***
30 декабря 2024 г., 19:40
На чистых простынях в столичной квартире он забывался в твириновом дурмане и для этого даже не нуждался в отравляющем пойле. Хватало лишь воспоминаний о травах, что цветут, когда остывает степь. Взмокнув, охрипнув, сорвав голос в истерике, он словно чувствовал, как его зовут обратно.
Когда-то он хотел вернуться домой, где чистый воздух можно пить глотками, не боясь хлебнуть заразы, а теперь тянуло обратно, вдыхать пыльный зной дурманящих трав и блуждать как во сне по запутанным улицам богом забытого города, чувствуя вечную сухость во рту и с трудом поднимая тяжелеющую голову. Ощущая, как по пятам крадется невидимый враг, то двигаясь позади след в след, то резко оказываясь на шаг впереди, пока сквозь стекло не успели увидеть воспаленные глаза.
Он вспоминал, как был ослеплен величием Многогранника, как его махина возвышалась над городом, ядовитым жалом вбурившись в беззащитную плоть заболевшей Земли.
Вспоминал, как положил все, здоровье и нервы, чтобы Многогранник стоял. Чтобы утопия стала возможной, чтобы начать все с нуля.
Чтобы в итоге выбрать Уклад. И смотреть, как утопия рушится.
Но в навязчивых снах никогда не приходили образы того, как она падает под ударами снарядов.
В них он каждый раз брел по степи, навстречу высокой фигуре. Приближаясь к нему, все равно отдалялся, и так каждый раз. Иногда бился с темными силуэтами, что хотели забрать его, и взрезал скальпелем пустоту, на месте, где у черных теней должно было быть горло. А когда приближался к своей цели, прижимался к его груди, к одежде, пропахшею пряной травой. Или сам прижимал его к себе, шепча в забытьи:
— Артемий… Артемий…
Пересохшие губы продолжали шептать, когда он обнаруживал себя дома, в постели. Снежно-белые простыни сбивались, и тело снова бросало в жар.
Он вернулся домой, к работе, к танатике, отвоевал обратно все, что у него забрали. Но столкнулся с разочарованием — смысла больше не было во всех этих научных изысканиях.
Он хотел еще хоть раз увидеть менху из Уклада, ради которого отдал мечту. Но знал, что тот ради него не отдаст ничего.
Между ними легла лишь вражда, с примесью уважения, несмотря на горячие ночи, проведенные вместе.
И бескрайняя степь, что раскинулась много дальше горизонта.
***
Сквозь бред и лихорадочные рыдания вдруг пробился стук в дверь. Столь настойчиво четкий, что похож был на сон. Он поднялся с постели, чувствуя, как рубаха прилипает к телу. И все шел и шел по коридору, прямо как по степи в своих грезах. Прислонился к двери, не желая приникнуть к глазку. — Открывай же, ойнон… — устало послышалось снаружи. Непослушные руки потянулись к замку. Всхлип, и губы снова шепчут, как тогда, во сне. Он распахивал дверь навстречу тому, кто разрушил его мечту. Но когда теплые руки легли на плечи и прижали к себе, он почти поверил, что способен обрести новую.
