Другие обстоятельства.

Юрий, с недовольным выражением лица, смотрит в лакированные, отблескивающие белым и тёмно-серым цветом клавиши и нажимает на них машинально — музыка очередной раз доказала, что является для мальчика спасительной пиллюлей, с ее помощью он может восстановить свое душевное равновесие, пока расслабленно и с удовольствием, а сейчас ещё и пользой, играет. Пальцы как по водной глади текут, создавая звук, как бы создали рябь на жидкости, нежно, без нервного давления, совершенно легко, будто гладят теплую кожу, бледную, неровную, колыша темные волоски на груди и животе, ощущая под подушечками чужие мурашки, как там, в беседке на руках Володи… Юрка несколько раз стучит по клавишам, заставляя «Элегию» взвизгнуть, чтобы привела того в себя — это невозможно! Конев спиной чувствует взгляды ребят из труппы, что повернулись на звук, а потому не спешит отводить глаза от клавиш, стыдно. — Не портить имущество лагеря, — нервно шутит Владимир, конечно же, находясь неподалеку и прогоняя с детьми спектакль. Он, естественно, знает, что Юрочка активный и эмоциональный мальчик, но не ожидал, при отношении парня к инструменту, таких грубых движений. А Юра молча проглатывает подошедший к горлу ком раздражения — Володя в этом виноват, в том, что теперь и самому пионеру стало неприятно от своей совершенно мелкой пакости, и при этом ещё подшучивает над ним! А в голове постоянно шумит понимание, что нормально заниматься у него не получается, только и думает, что о всяком безобразии. Контролировать навязчивый бред тяжело, когда тот, кто участвует в этом бреде стоит в нескольких метрах и сквозь ноты слышен его голос, ещё и не простой, а этот «вожатский» строгий тон, резкий и угловатый, напряженный, как наждачная бумага или горячий сухой асфальт, как кора дерева — живой, но неровный и природно красивый, можно рассмотреть все прожилочки и это дерево обнять, говорят же шутливо, что нужно, чтобы успокоиться, а можно и ошкребсти об него кожу до крови… Слух у Юрки музыкальный и фантазия творческого человека сама подкидывает ассоциации, годы специальной школы дали опыт в осознанном слушании, а теперь можно подключить и визуальное восприятие. Юра оборачивается, медленно выдыхая воздух и смотрит на Владимира. Тот показывает девочке из своего отряда нужные строчки в сценарии и объясняет, как их лучше произносить, она проглатывает междометия. Рубашка, натянутая на спине, позволяет засмотреться на худое тело очерченное под ней, короткие рукава — обратить внимание на руки. Тонкие запястья, красиво расставленные пальцы, видно косточки каркаса кисти, растягивающиеся от костяшек, как струны, на самом запястье из-за света и наклона видно совсем слабо проступающие под кожей вены, даже цветом напоминающие реки. Выше широкие мужские плечи, между потоком слов на горле перекатывается адамово яблоко, а лицо… Самое красивое на свете. Чуть впалые скулы, прямой нос, на нем очаровательные очки, что скрывают серо-зеленые глаза, такие же, как сейчас лес около лагеря, в дождливый день все становится настолько же приглушенного оттенка, а челку, падающую на лоб, можно тоже вообразить частью леса, например сучками деревьев. Хочется убрать с дороги эти суки́ и сделать шаг под крону деревьев, — под взгляд, — провести наученными музыке пальцами по струнам, — кистям рук, — проверяя натяженность, дойти до речек, — запястий, — и умыть лицо теплой дикой водой, — поцеловать его руку нежно-нежно, — чтобы снова почувствовать прилив сил и энергии… Владимир отпустил девчушку на сцену, проследил за тем, как та с энтузиазмом поднимается по лестнице и повернул голову, чтобы осмотреть актовый зал, взглянул на Юру. Взгляды встретились и можно было увидеть, как за две секунды Юрка изменился в лице, со спокойного и заинтересованного на почти испуганное, а после отвернулся к пианино. Улыбка сама собой появилась на лице, видимо, немного застеснялся. А Конев не ожидал, что Давыдов так внезапно отвлечется от дела и заметит его пытливый к деталям взгляд. Что вообще за телячьи нежности, сидит думает, какой Володька красивый, милый и вообще, что хочется подержать его за руку, фе! Влажная ладонь обтерла лицо от лба до подбородка, Юра начал ощущать безысходность от своей влюбленности, которая на первых парах, ещё и взаимная, совершенно не даёт ему здраво мыслить, да и вообще хоть немного думать о важных делах, а не объекте этой самой влюбленности. Взгляд на часы — до конца репетиции одиннадцать минут, можно выдохнуть, игра на инструменте заняла время собой и сейчас он не будет сидеть куковать в ожидании времени, которое они смогут провести наедине. (Описываю события книги) Разочарование настигло быстро — когда только Юра подошёл к Володе, чтобы поправить его галстук, думая, что они одни, их напугал проворный Олежка, а после разговора с октябренком вообще пришли ребята из художественного кружка, принесли декорации и краски, чтобы раскрасить эти самые декорации, Володя решил, что они с Юрцом задержатся после отбоя, чтобы разобраться с этим делом до завтра и долго-долго они корячились и ползали по полу, разрисовывая отданный им контур… Одна скука и расстройство. А когда пионер самостоятельно решил, что они устали, наконец смог поцеловать вожатого он начал про свои ненавистные сомнения — а чего тут вообще думать? Чего бояться? От чего лишаться приятных моментов, если они уже начали свой лагерный и самый теплый, счастливый роман и оба чувствуют эти дурманящие эмоции, а не сидят и плачут на пару от ужаса, мрака и тлена своих жизней? Юра со злости взял инициативу на себя, уже почти решился самостоятельно целовать, но видя, как разыгрывается Володина паранойя и все его настроение скатывается в уныние и самоуничижительные рассуждения, тот сразу после ответа на вопрос, нравится ли Владимиру происходящее: «Ты и сам знаешь» крепко ухватил его за руку. — Знаю, — передразнив бросил и встал, таща за собой вожатого. — Поэтому хватит говорить эти гадости! Меня расстраивает, что ты говоришь, что все это гадко, неестественно и мы занимаемся чем-то неправильным, — Юра идет за кулисы, он как-то видел там комнату со всяким инвентарем, подойдёт для того, чтобы успокоить тревожность своего Володеньки и закрыться. — Ты куда? — немного растерянно спрашивает Давыдов, но идёт, мельком обернувшись на разложенные на полу декорации — нужно будет убрать краски, чтобы вернуть в худ кружок. — Туда, где мы не устроим спектакль, отличающийся от запланированного, — смеётся Конев и нетерпеливо открывает дверь в складское помещение. «Темно, пыльно, но по-своему романтично» — подумал и зашёл. Только когда они с Володей оказались внутри, первый отпустил его руку. — Юр, тут же дышать нечем и хоть глаз выколи… — и этот шальной Юрка закрыл за обоими дверь, тут же укладывая руки на плечи Володи. — И что? Мы не целовались в темноте до этого? — иронизирует, уже обнимая. От напора пионера, виснущего на нем, вожатый слабо дрогнул и приобнял его в ответ, а Юра, уже решивший, что сегодня они обязательно поцелуются именно так, как он хочет, приблизился лицом к лицу с предвкушением. — Наоборот, навевает воспоминания о том, что было в лодке, — улыбается, кокетничая и замечает ошарашенное выражение лица своего особенного друга, что отшатнулся к стеллажам и оперся о него спиной. — Откуда ты этого понабрался? — криво улыбнувшись Владимир осознал себя в шоке от того, как рьяно Юрий хочет обнимать его, целовать и проводить время только вдвоем даже после очередной попытки отговорить. Может она и разозлила, подтолкнув. — Не знаю, — рассеянно произносит Конев, уже одуревший от теплого тела и дыхания в такой близкой доступности. Под звук встающих на место банок, что растрясло на полках, когда парни оперлись, начался второй в жизни Юрки взрослый поцелуй. (Использую формулировки, схожие с теми, что использовались в книге) Он был не такой, как случился в лодке, тот ощущался жутко волнительно, горячо, расплавлял пространство и кажется даже заставлял испаряться капли дождя на брезенте, а этот же оказался медленным, тягучим, нежным, до сумасшествия спокойным. Позволял изучить этот процесс как явление, научиться, нежиться и млеть от всепоглощающего ощущения теплоты, расплывающегося по груди. Дыхания смешались не только с затхлым воздухом, но и друг с другом в этом поцелуе, чувствовалась страсть, но вполне невинная, как и объятие, которое получалось мягким поглаживанием, а не судорожной попыткой мазануть рукой по всем доступным местам. Идиллию прервал инородный звук — не собственной одежды или обуви, не природным звуком здания или совсем далёким скрипом, а вполне конкретный и хорошо слышимый стук. Парни переглянулись, оторвавшись от губ друг друга. — Тоже слышишь? — зашептал Володя. — Может кисточка упала? — Юрка вспомнил, что кинул ее не пойми куда. — Тут сквозняк обычно, — ему на рот резко легла рука, буркнуть не успел, как лицо повернули в бок, а из-под щели внизу двери завиделось полоска яркого света. Давыдов прижался губами к уху пионера и таким шепотом, что даже в нынешнем положении было тяжело разобрать слова, выдохнул: — Не двигайся, — а Юра итак уже не мог. Обоих охватило оцепенение ужаса — кто-то почти в час ночи мало того, что пришел сюда, так ещё и, судя по шагам и тому, как мотается линия света, будто бы ищет что-то, оглядывается. Это вызвало, помимо начального испуга, непонимание — кто-то что-то забыл? В час ночи пришел забрать? Отбой наступил ещё часа три назад, почти все уже десятый сон видят, что можно по ливню идти искать от вожатского корпуса? А если это не вожатый? Если это какой-то беглец разгуливает? Володя, являясь вожатым, уже было двинулся, чтобы выйти и проверить, кто это, как Юра сжал рубашку на его плечах. «Не иди!» Проговорил лишь губами, напрягая руки, чтобы оставить на месте. — А если это ребенок? — прошептал еле слышно и жутко нервно. — Мы, в какой-то подсобке, стоим уже пять минут без единого звука, а если вожатый? Как будешь объяснять, что сразу не вышли?! — истерил Юрий в ответ, естественно, совсем тихо. — Да какая разница, ты вечно шкодишь, как-то придумываешь же отмазки, вот и тут придумаешь! — Володя уже серьезно, хоть и стараясь сделать это вежливо, отталкивает от себя Юру и направляется к двери. Второй стоит все в том же состоянии ужаса, смотря вслед. Дверь открывается. — Эй! Начало второго на дворе, кто здесь в такое время шля!.. — Давыдов выходит из-за штор кулис, брови сами поднимаются по лбу в удивлении. — Ется? — в актовом зале абсолютно пусто. Посмотрев в эту обставленную мебелью пустоту несколько секунд, Владимир поворачивается на друга, что тоже вышел. — Ушел… Мне… Мне уже чудится всякое? — нахмурившись и аж немного осипнув от непонимания, он поворачивается обратно к стульям перед сценой. — Но я же тоже видел и слышал, — Юрка, почувствовав, что его отпустил страх, поежился от ощущения осадочка эмоций. — Тут точно кто-то ходил… — и тут его осенило. — Это, блин, Маша! — злобно возмущается и уже хочет рвануть со сцены, но пришла очередь Володи держать его. — Не выражайся, — машинально. — И с чего ты взял? — устало спрашивает, видя, как завелся Юра. — С того, что она таскается за нами везде и ночью пропадает непонятно где! — а его жутко взбесило это осознание, всё чувство страха ушло в агрессию. — Эта дура уже ходила-дежурила у тебя под окнами, потом сказала, что меня искала, до этого наговорила на меня вранья, с почти самого начала смены ведь пропадает, это она, кто ещё?! Да там слышно было, что девка ходит, каблук же стучал! — ударил себя по лбу Юра. — Я ее сейчас убью, — гаркнул мальчик, хотел выдернуть свою руку из чужой и догнать, по его мнению, девушку, но вожатый держит крепко. — Успокойся, Юрочка, — ласково позвал Володя. — Я завтра подойду к Ирине Петровне и поговорю с ней по этому поводу, а она поговорит с Машей или ее соседками по комнате. Сейчас нет смысла кого-то искать или пытаться догнать, — Владимир тянет Юру на себя, обнимает его, чтобы окончательно успокоить. — Давай лучше соберём краски и поставим декорации высыхать. Итак поздно, нужно закругляться. — А может ты сам поговоришь с ней? Поймет, что тебя, за которым она бегает, это напрягает и перестанет? — на предложение убраться Конев кивает, а объятия разрываются, чтобы этим заняться. — Я не её вожатый и не имею над ней такой же, как у Иры, власти, — пока Юра пошел искать кисть, которую швырнул, Володя присел закрыть гуашь и поставить ее в коробочку-упаковку. — Если бы это было что-то личное, то да, я бы поговорил, но ведь у нас нет никаких личных дел, — Юрка издевательски перебил. — Кроме того, что она играет в твоём спектакле музыку, — он уже вернулся к декорациям и положил кисточку во вторую коробку, но уже с канцелярскими принадлежностями. — Как и ты, — смешливо добавил. — Но с тобой у меня есть личные отношения, — улыбаясь Володя перевел взгляд с баночек на также сидящего на корточках напротив него пионера. — И с тобой я могу поговорить ни с того ни с сего. В том числе о том, что нельзя обзывать девушек дурами, особенно при вожатом, — опять упоминает свою роль в лагере и поправляет очки, ткнув в переносицу пальцем. — Ты всё ещё ревнуешь? — Да причем тут это?! — краснеет мальчик, отмахиваясь, он сейчас так зол, потому что она им все испортила. Опять. — Я бешусь, потому что у нас уже нет лишнего времени, особенно на то, чтобы ее развлекать во время ночных прогулок! — не собирается вслух произносить и то, что рвался «убить» Марию в том числе и потому, что та помешала им так в прямом смысле вкусно, нежно и чувственно целоваться. — Да ну, Юра, это всё-таки лагерь, — невесело смеётся Володя, на самом деле настолько же огорчившись от случившегося, но тоже не скажет о том прямо, в отличии от Конева не от стеснения, а от омерзения от себя. — Мы здесь не одни, а с сотней других людей, даже если закроемся или спрячемся где-то, — а вот о прятках стыдно говорить и даже думать. Владимир собрал все краски и закрыл картонную коробку. — Может это вообще не Маша, а кто-то из художественного кружка, там есть взрослые ребята, могли отдать нам что-то лишнее. За вами же меньше следят после отбоя, — предполагает, но Юрка все ещё агрессивно отвечает. — Это она, говорю же тебе! — он тоже закончил, но с кистями, злобно закрыл металлическую коробку, что брякнула эхом. — Кто другой? Мы завтра отдаем краски, зачем посреди ночи идти за этим?! — Давыдов перебил его. — А зачем ей сюда ходить? — и Юра тут же отвечает, почти крича. — Потому что ей ты нравишься, по-твоему это не веская причина?! — выделяет обращение к другу и продолжает, говоря жёстко. — Ты постоянно не один из-за меня, — прозвучало, на взгляд пионера, жалко. — И своего отряда и она, походу, хочет узнать, с кем ты пропадаешь! Зуб даю, она, если бы не Женя, и в твою комнату зашла сегодня, только поэтому могла не зайти, как тогда! — Юра с остервенением замотал головой в стороны, увидел влажные следы на полу сцены, отпечатки обуви и капель, почти полностью сухие, надеясь увидеть доказательства в них. — И зачем кому-то из худ кружка ходить за кулисы, если все тут лежит? — Юр, успокойся, — Владимир так часто обращается к младшему товарищу по имени только потому, что сам нервничает. — Я уже сказал, что завтра попробую разобраться с этим вопросом. Тебе ни к чему так кричать, — он взял обе коробки, поставив их друг на друга, а на них поставил банку с водой, в которой омывались кисти. — Возьми лучше декорации, переложим на стулья, чтобы случайно не наступили. И Юрий послушался — со злобой взял первую из четырех, они крупные, поэтому удобнее носить по одной, просто спрыгнул со сцены, пока Давыдов спустился по лестнице. Подошёл к ряду спаянных стульев и опер фанерное дерево о них. — Положи на спинки и сидушки, краска может стечь и будут некрасивые разводы, — встрял Володя, пока Юрка подтянулся по краю сцены обратно на нее и закинув колено оказался на ней. Конев так и поступил, перед этим подвинув к краю возвышения все предметы декора для спектакля. Так и переложил их все в горизонтальном положении, правда то самое дерево получилось лишь уложить на сидения, было бы хорошо, чтобы гуашь случайно не стекла на чёрную обивку. В это время Володя поставил коробочки на один из столов и вышел на улицу, чтобы вылить грязную воду и зашёл в уборную здания, чтобы промыть банку от краски. Юрка в его отсутствие тяжело вздохнул, размял шею, чувствуя, как ощущение «недостаточности» и какой-то даже грусти накатило на него. Оглядел большое помещение — снова заострил внимание на пианино. Он опять нервничает и опять хочет сесть за него, сыграть даже дурацкое «в траве сидел кузнечик», чтобы немного успокоиться, как ему и велел Володя пару раз несколько минут назад. Что ж, зачем отказываться, если его прямая задача на конец смены, это сыграть партию на инструменте? Мальчик снова подходит к клавишному, с лёгким напряжением на душе и в теле бегло глядит на ноты, видя свое произведение, садится на скамейку перед пианино. Опять вздыхает, уже сотый раз за последние пару дней, его все чаще охватывает тоска по поводу окончания лагерной смены, того, что ему придется прощаться с Володей на долгое время. На мучительные месяца, если не годы, осталось ведь всего два дня и они, за подготовкой к спектаклю, бегут марафон по часовой окружности и числам там. Глаза прикрываются после беглого просмотра нотного листа, Конев ставит кисти над клавишами «яблочком» и начинает музицировать, опираясь на свою память и чувства. Подумав о том, как учительница в детстве говорила ему об этом самом положении пальцев, будто держит яблоко, слабо ухмыляется, вспоминая, как кинул плод в Володю. Это казалось если и стыдным воспоминанием, то при этом точно хорошим — все это вылилось в то, что сейчас они… Стали «особенными друзьями». Что они… Вроде как, любят друг друга? Точно влюблены и проводят такие замечательные, даже с ложкой дегтя во всем меду единения, вечера. Приятно снова проскользнуть по лаку на дереве пальцами, погружаясь в печальный, но даже слегка воодушевляющий мотив. После белой полосы всегда наступает черная и таким образом они чередуются всю жизнь, верно? Значит ему точно не стоит отчаиваться, ведь они с Володей обязательно встретятся, возможно даже на каникулах… Когда там в университетах каникулы после лета? Вроде, там нет осенних, значит зимние, под новый год? Владимир молча стоит за спиной Юрочки, пока тот так притягательно увлеченно, можно выразиться харизматично играет, покачиваясь давит на клавиши, не смотря на них сводит брови к переносице, чувствуя всеми фибрами души произведение. Думает: «Сейчас ему грустно? Он расстроился, начав в одиночестве играть? Он волнуется о чем-то и переживает? Выражение лица такое печальное, потому что он ощущает эту печаль и боль или входит в раж произведения?», пока сам Юрка цокает и резко возвращается на пару секунд назад в звучании, повторяя их, кажется, услышал, что неправильно отыграл и решил попробовать заново. Давыдов смотрит на его затылок и руки с вожделением, искренним восторгом, настолько восхитительно пионер выглядит в игре, в этом микро спектакле его чувств, погружения в звуки, этой эмоции, которую тот то ли нарочно давит из себя, то ли искренне ощущает во время занятий музыкой. Он выглядит абсолютно обворожительно, так естественно и талантливо красиво, что хочется прикоснуться, успокоить его пыл, чтобы не спешил в ярких звуках Чайковского и знал, что его видят, им восхищаются, хвалят, любят в конце концов. Любят… Какое послевкусие от этого слова — нежное, теплое, сладковато-пряное, умопомрачительное, аж пальцы дрожат. Но Владимир содержит эту дрожь, он лишь положит ладонь на плечо своего обожаемого и вызывающего сумасшествие «особенного друга», не будет поднимать ее к шее, к подбородку, заставлять лёгким давлением поднять голову и снова упереться макушкой ему в живот, а после самому наклоняться и целовать его в мальчишечьи слегка шелушащиеся губы, да так, чтобы в шортах стало тесно, по-взрослому, страстно и ни черта не невинно, ужасающе пошло и грязно, но умиротворяюще для гадкого, поганого нутра больного, страшно больного человека. И Владимир так и поступает — слыша последние ноты «Колыбельной» кладет ладонь на юношеское плечо с мягкой улыбкой, а Юрий аж вздрагивает — открывает глаза и оборачивается. Пока думал о своем совсем забыл, что все ещё не один и вообще, что вожатый отошёл ненадолго. — Очень красиво, — полюбовно произносит Давыдов, смотря в глаза Юре. — А… Не слишком, я ошибся раза четыре точно, — ответ самокритичен, пока Юрка смотрит в чужие глаза снизу-вверх. — Вроде все вспомнил, а вроде как слишком расслаблюсь и начинаются детские ошибки, попадаю пальцами мимо нот… — он, кажется, физически чувствует, как кровь приливает к лицу, когда старший парень стоит за ним так близко и с таким очарованным выражением лица. — Но ты ведь не смотрел на них, — Володя слегка сжимает ладонь на чужом плече, вспоминая, как закрывал глаза Юрке, также стоя за ним. — Это нормально и даже удивительно, что ты так хорошо помнишь все клавиши, — он правда восхищён, никогда в жизни не смог бы также. — Это потому что я много лет занимался… — стесняется, уже не смотря в лицо, а откидывая голову назад, чтобы опять затылком почувствовать чужую горячую кожу сквозь рубашку. — Каждый уважающий себя пианист может сыграть ту же лунную сонату с закрытыми глазами и берушами в ушах, — шутит, чувствуя, как ладонь Владимира переместилась на его голову, треплет волосы. — Охотно верю, — слышно, что улыбается и слышно, что голос стал немного тише, спокойнее, более усталым. — Ну что, пойдем? — предлагает, видя, как Юра тут же перестал даже смущённо улыбаться. — Ага, — расстроено, но понимающе мальчик закрывает пианино, встаёт с места. — Володь… — начинает, даже не зная, насколько стоит продолжать говорить. Но девиз Юрки — делать, а потом думать! — Может мы ещё… Немного… Побудем вместе? — неуверенно, сразу поднимая взгляд на вожатого, что всего на несколько сантиметров выше, а оттого взгляды встречаются прямо. Тишина стоит всего пару секунд. — Уже совсем поздно, нам нужно бы поспать, дел невпроворот, — отмазывается, на деле искренне желая остаться здесь, в тишине здания и шуме дождя навечно вдвоем. Но это он будет отрицать для Конева. — Ты так сильно хочешь спать? — аккуратно интересуется Юрка. — У меня после того, что случилось, пока мы целовались, весь сон ушел… — якобы не ощущая позора за слова, продолжает мальчик. — Я знаю, что ты устал, прости меня, ты сегодня умотался, забудь, — моментально переключился Конев, ощутив вину за то, что пытается склонить вожатого к тому, чтобы ещё дольше не отдыхать, хотя сам недавно кидался вещами, чтобы показать ему свое волнение о недосыпе и усталости. — Все хорошо, — успокоил Владимир. — Я тоже прогулял время, когда хотел спать, — оправдывается, сам желая провести ещё хотя бы десять минут в эротичном мраке поцелуев, какая же мерзость, хотя он правда знал, что не уснет сегодня. — Знаешь, когда мало спишь, становится тяжело заснуть, особенно когда ложишься в постель, — усмехается, взяв пионера за руку. — Ты… Хотел чего-то? — не зная, во что выльется их очередной момент романтики, спросил. — Я!.. Я хочу поцеловать тебя, — исключительно на чувстве заявляет Юрка, будучи эмоционально заведенным. — Я постоянно думаю о том, что у нас жутко мало времени. И мне постоянно хочется обнимать тебя и снова поцеловать так… По-взрослому, — неловко подбирает слова и поворачивает голову в сторону от Володи, сжимая его руку сильнее. — Я никогда так не делал и очень хочу запомнить тебя как человека, с которым первый раз сделал это! — более уверенно, ведь если он не скажет об этом, его не поймут и более — могут не принять его мнение, не услышав желания. — Юрочка… — снова невольно использовал уменьшительно-ласкательное обращение. — Не стоит. У тебя ведь вся жизнь впереди, я не последний человек, которого ты захочешь так поцеловать, — отговаривает, чувствуя иррациональную ненависть к себе и отчаяние от собственного немого согласия на слова Юры, которое отгоняет. — И это будет намного приятнее, чем со мной… — его перебили. — Нет! — воскликнул Конев. — Я хочу именно с тобой! Ты же нравишься мне! Я не хочу с кем-то другим, Володь… — более грустно, поскольку чужие слова о гадости происходящего между ними все ещё звучат в голове. — Я же… Правда тебя люблю, — тише, потому что слова о любви особенно странным образом звучат даже в голове. Юра смотрел в пол несколько секунд диалога, а после перевел взгляд на Владимира. Из-под линз очков на него смотрели все те же зелено-серые глаза, он снова ярко представил туманный и блеклый из-за серо-голубого неба лес, темный, неяркий, блеклый цвет крон деревьев, но устремлён он был ниже глаз. Совсем немного ниже, но это было заметно по опущенным векам, стало немножко пошло от мысли, что смотрит вожатый на его губы. И так и оказалось — Володя медленно и достаточно спокойно заговорил. — Если так сильно хочешь, можешь… — однозначно произнёс, тут же глубоко вдыхая воздух. И Юра уже не мог держаться — все ещё сжимая руку вожатого, свободной обнял его под плечами и еле удержавшись на месте поцеловал его. В Юркины волосы тут же попали пальцы Володи, что обнял в ответ, пока их губы соприкоснулись сразу влажно, сразу взросло и терпко, сминая друг друга в схватке. Так желанно, почти пошло, что дыхание перехватило и задавило в самой груди. Захотелось обнять, прижать к себе, удавить в этом объятии и удушающем поцелуе, пальцы в двух ладонях только сильнее сжались — Юрий привстал на цыпочки и тяжелее впился в обожаемые губы, заставив обоих качнуться, исключительно от напряжения и желания. Его захлестнуло то же ощущение, что в лодке, — оно называлось половым возбуждением, — горячее, мокрое, искрящееся, вибрирующее по телу, заставляющее настолько размашисто двигать челюстью и невпопад пихать язык ко рту любимого, что прерывисто вздыхал. Юрка не умел нормально целоваться, а потому делал все по наитию — язык снова толкнулся к чужому рту, но его прервали, взяв за щеку, поцелуй прекратился. — Юрочка… — еле дыша произнес Владимир, от общего дыхания его очки немного запотели. — Ты слишком… Увлекся, — его перебили ужасающе возбуждённым шепотом. — Нет, покажи мне, как нужно, — дышал Юрка, сжимая в кулаке рубашку вожатого на спине, а его же руку в своей руке. — Ты же уже умеешь? — сходя с ума от чувства восторга и томного ощущения у паха, попросил Юрчик, будто извиняясь за расторжение контакта, проводя рукой по запястью Володи и переходя на его плечо, чтобы обнять и второй рукой. — Юра… — волнуясь и почти пугаясь чужой настойчивости. — Давай, — прямо и твердо. И, не имея возможности отказать, Володя снова прикоснулся к губам пионера. Он не так безобразно, более красиво и любовно слегка облизал губу мальчика, они обмяли губы друг друга, после этого язык совсем нежно коснулся другого, не ужасающе пошло и даже не эротично, совсем нежно тронул кончик, пошел вверх, задевая нёбо и заднюю сторону зубов, чувственно обвел верхнюю губу. Снова губы сомкнулись и приготовились к новому медленному маневру, Давыдов наклонил голову сильнее в бок, мягко и совсем уж игриво коснулся языком чужого, опять слишком сильно лезущего между зубов, теперь обвел его по нижней части плоти, заставляя Юру сбивчиво выдохнуть от волнения и чувств, движение опять окончилось прикрытыми ртами. Он хотел показать своему обожаемому мальчишке, что поцелуй — это не порнографически лезущие везде языки, не укусы губ, не засосы между ртами, не чавканье и обильно стекающая слюна, а нежность, мягкие прикосновения, сладкие, смакующие, слабые в амплитуде, чувственные причмокивания с более глубокими элементами, типа ласки неприметного соприкосновения или совершенно слабого стука зубом о зуб в страсти. Это не мерзкий процесс пошлости, а счастье эмоций, медленных, спокойных, но при этом совсем немножечко беглых в моменты яркой страсти, таких, которые каждый раз остаются новым воспоминанием под подкоркой. И Юра, кажется, понял — размашисто обхватил своими любимые губы, весь рот, как смог поймать, втянул в свой и медленно, гладко, сбавил давление в области рта, чтобы отпустить. Так это было чувственно и нежно, мокро, что Володе захотелось смеяться — это истерический восторг. Его руки опустились на поясницу Юрки, подводя того к себе, раз решил обнимать плечи, а пионер не сопротивлялся, только резче выдохнул в лицо. Насколько это правильно? Насколько адекватно и нормально? Насколько это хорошо для них обоих? — Все, хватит, — взбудоражено пробормотал Володя, поднимая ладони на лопатки Юрия, чтобы прекратить соприкосновение их бедер. — Почему? — разочарованно спросил Конев, все ещё крепко держа плечи вожатого рядом с собой. — Все же было хорошо… — его перебили сбивчивым, безумно возбуждённым шепотом, даже не таким, каким до этого бормотал Юра, а безумным, дурным, таким, что Конев обалдел от тона старшего парня. — Нам нельзя это делать, это неестественно и неадекватно. Я понимаю, что ты поддался моим порывам, но это ненормально, я не могу так сильно сбивать тебя с пути нормального человека, пожалуйста, хватит слушать меня, — его перебили, достаточно громко. — Володя! — воскликнул. — Причем здесь ты?! — злобно и сбивчиво в дыхании. — Я сам хочу этого и прошу у тебя, я сам хочу целовать тебя, я хочу быть ближе, я сейчас хочу… — осекся, буквально две секунды размышляя, насколько нормально будет сказать следующее вслух. — Быть с тобой ещё ближе, — Юрка ещё теснее, как и сказал, придвинулся к телу вожатого, самостоятельно ощущая его эрекцию и упираясь своей в область паха. Стало очень, ужасно сильно стыдно. — Настолько… Сильно, — пах к паху ощущались и Владимир чуть не сошел с ума в моменте, чувствуя поднявшийся член Юрочки. — Юр! — быстро шепнул. — Нельзя, ни в коем случае! — смутно возразил, пока тот самый Юра толкнул вожатого к стене у лестницы и штор закулисья, явно решившись на страшное. — Юра! — уже не шепчет. — Володя… — а пионер держит его плечи на стене, все ещё сначала делая, а уже потом думая над словами, действия вообще не откладываются в голове. — Мне… Ты разве не чувствуешь ничего? — слабо намекает Юрка. — Мы ведь оба… Ну… Хотим, — запинается от позора и стеснения, находясь в ненормально-влюбленном состоянии и желая только Володю — его руки на себе, губы на губах, тело рядом, в прямом смысле вплотную. — Господи, да я уже не могу молчать, — в СССР не было никакого Господа, но в голове мальчика не оказалось другой фразы, он отстранился и закрыл лицо руками, корнем кистей надавив на глазные впадины. — Я не понимаю, что делать со своими ощущениями — ты говоришь, что это ненормально, я сам стыжусь решить вопрос с… — он кивает вниз, опустив руки и сжав пальцы в кулаки. — «Этим», дыхательная гимнастика и умывания холодной водой не помогают, я сам думаю только о подобном и о тебе, а ты, Володя, говоришь ужасные вещи о таком. И что прикажешь делать, с ума сойти?! — возмущённо, но не слишком жёстко. — Я уже! Владимир выслушал тираду Юрки с замиранием сердца, оно сжалось в груди, даже больно. Он испортил мальчика настолько, что тот уже выдумывает противности с его участием, думает о нем в «таком» состоянии и смысле, также, как Давыдов, хочет потрогать себя после поцелуев… Он все ещё ужасающе болезненно помнил, как, выражаясь грубо, дрочил в постели после их поцелуя в лодке, насколько неприятно, омерзительно и унизительно это было, что тот гнобит себя и ненавидит до желания обварить руки по локоть и до волдырей, лишь бы эти моральные страдания кончились. Сейчас хотелось взять свой ремень и привязав к ручке двери конец повеситься, чтобы больше никогда не знать, что он гомосек и настолько ублюдок, что портит жизнь невинному мальчишке. Хотелось ударить себя в пах, чтобы эрекция спала, чувствовать боль, заслуженную и фактически справедливую, он совратил этот лучик света в мраке собственных конченых мыслей и фантазий и тот сам сказал об этом. Вожатый молчал, думая обо всем этом, пока пальцы снова дрожали, а выражение лица стало испуганным. — Володь? — Юрий поднял на него взгляд и увидев шок или общую ошарашенность напрягся. — Все хорошо? — Д-да, — резко выдохнул. — Это я виноват, прости меня, я не хотел, чтобы ты испытывал такое, — испуганная улыбка появилась на губах. — И не хотел провоцировать на это, извини, я, наверное, слишком развязно себя веду, ты непричем, — оправдывается, но ему не дают продолжить мямлить, ответив между запинкой. — Это, вообще-то, я все это начал! — с некоторой гордостью заявляет Конев. — И все ещё прошу… Помочь или что-нибудь сделать, — в омуте происходящей пошлости, пионер перестал так сильно стыдиться прямых заявлений. — Я же тебя люблю, Володь, ну почему ты так зациклился на ненормальности происходящего? Разве что-то настолько приятное может причинить вред? Настолько хорошее, счастливое, у меня всю грудь сводит от радости с тобой! — Юрка берет Владимира за руки, сжимая его пальцы в своих, смотря в глаза говорит. — И я хочу помнить тебя именно настолько светлым человеком, а не тем, кто почти плачет, говоря, что все это плохо, — Юра снова поднимается на носки, скорее неосознанно, чем по надобности и слегка приближается к Володе. — Юрочка, ты просто не понимаешь… — тая от слов, но все ещё слушая внутренний голос, Давыдов вздрагивает от того, что Конев повысил голос и крикнул на него. — Все я понимаю! — уже даже злобно заявляет. — Володь, хватит, — приближается к его губам лицом, сжимая пальцы сильнее и прижимаясь грудью к груди. — Я и сам понимаю, что надо делать, но я же хочу, чтобы ты тоже хотел… — рвано вздохнув продолжает. — И я чувствую, что хочешь, но зачем-то отрицаешь! — он об эрекции, которую прижавшись и говоря в самые губы ощущает бедром. — Я… Хочу, но нельзя этого делать, — честно объясняет, уже теряя контроль над мыслями, поскольку Юрка самостоятельно приближается, обнимает, хочет поцеловать, потрогать, даже уговаривает, он сам решает, что будет происходить, пока Владимир мнется и жестоко унижает себя. — Ты точно уверен, что нуждаешься в «таком»? — осторожно. — Да, — горячо выдыхает в чужое лицо, находясь макушкой совсем чуть-чуть выше Володи из-за того, что стоит на цыпочках, держит его руки, со слабым наклоном утыкается носом в его щеку. — Точно. И Давыдова переклинивает — согласие, такое чувственное, искреннее, открытое, честное в конце концов, срывает стоп-краны. Он совсем слегка вытягивает шею, чтобы поцеловать Юру, в ответ сжав его руки. Пионер моментально отвечает ему на мягкие прикосновения губ, опять мокрые, не мерзкие, но пятнистые следы пошлости, как на штанине зимой от мокрого грязного снега. Поцелуй этот не прерывается, когда замки пальцев разрываются для объятия, оно просто медленно происходит — руки вожатого ложатся на не выраженную талию парня, а пионер обнимает плечи, не спеша проводя ладонями от предплечий до лопаток любимого человека. Поцелуй этот страстный по-настоящему — дышат оба рвано, шумно, стягивая плоть ртов друг друга с усилием, с любовью, самыми настоящими чувствами обожания, удовольствия и прелести ситуации. Так ласково-желанно, что хочется искренне любоваться со стороны, такое зрелище восторга, искреннего интереса, движения, полные ласки и чуда влюбленности хоть записывай на пленку и показывай, как любительскую порнографию с тегами «первая любовь» и «нежность». И эта нежность сочится отовсюду — из дыхания, соприкосновения лбов, рук на спине и пояснице, близости вздымающихся от тяжёлых вздохов грудей и животов, от бедер, что слабо касаются тканью одежды и обуви, что в шахматном порядке сменяет друг друга в близкой стойке. Владимир, заставляя себя отогнать грустные мысли, давит на бедра Юры и заставляет его прижаться к себе нижней частью тела, тот случайно и совсем тихо, коротко, затравленно стонет в губы, чувствуя стояк любимого человека. Сам Володя упивается происходящим, его запреты самому себе не дают возможности нормально жить, функционировать и чувствовать себя нормально, а сейчас он исполняет хотя бы некоторые свои желания, чувствуя давление рядом с собственным членом, взаимное возбуждение. Владимир узнал, что такое секс из все тех же журналов, что и Юра — друзья в выпускном классе сунули ему разворот с мужчиной и женщиной, что целовались в нижнем белье, оттуда он и понял, что такое секс. А целоваться научился, точнее, понял, как это делать, читая женский журнальчик с огромной надписью в оглавлении «как соблазнить любую девушку», где в сноске сбоку были описаны поцелуи и совет тренироваться на пресловутых помидорах, он не делал этого, но понимал схему по описанному. Женщины его не интересовали, он смотрел пошлые картинки, красиво снятые на фотокамеры, исключительно из интереса к происходящему на них — открытой порнографии видел не слишком много, но благодаря дай бог четырем картинкам, узнал, что это такое. А далее, в университете, друзья посвятили его в тему — что девушки любят нежность, им важна прелюдия, они хотят чувств и что нужно трогать их чуть выше щели влагалища, чтобы доставить удовольствие, но Володе это было не слишком важно — он заглядывался не на грудь или попу девчушек с факультета, скорее на мужественные плечи и сексуальные венозные руки парней, отчего становилось ещё гаже на душе. Но отправившись в лагерь, слушая мать и ее «дети лечат» надеялся на излечение, но Юра… Он был безумен и сводил с ума. Уничтожал изнутри, заставлял желать искалечить себя, ударить по лицу, выломать челюсть, лишь бы не сказать ласкового слова или не дай бог прикоснуться. Но сейчас он не оставлял выбора — настолько честно выразив свое отношение к происходящему, буквально прося близости, он не оставил выбора: оставалось только настолько чувственно, настолько желанно, с таким невозможным влечением отвечать на поцелуй, жать к себе, гладить, прижимать, что можно легко лишиться рассудка. Юрий восторженно целовал, мечтая лишь об одном — чтобы Володя скорее потрогал его, тепло и мягко, сладострастно обводя пальцами, наверное горячими, его причинное место. Чтобы любил также странно, также странно трогал его, доставляя удовольствие и радость, доставив в итоге чувство спокойствия и пелены, что Юрка ощущал, когда сам делал «это» совсем редко и за смену дай бог один раз используя мастурбацию как способ расслабиться от натяжных сладких чувств. Ему хотелось быстрее ощутить чужие прикосновения, увидеть на лице эти чувства возбуждения, желание, возможность быть ближе, может и мерзость, но настолько чарующую, что было даже неприятно думать о «плохом» подтексте этого процесса. И Юра первый опустил руку к шортам — он убрал ладонь с плеч Володи, провел ей по его торсу и остановил на ремне шорт, тут же принимаясь коряво, нервно его расстёгивать. Второй слабо дернулся, почти истерично выдохнув в любимое лицо — ему становится плохо в хорошем смысле, он чувствует, как гортань пережимает чувством стеснения, от которого весело, но невозможно дышать. Он моментально опускает и свою руку к шортам Юрки, сладко проводя горячей ладонью по его боку, первым делом выдергивая рубашку из шорт, контролировать влечение уже нет смысла — они переступили страшный порог пошлости. — Володь… — настолько упиваясь любовью, возбуждением, что хочется взять его на руки и вскружить вокруг себя, произносит Юра, углекислым газом с запахом давнего ужина заставляет захотеть ещё грубее приложить ладонь к его бедру. — Я так тебя люблю, — по мальчишечьи твердо, но чувственно произносит, обдав лицо жаром, хочется взять его прямо здесь и сейчас… — Я тоже люблю тебя, Юрочка, — поет липовым медом Владимир в полтона, без ремней и прочих препятствий обводя пальцами член Конева сквозь нижнее белье. — Очень сильно люблю… — выдыхает слова, они оба на выдохе подают голос от страсти, такой восхитительной, обожаемой, приторной. Юра умопомрачительно соблазнительно опускает голову на плечо вожатого, оставив рот приоткрытым в несбывшиеся стоне, когда его трогают, вздрагивает. — Безумно… — естественно, он о любви. Юрий, уничтожив препятствие, также протискивает ладонь под шорты особенного друга, ощущая под пальцами его твердый, ощущаемый крупным член, сразу гладит через трусы, указательным и средним пальцем водя по выпирающим контурам. Володя же всей ладонью гладит, давит, мучает прикосновениями, пока сам мечтает захлебнуться чувством возбуждения с концами, не думая ни о чем, кроме его драгоценного Юрочки, его мальчика, невероятно талантливого, харизматичного, дурашки-беспризорника и пакостника, что рядом с ним стал ответственным подважатником и настолько искренне помогал ему всю смену. Как же это ценно — видеть честность, видеть рвение, какое же это счастье. А Юра в это время терял голову от поглаживаний, решившись на то, о чем хотел промолчать — изогнул шею и наклонив голову поцеловал чужую, совсем невинно прикоснулся губами к коже Володи, а тот скривив лицо в удовольствии задержал дыхание — поцелуй в шею отозвался дрожью в члене и туманом в голове. Как же сейчас было жарко — ласкать друг друга сквозь тонкую ткань трусов, порывисто целовать, также дышать, посреди ночи быть совершенно одним под стук дождя о крышу и шум дыханий… Это божественное блажение. Мальчики через пару минут перешли к более активным действиям — Юрка вынул пенис товарища из белья, а после скомканного икания и Володя поступил также. Оба чуть не свихнулись от чувств — голая кожа чувствовала прохладу помещения, яички прижало резинкой трусов, а горячие руки друг на друге придали ощущениям эротического подтекста. Кислый запах дошел до носа, дополняя палитру чувств ощущением большего возбуждения — близости, доверительных отношений, совместного удовлетворения, похабного желания отвести крайнюю плоть от головки и снова натянуть ее на место, чтобы отдать каплю удовольствия. Парни так и поступали — невпопад мастурбировали друг другу, тяжело дыша и постоянно мокро, пошло касаясь друг друга губами, целуясь смачно и сухо от резкого дыхания, губы на секунду слипались от этой сухости, но смачивают друг дружку слюной. Головы заполнились гадкими мыслями, свободные руки схватили одежду одна на груди, другая на предплечье, голос давал трещину при редких и невероятно сладких стонах, которые хотелось поставить печатью на складочках мозга, чтобы запомнить навсегда. Юра почувствовал оргазм первый, он закатил глаза и прижавшись щекой к чужой, обожаемой, невероятно любимой и излился на чужую рубашку, прекратив надрачивать Владимиру и случайно сжав его член в пальцах. Тот сдавленно сглотнул накопившуюся слюну, почувствовал, как низко на лице сидят очки, но мягко, пока Юрий был изнеженным окончанием, убрал его руку с себя и уткнувшись в его плечо сам прикоснулся к себе. Дужки на носу больно давили, но зажмурившись Володя дрочил яростно и со страшным желанием, обнимал Юру, пока он обнял в ответ нежно и тепло, быстрая и резкая мастурбация с сжатыми до скрежета зубами дала ответ — вожатый тоже стрельнул спермой на несчастную одежду, задрожав на пару секунд с зажатой, снова зубами, губой. Томное ощущение лёгкости и ослабленности накатило на обоих, хоть и с интервалом — сначала Юра почувствовал это, с удовольствием выдохнув, а потом и сам слегка возбудился заново, чувствуя, как любимый заканчивал ещё около минуты-двух, это было так… Обыденно в смысле любви и приятно, что хотелось помочь, но Владимир закончил раньше, чем Юрка решился помочь ему. Удовлетворение и спад эмоций остались пеленой счастья, настоящих позитивных чувств, хоть это и могло быть неловко, неуютно от молчания и неподвижности. Первым заговорил Володя. — Извини… Тут должны быть салфетки, — вспомнил, зная, что краски на декорациях вне контура они подтирали именно ними. — Ничего, — хохотнул Юра, обняв своего самого особенного в жизни друга лишь в плечах. — Это не последняя рубаха в моей жизни.