Холод и сигареты

Гето хмурится, вот уже час упорно пытаясь задремать и буравя красными от усталости и недосыпа глазами стену в мелких трещинах. Последняя миссия была крайне паршивой — мало того, что прямо перед новогодними праздниками вновь пришлось ехать к черт знает какой матери, где нет ни нормальных отелей, чтобы остановиться и передохнуть, ни быстрого доступа к вокзалу, так еще и само задание оказалось вовсе не таким, как значилось в документах. Дано: типичное проклятие второго уровня, сидит себе безвылазно в полуразрушенной халупе, особо никого не трогая. Агрессию проявляет только к тем, кто пытается зайти внутрь, прокляты трое молодых парней. Нуждается в уничтожении, поглощать запрещено. По факту: проклятие появилось после смерти женщины — одинокой и обладающей репутацией, которой ни одна приличная женщина обладать не должна. Само активно зазывает внутрь дома, чтобы после расправиться с жертвой уже там. Питает особенную слабость к именно молодым мужчинам. «Ходили всякие. В ейном доме крики вечно — то смеялись, то ссорились, то драли её так, что волком выла, орала без стыда — перед внуками не объяснишься даже. И всегда мужики разные, не поймёшь откудова — пользовались ею, пропадали через день и больше здесь не появлялись. Пока не остался один. Так он её через неделю и приложил башкой о столик при ссоре очередной — да неудачно, пол головы в смятку. Сильных мужиков она любила больно, чтобы такие, знаешь, огромные. Ну нашли её потом через четыре дня, когда поняли, что тихо уж слишком. И началось… а эти всё лезут — услышали, что дух бабы ненасытной остался, да… А урод тот уехал сразу — не найдёшь теперь, но рожа такая была, знаешь, сразу видно, что ублюдок тот ещё. Да любила-то она другого, но предал он её, вот и опроститутилась, в итоге вот в сорок лет и каюк…» Сугуру хмурился, потирая большим пальцем висок и пытаясь придумать как бы побыстрее свалить от чересчур разговорчивого деда, которого понесло совсем не туда. Если честно, в колледже чаще всего было плевать на природу проклятия — узнавали о подробностях, только если не помогало старое доброе насилие. С этим в данном случае проблем не было — Сатору быстро и без жалости развёз духа по комнате, переступив три полуразложившихся трупа проклятых молодых мужчин. Проблемы начались позже… Гето раздраженно дёргает плечом, заслышав тихое шуршание одеяла со стороны второй кровати. Им выделили маленький дом на окраине, едва годящийся даже для того, чтобы просто переночевать и уехать отсюда, навсегда забыв эту глушь. В декабре уже холодно, маленькая печь ничерта не грела, из еды — только предусмотрительно купленные Сугуру батончики и пара бутылей воды, а из удобств — толстые одеяла и подушки, которые притащила одна из жительниц. Яга впервые звучал так… растерянно, когда просил их остаться там до утра — до приезда прочих сотрудников, которые будут заметать следы и работать над тем, чтобы в деревне никто о случившемся не вспомнил. И они остались. А ближе к ночи… Сугуру морщится, заслышав тихое поскрипывание кровати, когда Годжо начинает ворочаться снова. Да, он делает это тихо, максимально пытаясь слиться с этой грёбанной кроватью воедино, но осознание ПОЧЕМУ он не может уснуть, насилует мозг. — Ты заебал вертеться, — честно признаётся Гето ещё через полчаса, раздражённо садясь в кровати и потянувшись за телефоном. От Сатору несколько секунд ничерта не слышно, но Сугуру чувствует, что эта тишина особенная. Мерзкая такая, нагнетающая. Тишина оскорблённого человека. — Ну извини, сложно нормально улечься, пока между ног торчит огромная… ну да, тебе-то откуда знать, — наконец, доносится от Годжо сиплым голосом. Сугуру закатывает глаза. — Мудила. Спал бы уже, если бы и правда захотел. В Сатору срикошетило. Есть у него вот эти маньяческие замашки, знаете — подойти к проклятиям поближе, башку открутить голыми руками, тушу наизнанку вывернуть — так, чтобы все стены дерьмом этим заляпало. Сугуру в целом всегда просил его держаться осторожнее, но кто он такой, чтобы раздавать советы самому-невъебенному-мать-его-магу-на-земле, да? — Сходи ополоснись ещё раз, может, поможет, — Гето устало выдыхает, увидев неутешительные 01:35 на экране и валит голову обратно на подушку, понимая, что времени на то, чтобы подремать, скоро не останется вовсе. Помощь обещали где-то ближе к семи — нужно встретить и как минимум провести к дому сотрудников, как максимум — дождаться, пока они закончат с зачисткой. — В этой развалине? В ледяной воде? Я всё понимаю, но лучше убей меня менее мучительным способом, оке-ей? — Сатору противно растягивает это свое «оке-е-й-й?» — так, что у Гето где-то под кадыком сворачивается неприятный ком из злости — и на себя, и на него. — Словно мне прошлого раза не хватило. Какая-то тупая ситуация нарисовалась, если честно. И выхода из неё не намечается. — Ты же, блядь, манипулируешь проклятиями, сделал бы что-то, — тихо стонет Сатору, поджимая колени к груди и отворачиваясь к стене. — Я уже говорил — это всего лишь последствия. Сам источник ты лично по стене размазал, теперь просто терпи, — Сугуру откидывает тяжёлое одеяло и спускает ноги на холодный пол. — И знаешь, если бы ты изменил своей дебильной привычке подходить близко, то тебя бы и не зацепило. — …Нет, надо было дожидаться, пока ты там соизволишь хоть что-то сделать… — Я делаю всё согласно стандартам. По стандартам — сначала требуется осмотреть место и оценить опасность проклятого духа, а не нестись со всех ног к нему, только завидев. — В стандартах случайно не было прописано к хуям заткнуться, если не можешь помочь? — Да как я вообще могу в такой ситуации пом… — Гето реально начинает злиться. — Не знаю, отсоси например, заодно рот займёшь, а то пиздишь больно много, — Сатору шипит, сильно сжимая пальцы на плечах и утыкаясь макушкой в стену, поджимая подбородок почти к груди. Его не отпускает уже как минимум шесть часов. Сугуру цыкает и раздражённо впихивает ноги в обувь, чтобы после шумно пройтись по скромным квадратным метрам этой хибары, которую кто-то посмел назвать домом, и с звучным стуком захлопнуть дверь позади, ступая на тонкую вуаль снега, упавшего к едва проглядываемой дорожке от дома. Вообще-то, он уже выходил. Уже гулял два часа, наматывая круги вокруг почти пустой деревни, оглядывал непримечательные пейзажи, познакомился с каким-то местным старожилой, поспешившим вылить на него все сплетни, что обсуждалось тут за последние две недели. А Сатору в это время всё пытался справиться с никуда не девающимся стояком, пока в яйцах не стало окончательно пусто. И это не помогло. Гето, если честно, вообще не представлял, что когда-нибудь может столкнуться с подобным. Он знает, что делать, если бы Сатору переломало рёбра или как следует приложило о стену, если бы проклятие попыталось сожрать сокурсника заживо или просто сбежать, но ничего не знает о том, что делать в случае, если маленькая упёртая и крайне озабоченная частичка злого духа примется изводить Годжо, словно назло за чрезмерно быстрое уничтожение отказываясь погибать просто так. Она ослабеет — рано или поздно. Исчезнет окончательно, словно и не было, но что делать конкретно сейчас — не ясно. Сугуру вздыхает, щелкая зажигалкой несколько раз. Ветер сносит маленький огонёк, пробиваясь сквозь замёрзшие несгибающиеся пальцы, но Гето упорно щёлкает ещё, пока ему наконец не удаётся сделать первую, самую сладкую на свете, затяжку. Сигареты отлично спасали в любой непонятной ситуации. Никотин слегка дурил мозг, глубокое дыхание помогало прийти в себя, а на губах оставался приятный привкус шоколада. Сёко дала ему эту пачку. Любила баловаться с разными вкусами. И всё же… чёрт возьми… На самом деле, Сатору уже попытался ополоснуться. Не помогло — просто замёрзший и со стояком наперевес, едва успев нацепить штаны, он выпрыгнул из ванной, чтобы тут же влезть под одеяло и начать нормально одеваться уже под ним. Не помогло и просто подрочить, что казалось максимально верным решением. Заснуть он не мог, мучимый мерзким натяжением внизу живота. Открытое настежь окно, которое Гето демонстративно раскрыл после своего возвращения, тоже лучше не сделало. Только дало Сатору понять, что маленький дом насквозь им провонял. У Сугуру дёргается бровь, когда он думает, что поступал как идиот. В конце концов, Годжо же не винова… нет, вообще-то, именно он и виноват — нечего соваться вплотную. И всё же… Гето ёжится от холода, слишком сильно сжимая посиневшие губы вокруг мягкой бумаги сигареты. Вспоминает того болтливого деда, с радостью выдавшего все подробности о погибшей женщине, из-за которой появилось проклятие, а после прижимается плечом к покосившемуся забору. Мёрзнет, ещё минуту не решаясь признать, что придумал способ избавиться от его остатков. Вздыхает, выбрасывая недокуренную сигарету в снег и решительно поворачивает обратно.

***

Когда он возвращается, от Годжо доносится тихий, полный разочарования, стон, и парень резко замирает в постели, словно бы… Гето закатывает глаза, зажигая фонарь и отставляя его на середину убогого стола, которому когда-то, видимо, отвели роль быть обеденным. Он вернулся слишком рано. Но… всё равно бы не помогло, верно? — Эй, Сатору. Годжо с силой хмурит тонкие белые брови — почти до боли, кажется, рискуя заполучить две морщины-борозды буквально к этому утру. Он невероятно зол на то, что Сугуру не мог ещё немного, хотя бы минуту, задержаться за дверью. Член всё ещё бесконечно ныл, в животе скрутился мерзкий тянущий узел, в котором кажется свернулась и пара органов, кожа уже невероятно раздражена всей этой вознёй насухую, но если бы удалось просто кончить ещё раз, тогда может быть… — Слушай… Годжо распахивает голубые глаза, чувствуя как позади него — у самой задницы, садится второй человек. Ощущение случайного касания даже через одеяло прошивает и так чувствительное тело насквозь, и Годжо сквозь тихий стон пытается отодвинуться, но получается так себе — двигаться почти некуда. — Какого ляда тебе нужно? — тихо спрашивает он, сдаваясь. Позволяет слегка прижаться к себе. Выдыхает, привыкая. Оборачивается. Гето смотрит на него на удивление спокойно — будто Буддой, блядь, поцелованный. Сатору изгибает бровь, пытаясь взглядом насквозь прожечь тёмные всепонимающие глаза. У Сугуру бывает. Как до него снизойдёт что-то, так сразу вид такой просвещённый, что блевать хотелось. На самом-то деле он редко когда понимал что-то больше, чем Сатору, просто выебывался всегда более изящно и не забывал сохранять на роже это полуснисходительное выражение — оттого часто думали, что он умнее и спокойнее. Годжо знает, что это не так. — Решил подумать вместе с тобой, — мягко начинает Сугуру. — Помнишь, я рассказывал про того старика… — Не подождёт до утра? — прерывает его Сатору, сжимая бёдра и сгребая одеяло перед собой плотнее. — Мне правда не до разговоров. Ощущение, что еще немного, и я сдохну. Сугуру молчит на это несколько секунд, а после слегка наклоняется вперед. — Женщина, которая стала этим проклятием, любила водить к себе мужчин, так? Сатору напрягается. От слов Гето тоже, но больше — от того, что внутри вдруг что-то откликается на тепло чужого тела. Что-то вдруг тянет его к Сугуру ближе, и у Годжо дергается уголок губ, когда он понимает, что ему хочется, чтобы тот наклонился еще ниже. — Я могу… попробовать помочь, — неуверенно тянет Сугуру, поднимая брови. Годжо оглушает громкий крокот, кажется, пронзивший голову от уха до уха и разбивший на две половинки и так измучившийся мозг. Он как-то тупо улыбается, немного приходя в себя. Осматривает Сугуру, словно найдя на его бледном лице что-то действительно интересное, а после уверенно выдает: — Ты совсем ёбнулся. Гето закатывает глаза. — Знаю, звучит хреново, но… — Обойдусь как-нибудь, — Сатору начинает было смеяться, но сразу же затыкается и стонет, чувствуя, как бедро Гето прижимается плотнее к нему. — Ты реагируешь. И это просто прикосновение. — Естественно, идиот, я типа проклят. Это не я реагирую, это… Сатору выгибает против воли, когда Сугуру наклоняется ближе. Тело само льнёт к нему, пытаясь почувствовать, коснуться, прижаться ближе, и Годжо в ужасе распахивает голубые глаза, понимая, что идея Сугуру не такая уж тупая. Он правда пытался сделать это с душой. Ну, когда Гето ушел. Правда пытался расслабиться в этой холодине и представить все самое откровенное, что только было возможно представить, но этого было недостаточно и все довольно быстро скатилось к обычным механическим движениям ради вымученных оргазмов, ни один из которых не принес облегчения. Темные глаза внимательно изучают его — будто разбирают на части каждую эмоцию и, оглядев, аккуратно собирают обратно, прежде чем равнодушно выкинуть слова, от которых Сатору прошибает пот: — Я думаю, что сработает. Годжо прошибает пот ещё сильнее, когда Сугуру внезапно наклоняется ближе и с силой тянет край одеяла. — Что ты, блядь… — Извини, я правда хочу поспать хотя бы пару часов перед тем, как приедут остальные, так что… — Гето вырывает ткань из ослабленных дрожащих пальцев Годжо, и тот успевает только наспех прикрыть влажные бёдра смятыми полами рубашки, но это мало помогает. — Ох, пиздец. Сугуру видит его. И даже в приглушённом свете очевидно, насколько всё плохо. У Годжо вновь непроизвольно дёргается уголок губ в нервной ухмылке, когда он наблюдает, как Гето всё сильнее распахивает тёмные — две бездны — глаза, медленно опуская взгляд. Лицо Сатору сильно раскраснелось — так, что видно идеально ровную линию роста белых волос на лбу, которые — влажные — он откинул назад. Идеальная кожа по всему телу покрылась уродливыми багровыми пятнами, дорожками расползающимися от шеи до самого низа живота. Тело потряхивает от возбуждения и от волны холода, облизавшей его всего от макушки до пяток, стоило только откинуть одеяло. Худые длинные ноги подрагивают тоже, и это становится ещё очевиднее, когда Сатору пытается нелепо прикрыться, но Сугуру видит грёбанное всё и не спускает взгляда с налитого кровью, донельзя раздражённого члена, с невероятной силой прижимающегося влажной головкой к впалому животу. Большой, исстрадавшийся от чрезмерного трения. Всё в смазке и уже засохшей сперме — Годжо реально пытался покончить с этим — простынь промокла, кажется, вместе с матрасом насквозь, и когда Гето всё же поднимает взгляд, в нём читается всё — от отвращения до искреннего сочувствия. — …ты реально старался, — неловкий смешок падает с его губ. — Да иди ты нахуй, — тут же выпаливает Сатору, нелепо дёргая ногой в попытке отпихнуть одногруппника и тут же больно ударяясь белобрысой макушкой о изголовье. — Сука. Сугуру глубоко вздыхает, глядя на него, а после уверенно кладёт ладонь на поясницу Сатору, и от его касания прошивает так, словно бы рука Гето была чем-то вроде ледяного клейма, оставляющего шрамы. — Убери, — шипит Сатору, выворачиваясь с силой. Он неудачно задирает часть рубашки, обнажая нежную кожу на животе ещё сильнее, выгибается, пытаясь избежать прикосновений, и тем самым ещё сильнее демонстрируя свою глобальную проблему, которая, кажется, ещё чуть-чуть — и разорвётся. Вот была бы тупая смерть для надежды магического мира, а? В некрологе смешно бы звучало — «он был невероятно талантливым магом — буквально гордость поколения, и умер от быстрой кровопотери после взрыва полового члена, не справившись с перевозбуждением. Помним, скорбим. Нечего было лезть близко к озабоченному проклятию.» — Сугуру бы проконтролировал, чтобы написали именно так. Сатору громко стонет, скручиваясь словно от боли, когда Сугуру пробует второй рукой коснуться его бедра — твёрдого и горячего — и тоже повести вверх, останавливая ладонь на пояснице. — Я думаю, сработает, — тихо повторяет Гето — словно бы для себя, решаясь окончательно. Наклоняется ниже, и Сатору захлёбывается почти истерическим ругательством, когда чувствует, как его голую задницу нежно целует декабрьский холод, почти не сдерживаемый стенами дома, а ноги болтаются в воздухе. — Слушай, реально, какого…?! — Ты в своей постели развёз такую грязь, что смотреть страшно, — Гето равнодушно пожимает плечами, подхватывая Годжо поудобнее и направляясь к кровати напротив. Смотрятся они дико нелепо, и у Сатору со лба льётся холодный пот, когда он думает — насколько именно нелепо выглядит именно он. Растрёпанный, взвинченный и полуголый, на руках у другого парня. Позорище какое. — Успокойся, я пытаюсь помочь.

Он это серьёзно.

Годжо замолкает, чувствуя, как в глотке скатывается мерзейший ком тошноты и сострадания к самому себе, неспособному даже нормально встать на ноги, падающему куклой в чужую кровать и, кажется, запертому здесь с грёбанным сексуальным маньяком, таившемся за личиной надёжного одногруппника. — Не над… — наконец, булькающим звуком выдаёт он, с ужасом глядя на то, как ладони Гето вновь оказываются в опасной близости от его кожи. О «Бесконечности» он вспоминает только в тот момент, когда касания чужих пальцев вновь выбивают из него стон, словно бы электрическим разрядом, и невидимый барьер наконец окутывает его тело, защищая от этой пытки. Сугуру обезоружено поднимает руки на пару мгновений, а после изгибает бровь, глядя на Сатору так, словно тот капризный ребёнок — ещё один взгляд из разряда «я-то знаю как правильно». Ну вот правда, не мудила ли? Впрочем, Годжо наплевать — он наконец-то может попытаться вздохнуть, больше не боясь, что от очередного касания взорвутся мозги и тело порвёт напополам. — Дело твоё, — от этого тяжёлого вздоха, словно бы Гето реально что-то понимает, хочется зарядить ему в челюсть, но сил хватает только на то, чтобы поддержать барьер. Сатору заворачивается в одеяло, немного успокаиваясь от того, что то хотя бы не провоняло потом и спермой и краснеет сильнее, когда Сугуру продолжает. — Можешь оставаться в этой кровати, а я попытаюсь поспать в кресле, но будь добр заткнуться и не шуршать каждую минуту. Из колледжа приедут примерно в семь, и мне правда наплевать, как ты появишься перед ними со стояком до пупка и как будешь объяснять, почему это случилось, но сейчас не мешай мне спать, ладно? Сатору жмурится, отворачивая голову и отчётливо слыша, как Сугуру негромко ступает, отходя от кровати. Видимо, и правда пытается уместиться в неудобном кресле в углу. Судя по шороху — укрывается куртками — своей и Годжо. Устало выдыхает перед тем, как окончательно затихнуть. Извращенец! Маньяк с чёлкой. Годжо прижимает ладони к сильно бьющемуся сердцу. Его почти лихорадит — от последствий изгнания проклятия, от действий Гето, от осознания ситуации, в которой он находится, и как назло напряжение между ног не спадает тоже. Он дёргается, внезапно вновь проникаясь жалостью к себе, граничащей с отчаянием. Это просто уже невозможно. Член ноет, пульсирует, обжигает живот, и странное дикое желание всё сильнее скручивалось где-то под кишками — не сравнимое даже с тем, что он уже испытывал в разгаре пубертата, когда даже щель между диванными подушками приобретала на удивление привлекательный вид. Это какой-то абсолютно новый тип адских мук, к которому нельзя было подготовиться. — Блядь… — он шипит так тихо, как только может, впрочем тут же с громким стуком упираясь лбом в стену. Боль даже не чувствуется — и это совсем не от того, что в его голове пусто, как все вокруг подозревают. Просто внизу горит куда сильнее. Можно передернуть еще раз. Наплевать, что этот там подумает. Можно представить себе девчонку и… или найти девчонку. Сатору нервно улыбается, опуская мокрую ладонь на напряженный живот и спускаясь ниже. Да, если бы только он нашел кого-то… девчонку. Или… Годжо сглатывает, стараясь не думать о том, что его тело требует чего-то иного. Он пытается медленно дышать, но дыхание срывается с очередным приливом возбуждения, накрывающим с ног до головы, прямо как это гребаное тяжелое одеяло. Хватает его ровно на десять минут. — Сугуру! — рявкает он, резко садясь на кровати и зло вглядываясь в черную растрепанную макушку, едва видную из-под длинных зимних курток. Та на секунду дёргается, а после Сатору улавливает едва заметный опасный блеск — на него уставились две точки-бездны, кажется, полные зарождающейся праведной ярости. Сатору уже открывает рот, собираясь вновь прозвучать требовательно, но буквально через секунду передумывает. Нервно сжимает одеяло между ног, не зная, стоит ли… и вообще… как-то это всё… — Что именно ты хотел сделать? — голос сдаёт уже на последнем слове, и в итоге фраза звучит даже как-то жалко. Сатору прижимает ладонь к горячему лбу, морщась от собственной уязвимости. Сугуру молчит. Но, видимо, жалеет его — тёмный взгляд становится чуть мягче. Жалеет его второй раз он, когда предпочитает не озвучивать намерения, а просто показать. Годжо с замиранием сердца смотрит на то, как из-под вороха курток показывается бледная широкая ладонь, как длинные пальцы смыкаются вокруг волнительного ничего, и кольцом резко поднимаются и опускаются пару раз в неприличном жесте. Сатору почти выносит мозги от этого, и он откидывает голову на подушки, стараясь вытряхнуть из разболевшейся башки эту картину. — А может, реально отсосёшь? — всё ещё пытается звучать круто, вплетая в эту фразу насмешку. Слышит сдавленный смешок. — На хуй иди. И не мешай мне спать, серьёзно, — блеск двух бездн исчезает за длинными чёрными ресницами, когда Сугуру закрывает глаза. — Завтра отдуваться за двоих. Сатору замолкает, упираясь взглядом в потолок и неосознанно ёрзая бёдрами. В этот раз его хватает на пять минут. — Сугуру… Гето делает глубокий вдох и успевает подумать о том, что он уже близок к тому, чтобы подойти к Годжо и заткнуть его чем-то вроде наспех сделанного кляпа. Может, даже из тех мокрых, провонявших самим Сатору, грязных простыней. И замирает, когда со стороны его кровати доносится ужасно слабое, выстраданное: — Помоги мне.

***

— Если ты кому-то скажешь об этом… — Прямо мечтаю. — Я серьёзно, если ты хоть кому-то когда-то решишь спизд… Сугуру смотрит на него убийственно-спокойным взглядом, в этот раз надавливая пальцем на головку чуть сильнее и медленно растирая по ней крохотную каплю прозрачной смазки. Годжо от этого растрясывает так, что Гето тут же сожалеет об этом. Ему, на самом деле, совсем не хочется причинять Сатору дополнительных мучений. Вообще, если честно… он уже не так уверен в своей идее. Почему-то думал, что пары минут хватит на то, чтобы избавиться от последствий, а после они оба мирно уснут, в идеале забыв обо всем напрочь, но Сатору всё ещё не успокаивался, а сидеть с членом одногруппника в руке дольше пары минут как-то не входило в планы, совсем уж смущало и делало ситуацию ещё более нелепой. Странной. Какой-то… неоднозначной. Сугуру вообще-то полез во всё это с мыслью просто заставить Сатору наконец затихнуть, но сейчас, когда они так близко… Тёмные глаза нехотя отрываются от приоткрытых блестящих от слюны губ одногруппника. Годжо ужасно горячий, раскрасневшийся от возбуждения, чувствительный до одури, и это нормально, что оставаться равнодушным в данной ситуации сложно. Но Сугуру предпочитает игнорировать подозрительные шевеления в собственных штанах — Сатору и так хреново донельзя. А ещё он до отвратительного сухой внизу, и приходится использовать слюну. Это тоже их обоих вообще не впечатляет. — Слишком сильно… — тихо доносится от Годжо, когда он распахивает голубые глаза и отводит их к стене. Сугуру вздыхает. — Сколько раз ты до этого… — Пять. — Охренеть, — искренне удивляется Гето. — Странно, что ты вообще что-то чувствуешь, если честно. Годжо тихо пыхтит, всё ещё упираясь взглядом в стену, и стискивает в тонких пальцах край одеяла — они предусмотрительно накрыли его бёдра, чтобы хоть немного сгладить… это всё вообще возможно как-то сгладить? Сатору дёргает головой. Хуйня полная. — Тебе хоть немного лучше? — Не знаю. Чувство такое, словно скоро сдохну от перевозбуждения. На могилу будешь приходить? — Если только не решишь умереть прямо у меня на руках.

В. Руках.

Они думают об этом вместе, и Сатору не сдерживается — смеётся почти истерически, вздрагивая всем телом. Белые волосы налипли на лоб, скрывая голубые глаза, но Сугуру видит его широкую улыбку — полустрадальческую, и думает о том, что Годжо даже сейчас умудряется быть красивым. Раскрасневшийся, измученный, провонявший потом, он почему-то всё ещё остаётся привлекательным, и это уму немыслимо. Сугуру гонит от себя мысль, что его хочется поцеловать. Не в плане, потому что его хочется. Да и даже если и хочется, то вообще-то… Гето дёргает плечом, оправдывая сам себя — нет, не из-за этого. Он, скорее, поцеловал бы его в утешение. Странно, наверное, для друзей, но сегодня они и так стёрли все границы разумного. Он медленно проводит вдоль всей длины, плотно прижимая пальцы, поблёскивавшие от слюны и смазки. Слышит тихий выдох Годжо, и это успокаивает — когда его не разносит по кровати словно от электрического разряда, то верится, что они всё же смогут чего-то добиться этой вознёй. — Сколько это может длиться, если не снять, как думаешь? — Сатору сглатывает, сгибая ногу в колене и случайно — намеренно? — прижимаясь ею к пояснице Сугуру. Тот пытается сделать вид, что ему всё равно, хотя касание ощущается безумно ярким. — Вряд ли больше суток. Это просто эхо, и тебя даже сложно проклятым назвать, но… — «Суток»? — выстанывает Годжо. — Я передумал, просто убей меня уже. — Давай без драмы, — слегка улыбается Гето. — Сдашься из-за такой херни? Не верю. — Что бы я делал без твоей поддержки, честное слово… Язвит, надо же. Ещё остались силы. Гето замолкает, решая сосредоточиться на процессе и буквально через пару минут медленно поднимает брови, наблюдая за тем, как вдохи Сатору становятся чуть глубже. Не говорит ему об этом, просто продолжая методично работать рукой. Не говорит он и о том, что одеяло слегка задралось, когда Годжо пытался вертеться, и вообще-то теперь всё хорошо видно. Слишком хорошо. Белые короткие волоски на красной коже, поблескивающую красную головку и набухшие синие линии вен на толстом стволе. Сугуру как-то уныло думает о том, что у Сатору Годжо даже член идеальный — ну прямо сверхчеловек, ни единого изъяна, хоть в музей выставляй. — Не пялься туда. Сугуру поднимает лицо так резко, словно бы ему дали пощёчину. — Я и не… — Ага, — Годжо не краснеет ещё сильнее, просто потому что сильнее уже некуда. — Так и знал, что ты просто в тайне на меня дрочишь, а эта ситуация — предлог, чтобы распустить руки. — Конечно, — внезапно соглашается Сугуру. — И правда дрочу. Каждый вечер — с десяти до одиннадцати по будням и с двенадцати до часу по выходным. — Всегда строго по графику? — Люблю предсказуемость. — И члены. Взаимный обмен колкостями немного успокаивает обоих. Гето фыркает на это, а Сатору горячо выдыхает, когда большой палец вновь чувствительно давит на головку. Сугуру мягок с ним. Годжо гонит от себя мысль, что Гето уже с кем-то спал и этот кто-то был мужчиной, но либо это и правда так, либо одногруппник просто слишком хорошо знает собственное тело, чтобы пробовать применять эти знания на другом без особого стеснения. К удивлению… получалось, и Годжо старается не думать об этом слишком серьёзно. Ещё старается прогнать из головы смазанные картины того, чем реально Гето мог бы заниматься с десяти до одиннадцати в будни. — Лучше, но… Всё равно… — сдавленно шипит он спустя пару минут. — Этого мало. Мне уже больно. Не выйдет. Давай просто забьём… И затыкается, почти испуганно глядя на Сугуру снизу-вверх, когда тот резко наклоняется ниже. Хмурится, недовольно косясь на полотно чёрных взъерошенных волос, что теперь касались его щеки, а после упирается прожигающим взглядом в чужие тёмные глаза. — Выебать меня хочешь, — уверенно расшифровывает он в них. — В каком-то смысле. Сатору не успевает вспомнить про «Бесконечность», прежде чем ахает от возмущения чужой наглостью, когда мокрые пальцы ощутимо проскальзывают ниже, задевая яйца, и слабо давят на кольцо мышц, пытаясь мягко протолкнуться внутрь. От этого тут же жаром обдаёт всё тело, кровь гонит адреналин от сердца до кончиков пальцев, душит горло и ослепляет, оставляя перед глазами только жуткие расползающиеся чёрные пятна, а в самом темечке взрывается чёртов салют, чтобы треском искр разлететься по всей черепушке. — Вот это тебя мажет, — негромко отзывается Гето, видя стремительно стекленеющие глаза Годжо. Размазывает. Разматывает. Превращает в жалкую горячую субстанцию, обмякающую на чужих пальцах, и Сатору подташнивает от ужаса, когда он осознаёт, насколько блядь ему хочется, чтобы… — Сугуру, н… — он вслепую шарит дрожащей рукой, пока не находит запястье одногруппника и не вцепляется в него — ледяное — скользкими дрожащими пальцами. — А если сработает? — Себе… их сам… — Сатору почти задыхается, пытаясь сфокусировать взгляд на чужом самодовольном — он чувствует — лице. — …в жопу затолкай… понял? Судя по всему, Гето не очень хорошо услышал про «себе», а вот про «затолкай» разобрал чётко. Годжо выгибается дугой, почти взвыв от смешения чувств, когда Сугуру аккуратно движется глубже, раздвигая мягкие стенки и слегка надавливая внутри. — Стой, — резко выдыхает Годжо, царапая его запястье. Шарит глазами, пытаясь распугать разрастающиеся чёрные пятна. — Я не… — Сатору, — мягко слышится прямо у уха, и Годжо судорожно выдыхает, когда распознаёт своё имя, лаской растекающееся на чужом языке. — Сатору, я здесь. Так произносить его имя — это не по правилам. Не то, чтобы он в восторге, это просто вся эта херня с проклятием, честное слово. Но у Годжо поджимаются пальцы ног, когда в мозгу ещё раз десять проигрывается нежный обволакивающий голос, грязно облизывающий каждую гласную его имени, и кокетливо заигрывающий с самым последним слогом, прежде чем наконец окончательно стихнуть.

Это неправильно.

Годжо трясет головой, пытаясь сбросить это наваждение.

Всё это неправильно.

А после Гето слегка ведёт ладонью дальше, и Годжо на пару секунд забывает дышать. — Твою же мать, — он вцепляется в плечи Сугуру, чувствуя знакомое нарастающее желание — в этот раз правильное, всеокутывающее, тяжёлое — такое, что хочется откинуть голову и растечься по кровати бездумной массой, чтобы и Сугуру утонул в этом месиве. Хочется забрать его с собой, и пальцы Годжо больно впиваются в чужую кожу даже сквозь плотную ткань формы колледжа. — Аккуратно, — выдавливает он из себя, наконец, капитулируя и едва не задыхаясь. — Не добавляй больше. В одной порнухе, кажется, так же говорили. Годжо морщится от этого, понимая, что он вовсе не в том положении, в котором ему бы хотелось быть в этой сцене. — Хорошо. Расслабишься чуть-чуть? — тихо просит Гето. — Сатору? Годжо скулит в голос от этого, прижимаясь сильнее.

***

— Немного… ещё немного… пожалуйста… чуть сильнее… нет… не здесь… да! Прямо, блядь, сюда… Сугуру думает о том, что он полностью проебался. Сугуру думает, у него мозги отшибло, когда он всё это предлагал. Сугуру думает, что он конченный идиот, но у него наконец-то согреты руки и самому ему жарко до одурения. Сатору сам насаживается на его пальцы, подмахивая подрагивающими худыми бёдрами, и это полный пиздец — Гето почему-то не был готов, что план не только сработает, но его еще надо будет довести до конца. — Меня сейчас разорвет, если я не…

Полный.

— Сугуру… сильнее…

Безоговорочный.

— Пожалуйста… господи…

Пиздец.

Гето старается не думать об этом, бросая все силы на то, чтобы проталкивать пальцы под правильным углом и в правильном ритме, потому что теперь у него нет ни малейшего права не увидеть, как Годжо наконец освободится от остатков проклятия. Он все еще безумно горячий, такой невероятно мягкий и откликающийся на каждое касание, содрогающийся от каждого движения, что Гето внезапно хочется спрятать его — от этой халупы, деревни, колледжа, Японии и проклятий, заданий этих вечных и всего мира, лишь бы больше с ним такого не происходило. — Все выйдет, — тихо шепчет он в поддержку, когда Сатору раздасованно стонет, видимо, вновь сорвавшись с едва не достигнутого пика. Гето хочется пожалеть Сатору и дать эту проклятую разрядку, хочется успокоить и зацеловать раскрасневшееся от напряжения лицо, хочется нашептать комплиментов и долго держать в кольце рук, не отпуская, пока он не затихнет окончательно и не заснёт. Сугуру ощущает странное чувство ответственности — такое, наверное, и стоило ожидать, пропихивая руку между чьих-то бёдер, но он не ждал его, когда намеревался проделать подобное с парнем. А теперь… — Сугуру… Гето поднимает глаза. Сатору — скопление вселенных. Растопленный космос, голубое марево, все вопросы и ответы этого мира, снизошедшее с небес капризное божество, запертое в человеческом теле. Он протягивает руку, и Сугуру послушно тянется к ней лицом, судорожно выдыхая от того, насколько нежно пальцы проходятся касанием по щеке. Годжо, совершенно разморённый, пьяный от этой пытки, плавящийся от касаний, смотрит так просяще, что этому невозможно сопротивляться. И Гето наклоняется к нему, ускоряет движение пальцев, чувствуя разливающуюся боль в предплечье. Не рискует, но бесконечно пялится на раскрасневшиеся дрожащие губы Годжо, а после позволяет чужим пальцам грубо сжать пряди черных волос прямо у затылка, чтобы послушно склониться ближе и наконец забрать себе этот чертов поцелуй — влажный и скользкий, именно такой, как и представлялось. Сатору отвечает ему. Неловко скользит языком по нижней губе, напирает слишком сильно, больно сталкиваясь носом с носом Сугуру, кусается так, что Гето морщится, а после… Сатору как-то странно выдыхает — глубоко и резко, сильно вздрагивает всем телом, а после растерянно отрывается от губ Гето и скашивает замутнённый взгляд вниз. — Твою мать… — глупо улыбается Годжо, и его невероятные голубые глаза блаженно закатываются. — Упал. Наконец-то… И отрубается тут же, падая головой на смятую подушку и не успев даже слезть с чужих пальцев. Гето вскидывает брови, тут же останавливая движения и непонимающе глядя вниз. Долго пялится, пытаясь понять, почему нет никаких доказательств, что… Сухой оргазм? Сугуру тяжело вздыхает и устало валится рядом, чувствуя как медленно успокаивается странное жжение в руке — в конце концов, он столько времени провозился… Кстати, а сколько они тут провозились? Оно вообще того стоило? Гето краем глаза смотрит на собственную сумку, закинутую в угол комнаты — там были две пачки влажных салфеток. Думает о том, что по-хорошему надо и Сатору привести в порядок — ему и так придется не сладко после того, как он проснется. И посылает всё к чёрту, просто укрываясь тяжёлым одеялом и прижимаясь всё ещё красной щекой к макушке Сатору.

***

— Дашь прикурить? Гето смотрит на подошедшего Сатору долгим, изучающим, пьяным от недосыпа взглядом. Он проснулся раньше. Точнее, почти и не спал, остаток ночи одним глазом постоянно проверяя — в порядке ли Годжо. А уже в половину седьмого ему позвонили. Он встретил сотрудников, проводил их к дому и объяснил все, что произошло. В доме после нашли еще пару трупов, о которых изначально не было известно. Сугуру выглядел слишком потрепано, чтобы просить его помочь в этой беготне; так что его просто отослали сидеть на лавочке и не отсвечивать, предусмотрительно впихнув ему в руки термос с горячим чаем. Пока что он предпочитал методично скуривать все из пачки сигарет, оставив чай на потом. Годжо проснулся еще через час, после чего сразу же отправился искать одногруппника. Гето его просьбой не проникается: — Ты не куришь. — Решил начать. Гето закашливается, отворачивая голову, а после делает ещё одну затяжку. — Ты не куришь, — повторяет он. — Хочешь со мной поговорить — говори. Не обязательно для этого травить себя этой херней. Ты же и так ненавидишь дым. Сатору, подумав, садится рядом и шмыгает носом. — Я не гей. — Мне всё равно, — деланно-равнодушно отвечает Гето. — Забей, просто не повезло. Ты вёл так себя из-за проклятия. — А это что? — помолчав, Годжо кивает в сторону термоса. — Чай. Хочешь? — Ага. Сугуру передает ему термос и слушает, как Годжо возится с тем, чтобы налить себе немного согревающего напитка. Какое-то время они молчат. — А вот тебе нравятся парни, да? — раздаётся сразу после первого глотка. Сугуру хмурится. — Это с чего бы? — У тебя стоял. — Мне шестнадцать. У меня на всё стоит. — Целоваться полез по этой же причине? — Но это ты… — Ни разу. Гето громко цыкает. — Не нравятся мне парни. — Значит, нравлюсь я? — в голосе Сатору нет издёвки. Скорее, он просто размышляет. — И вообще, откуда ты тогда знаешь, как пихать пальцы в зад. — Встречался с девчонкой. Нам было по четырнадцать, и она дико боялась залететь. Поэтому мы нашли альтернативу, — Сугуру сонными глазами следит за тем, как очередной труп в пакете несут на носилках. — Ещё вопросы? Сатору кажется удивленным. — И ей нравилось? Гето тоже удивлённо поднимает брови. — Тебе-то что. Идиот белобрысый. — Ну, я не в курсе, нормально ли это — балдеть от пальцев в заднице. Чувствую себя странно, знаешь. Гето вновь закашливается. Дым валит в сторону Сатору, и Сугуру неловко отсаживается, чтобы хоть как-то это сгладить, но тут же чувствует, как что-то необъяснимое с силой тащит его задницу обратно по скамье, пока он почти не врезается в Годжо бедром. Ах… «сила притягивать». — Опять… Я же говорил, что это неуважительно — использовать способности на одногруппниках. — Это я должен от тебя теперь шарахаться, а не наоборот, — равнодушно отзывается на это Сатору, словно назло и сам прижимаясь поближе. — Маньяк. Гето неоднозначно хмыкает и выбрасывает сигарету. Сатору замолкает, громко отхлёбывая чай. Правда уже через минуту снова невинно интересуется: — И что, вы прям встречались? Кафе, подарки, всё такое? Сугуру вздыхает. — Типа того. — Ого. Сатору широко улыбается, откидываясь на неудобную спинку лавки и легко толкая коленом колено Гето. — А меня, получается, даже никуда не сводил перед тем, как… Сугуру фыркает. — Рамен? — неуверенно предлагает он, подумав. — Сырный, — кивает Годжо. — С двойной порцией тонкацу. Как свалим отсюда наконец, сразу поедем в Токио. Жрать хочу. Они не говорили, от нас нужно что-то на сегодня? — Заполнить отчёты для Яга. — Отстой какой. Сугуру слегка улыбается. Естественно, потом ему ещё придётся извиняться, но сейчас он тоже откидывается на спинку скамьи и медленно выдыхает. Дрёма настигает его внезапно, и он даже не замечает как его голова медленно откидывается всё дальше и дальше. Годжо видит это и мягко прижимает его голову к своему плечу, отхлёбывая ещё один глоток чая. Им точно будет о чём поговорить на этих праздничных выходных.