словно собираясь возразить, но Том не дал ей шанса. Его губы снова завладели ею, как будто он собирался подавить ее неповиновение своим ртом и вырвать свое имя из ее горла. На этот раз не было никаких колебаний, никаких ограничений. Поцелуй был всепоглощающим, как огонь, что грозил поглотить ее целиком. Мужские руки переместились на ее талию, затем на бедра, крепко сжимая их, и Гермиона почувствовала, что тонет, погружается глубже в него, в это мгновение. Теперь между ними не было пространства, их тела полностью прижались друг к другу. Руки Тома были везде — на спине, плечах, скользили вниз по бокам. Они дразнили, но не направлялись туда, куда ей больше всего хотелось. Его касания были твердыми, уверенными, но не торопливыми. Он двигался как мужчина, который точно знал, что делает, который хотел, чтобы она прочувствовала каждый миг. Голова кружилась, и Гермиона не могла думать, не могла дышать, не могла сосредоточиться ни на чем, кроме него. Он оторвался от ее губ, чтобы пройтись по линии челюсти, обжигая кожу дыханием. Том поцеловал ее шею, задевая точку пульса зубами, осыпал ее поцелуями с открытым ртом, которые тянулись от ее плеча вверх к уху. Гермиона ахнула, впилась ногтями в его плечи и отклонила голову, давая ему лучший доступ. Одна из его рук двинулась вверх по спине и запуталась в ее волосах, удерживая ее. — Эти волосы, — пробормотал Риддл ей в кожу низко и грубо, когда его пальцы вплелись в ее длинные кудри. Ощущение вызвало мурашки. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли у нее в горле, когда его другая рука скользнула под ткань ее рубашки, проходясь по животу. Сердце забилось еще быстрее, когда Том поднял ткань, оставляя огненную дорожку следом за касанием. Они разделились лишь на мгновение, чтобы он мог стянуть с нее мантию и отбросить ее в сторону, затем и рубашку под ней. Его взгляд потемнел, скользнув по телу, выражение в нем было одновременно благоговейным и собственническим. Руки следовали за его глазами, поглаживая ее обнаженную кожу с нежностью, которая заставила ее грудь сжаться. — Ты дрожишь, — тихо сказал он, его руки легли ей на талию. — Ты боишься? Гермиона покачала головой, хотя голос выдавал ее неуверенность. — Я не знаю, что чувствую. Губы Тома изогнулись в едва заметной улыбке, но теперь в его взгляде было что-то более мягкое, что-то, от чего у нее скрутило живот. — Тогда позволь мне показать тебе. Он снова поцеловал ее, на этот раз медленно. У Гермионы перехватило дыхание, когда губы Тома двинулись к ее губам, теперь уже не требовательно, а мягко и неторопливо. Его руки скользнули по ее спине, расстегивая лифчик с мастерством, которое одновременно и тревожило, и возбуждало. Когда лиф присоединился к сброшенной на пол рубашке, Гермиона вздрогнула под его горячим взглядом, задержав дыхание. Его глаза впились в нее, как-то даже темнее, чем обычно. Она схватилась за его плечи, когда Том снова опустился перед ней на колени, прокладывая мягкие будто перышки поцелуи вниз по ее ключице и груди, задерживаясь на последней и вызывая жалобные стоны из ее горла. Он слегка посасывал ее соски, прежде чем спуститься вниз по животу. Мужские руки двинулись к застежке юбки, пальцы ловко расстегнули их и спустили ткань вниз по ее ногам. Гермиона почувствовала, как на ее щеках разливается жар — смесь нервозности и предвкушения из-за того, что она сидела перед ним в одних трусах. Его взгляд встретился с ее, ищущий, дающий ей возможность отстраниться — но она этого не сделала. Вместо этого Гермиона откинулась на кровать, опираясь на локти достаточно, чтобы все еще видеть его стоящим на коленях между ее ног. Том медленно опустился, его руки скользнули вниз по ее бедрам. Его губы прижались к изгибу ее бедра, согревая кожу. Сердце Гермионы забилось, когда его руки зацепились за пояс нижнего белья неспешными, но обдуманными движениями. Из-за скользнувших вниз по ее ногам рук дыхание сбилось, он прикасался очень легонько. Гермиона чувствовала себя открытой, уязвимой, но его взгляд был твердым, придавая неожиданной уверенности. Когда его губы прижались к внутренней стороне бедра, она тихонько выдохнула, и ее бедра дрогнули вверх, к нему: ее тело отреагировало прежде, чем разум успел это понять. Руки Тома легли ей на бедра, удерживая их крепкой, но не сильной хваткой. Гермиона позволила ему, ее разум был затуманен желанием, тело гудело от предвкушения. Их взгляды оставались скрещены, пока он опускался ниже, а движения его губ почти вызывали искры. А затем Гермиона почувствовала язык, ласкающий ее клитор. Голова откинулась на кровать, дыхание сбилось, с губ сорвался стон. Она почувствовала его самодовольную ухмылку одновременно с вызывающими ступор движениями губ. Его руки держали ее неподвижно, придавливали Гермиону, даже когда ее тело выгибалось вверх. Отблески огня в камине мерцали на его лице, отбрасывая тени, которые делали его почти потусторонним. Ее руки запутались в его волосах, пальцы крепко сжимались, пока он продолжал свои медленные обдуманные движения, ее ошеломляло то, как Том касался ее, как он, казалось, предвидел каждую реакцию, любой вздох, любую дрожь. Его ласки усилились, выбивая ее из колеи. Язык двигался с мастерской точностью, чередуя длинные, томные толчки и быстрые щелчки, которые посылали искры удовольствия по всему телу. Гермиона чувствовала, что поднимается выше, балансируя на грани чего-то ошеломляющего. Темные глаза Тома метнулись вверх, чтобы встретиться с ее глазами, и горели они такой страстью, что Гермиона вздрогнула. Не сбиваясь с ритма, он скользнул одной рукой вверх по ее телу, пока не добрался до груди. Он разминал мягкую плоть, скользил большим пальцем по ее соску в такт движениям языка. Двойственные ощущения сбивали с толку. Спина Гермионы выгнулась на кровати, низкий стон сорвался с ее губ, когда она почувствовала, что приближается к пропасти. Том, казалось, тоже это почувствовал, но вместо того, чтобы удвоить усилия, он немного замедлился, умерив кайф в растущем давлении, которое нарастало внутри нее. Она застонала, вцепившись пальцами в его волосы, молча умоляя его двигаться быстрее, сильнее, но он теперь лизал ее с раздражающей вялостью, удерживая ее на острие лезвия. Одна рука все еще была на ее груди, но теперь он просто нежно ее обхватил. Том отстранился полностью, лицо его было мокрым и блестящим от смазки. — Повтори еще раз. Ей потребовалась секунда, чтобы понять, что он имел в виду. Она бы сказала все, что угодно, означай это, что он продолжит разжигать огонь, горящий внутри нее. — Том, пожалуйста, — простонала она, выгибая бедра навстречу ему. Гермиона ахнула, когда Том возобновил свои ласки с новой силой, ее тело снова выгнулось на кровати. Она почувствовала вторжение его пальцев внутрь, пока он облизывал ее, — сначала медленно, но быстро набирая скорость, чтобы соответствовать темпу искусной работы его языка. Его имя слетало с ее губ снова и снова, как отчаянная мольба, пока давление внутри продолжало расти. Ее пальцы сжались в его волосах, удерживая его поближе, а потом Гермиону накрыло волнами наслаждения. Том сжал ее сильнее, успокаивая, пока она дрожала под ним. Он провел ее через ее кульминацию, постепенно замедляя движения, пока она спускалась с высоты. Когда он наконец отстранился, его глаза были темными от желания, ухмылка играла в уголках его рта. — Прекрасно, — пробормотал он, целуя внутреннюю часть ее бедра. Грудь Гермионы рвано вздымалась, она пыталась отдышаться, разум был затуманен удовольствием и смятением. Это было неправильно — она знала, что это неправильно, но не могла заставить себя остановиться. Не тогда, когда он смотрел на нее с таким выражением: со смесью тоски и чего-то более темного, как будто она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. Внезапно Том встал и одним взмахом руки растворил свою одежду, чтобы заползти сверху, подталкивая Гермиону выше, пока ее голова не легла на подушку. Мгновение они просто смотрели друг на друга, и она услышала чей-то слабый скулеж за дверью. Но прежде чем ужас этой реальности смог снова навалиться, Том наклонился, чтобы снова захватить ее губы. Этот поцелуй был другим — более жестким, более голодным — как будто он заявлял о своих правах на нее, и звук снова затих. Его тело было прекрасно. Безупречно в том смысле, в каком может быть безупречна лишь картина, стройное во всех нужных местах. Он был твердым; теперь, пока они целовались, Гермиона чувствовала его длину на своем бедре. Она для пробы толкнулась бедром меж его ног и была вознаграждена изгибом его тела и тихим стоном ей в рот. Воодушевленная, она просунула руку между телами и обхватила член, направляя его к своему лону, а затем обхватила его бедра ногами. Том опустил голову ей на плечо, на этот раз застонав гораздо громче, и прижал свои бедра к ее собственным, заполняя ее одним легким толчком. Ощущение сносили голову: он был горячим и твердым, а она была такой влажной, готовой к нему. Они оба ахнули, и Гермиона почувствовала, как его пальцы сжались на плоти, прижимая ее к себе. Сначала движения были неторопливыми — они стонали и двигали бедрами. Его руки снова сомкнулись на ее груди, грубо сжимая их, пока он входил и выходил из нее. Гермиона выгнулась навстречу его рукам, тихо застонав, и тогда тишина заполнилась звуками шлепков кожи о кожу. Когда он ускорился, Гермиона не смогла сдержать громких, пронзительных криков, которые он из нее выманивал, что, казалось, только больше подгоняло Тома. Его тело толкалось к ней в посылающем искры по ее позвоночнику ритме, губы прокладывали горячие поцелуи вдоль ее шеи и линии подбородка. Он крепко прижимал ее бедра к себе одной рукой и упирался в кровать у ее лица другой. Ладони Гермионы крепко сжимали его плечи, притягивая его глубже в поцелуй, а она встречала его толчок за толчком и заскулила ему в рот, когда удовольствие снова стало накаляться внутри нее — иное, чем раньше, но не менее интенсивное. — Блядь, Гермиона, — прошептал он, и в его голосе слышалась почти боль. Его толчки начали становиться беспорядочными, чередуясь между медленными и глубокими и быстрыми и грубыми. Со стоном, который звучал скорее как рычание, Том внезапно вырвался из ее влагалища, но прежде чем она успела возразить, он перевернул ее на живот. Том крепко надавил ладонью между лопаток, прижав ее лицом к кровати. Он застонал, возможно, просто увидев ее на четвереньках перед ним, а затем снова ворвался внутрь, сильнее и быстрее, чем прежде. Гермиона ахнула, оттопырив ягодицы к нему и наслаждаясь восхитительным углом. Другой рукой он крепко сжал ее бедро, задавая мучительный темп, с каждым толчком вдавливая ее все глубже в матрас. Гермиона вцепилась в простыни, ошеломленная силой ощущений, проносящихся сквозь нее. Вес Тома на ней, жар его тела, то, как он полностью ее заполнял — все это было почти слишком. И все же она осознала, что толкается к нему, желая большего. — Вот так, — прорычал Том хрипло и низко. — Принимай меня всего. Его слова вызвали дрожь у нее по спине. Гермиона чувствовала себя частью целого, одержимой, что одновременно и волновало, и пугало ее. Хватка Тома на ее бедре грозилась превратиться в синяк, его движения стали еще более беспорядочными. Она понимала, что он был близко, и эта мысль вызвала у нее мурашки. Мужская ладонь скользнула к туловищу спереди, пальцы нашли ее клитор и начали быстро двигаться кругами, заставив ее задыхаться и выгибаться под ним. — Кончи для меня, Гермиона, — приказал Том напряженным от усилий голосом. — Дай мне почувствовать тебя. Гермиона ахнула, когда он притянул ее бедра выше к себе, слегка изменив угол проникновения. Еще несколько неистовых толчков, и раскаленная добела молния удовольствия пронзила ее, оргазм накрыл ее волной ослепительного света, стирая все мысли, кроме восхитительного ощущения, струящегося по ее венам. Том снова застонал, на этот раз от облегчения, и Гермиона почувствовала, как он напрягся позади нее, прежде чем, содрогнувшись, врезаться в нее до самого основания. Они замерли на мгновение, тяжело дыша и изнемогая, прижимаясь телами. Руки Тома теперь двинулись, чтобы успокаивающе погладить ее по спине. Только когда их дыхание более-менее вернулось в норму, он вышел из нее, и Гермиона почувствовала, как по бедру потекла липкая влага. Том лег рядом с ней и обнял ее, прижав к своей обнаженной, влажной от пота груди. Он взмахнул рукой, очищая их, так что осталось только гладкое ощущение кожи к коже. Гермиона растаяла в этих объятиях, прижимаясь своим телом к ​​его, и погрузилась в его умиротворяющее тепло. Он гладил ее волосы, руки, плечи, убаюкивая ее. — Я был заперт здесь так долго, — прошептал он ей в волосы, пока она балансировала между сном и реальностью. — Один. Ждал кого-то похожего на тебя…