Throne of Ash and Blood

Души, ускользающие из этого мира, подобны утренней росе, что блестит на траве, прежде чем исчезнуть под жгучим солнцем. Они невинны и хрупки, как первые цветы весны, пробивающиеся сквозь суровую землю. Но как бы ни был тяжёл их путь, им даровано священное право возвращаться к свету, пока последняя нить их жизни ещё не оборвана.

Сквозь туман разума и бреда перед взором Тэхена разверзлась безмятежная картина — зелёное поле, расстилающееся, казалось, до самого горизонта. Середина лета, и земля дышала теплом. Нежный шелест травы смешивался с пением птиц, которые скрывались в ветвях одинокого дуба, возвышавшегося вдалеке. Бабочки, переливаясь всеми красками радуги, порхали над цветами, среди которых блистали ромашки, маки и васильки. Тэхен сидел посреди этого райского уголка с небольшой плетёной корзиной, куда складывал цветы, столь искусно подобранные, что казалось, каждая из них — жемчужина природы. Его белокурые волосы, длинные и мягкие, плясали под ласковыми порывами ветра, а белая льняная рубашка, лёгкая, как утренний туман, нежно облегала его хрупкое тело. В этом мгновении он обретал покой, которого искала его израненная душа. Собрав очередной цветок, Тэхен отложил корзину и медленно опустился спиной на густую зелёную траву. Лицо его, осветившееся улыбкой, повернулось к небесам. Голубизна их казалась бездонной, а лёгкие облака, неспешно проплывающие вдали, манили его за собою. — Как прекрасен сей мир, — тихо вымолвил он, не замечая, как рядом появился Хорин. Хорин, статный и спокойный, подошёл к нему с заботливой улыбкой. Взгляд его был полон нежности, что обволакивала Тэхена, словно тончайшая вуаль. — Ты красивее этого поля, и небеса с тобою не сравнятся, — промолвил он, садясь рядом. Наклонившись, Хорин коснулся щеки омеги лёгким поцелуем. — Матушка твоя с отцом ждут тебя дома. Тэхен повернулся к нему, в глазах блеснули слёзы радости. Он обнял Хорина, укладывая голову на его плечо. — Тогда пойдём к ним вместе, — произнёс он тихо, голосом, полным детской радости. — Я хочу вновь увидеть их, сидеть за столом и делить трапезу с тобой, матушкой и отцом. Но Хорин лишь улыбнулся грустной улыбкой, в которой читались и любовь, и печаль, и некая невыразимая тайна. Его рука, ласково поглаживающая мягкие волосы Тэхена, замерла. — Ещё не время, любимый мой, — ответил он, глядя прямо в небесные глаза омеги, где отразилась вся бесконечность. Прежде чем Тэхен успел что-либо сказать, Хорин резко оттолкнул его, как будто стараясь уберечь от чего-то невидимого, что подступало к их полю издалека. Мгновение спустя всё потемнело. Тэхен очнулся, ощутив, как его тело, словно в огне, горит от жара и лихорадки. Лоб его вновь покрылся испариной, а дыхание сбивалось, хрипело. Он понял, что то было лишь видение, словно приветствие из иного мира, куда его звала душа. Трава, цветы, нежный голос Хорина — всё исчезло, оставив лишь тяжесть реальности. Неутолимые слёзы стекали по щекам омеги, словно утренняя роса, что смиренно опускается на траву, готовая исчезнуть при первом луче света. Он вытер их тыльной стороной ладони, но отчаяние, скрытое в глубине его души, было столь велико, что даже эта простая попытка казалась тщетной. Едва подняв взгляд, белокурый оглядел покои, окружавшие его. Стены, обитые тёплым деревом, казались чуждыми его воспоминаниям. Лёгкий свет утра уже пробивался сквозь плотные шторы, его золотые нити играли на полу, но омега не чувствовал утешения в этом свете. Тэхен лежал, укрытый двумя пледами и тяжёлым одеялом, их тепло всё ещё держало его в объятиях, словно защищая от невидимых угроз. Медленно разворачиваясь, он высунул босые ноги, едва коснувшись ими прохладного пола, и приготовился покинуть ложе, как вдруг застыл, заметив движение в дальнем углу. Сердце его пропустило удар, когда взгляд упал на фигуру, покоящуюся в тени штор. Там, за письменным столом, в тяжёлом и, казалось, непробудном сне пребывал Чонгук. Его голова склонялась на плечо, а руки всё ещё покоились среди листов бумаги, беспорядочно разбросанных по столу. Единственная свеча догорала рядом, её дрожащий свет отбрасывал зыбкие тени на лицо мужчины. Тэхен в изумлении смотрел на него, пытаясь понять, что привело Чонгука в эту комнату, и почему тот оставался у его изголовья. Мысли вились, как дым от свечи, расплывались и терялись. Последнее, что он мог вспомнить, — холодные стены темницы, черствый кусок хлеба и завывание ветра, что пробиралось сквозь трещины. Он не знал, как очутился здесь, укутанный и согретый, в месте, где всё казалось настолько чужим и одновременно оберегающе-родным. Глубоко вздохнув, Тэхен коснулся лба, но тут же зажмурился, когда острая боль пронзила голову, словно молния разорвала тёмное небо его разума. Пальцы его дрогнули, и он, потеряв равновесие, соскользнул с постели. Глухой удар эхом разнёсся по комнате, когда тело его рухнуло на холодный пол. Чонгук, словно пробудившись от долгого сна, резко распахнул глаза. Его взгляд, всё ещё затуманенный дремотой, тут же обратился к источнику звука. Он увидел перед собой Тэхена, лежащего на полу, словно брошенного беззащитного птенца. — Что ты творишь? — голос Повелителя глухой, но в нём слышалось напряжение, будто сон его был нарушен не только падением омеги, но и собственными мыслями, что, возможно, не давали ему покоя даже в забытьи. Тэхен, дрожа, попытался подняться, но силы покинули его. Только взгляд его, полный растерянности и молчаливого укора, встретился с глазами Чонгука, в которых на мгновение промелькнуло что-то недосказанное, словно в глубинах этих тёмных омутов таились слова, что никогда не будут произнесены. Омега, сражаясь с собственным бессилием, медленно приподнялся. Казалось, каждая частица его тела отказывалась повиноваться, но всё же он выпрямился, будто его дух, некогда сокрушённый, обретал утраченную силу. Ни одна живая душа в тот миг не заметила, как вздрогнул Чонгук, ни один предок не произнёс имени его, но в груди Повелителя словно пробежала тень тревоги. Мышцы напряглись, готовые броситься на помощь, но разум, словно хладный ветер, утихомирил это помутнение, напоминая, что слабость — удел иных, а не его. Омега потер сонные глаза пальцами, словно пытаясь стереть остатки недавнего сна, и тихо, но с неуловимой горечью в голосе произнёс: — Что я здесь забыл? Почему я нахожусь в этих покоях? Закончен ли срок моего пребывания в темнице? Чонгук, всё ещё пребывая в полусне, слегка нахмурился. Его глаза, глубиной напоминая бездонные колодцы, с лёгким удивлением остановились на Тэхене. Мысли его, быстрые, словно ураган, останавливались на одной простой истине: омега не помнил ничего, что происходило в последние ночи. Слова Тэхена пролетели мимо слуха, как пустой звук, ибо мужчина не видел смысла отвечать. Повелитель поднялся с кресла, его движение неторопливое, исполненное той размеренной силой, что свойственна хищнику. Он шагнул к Тэхену, не отводя взгляда, словно пытался в тишине уловить трепет его души. Рука потянулась к пледу, что лежал на постели, и он, безмолвно, укутал в него дрожащее тело омеги, будто стремился оградить его от невидимого холода, проникающего в самое сердце. Тёмные глаза Чонгука задержались на длинных белокурых волосах омеги, которые струились, словно свет серебряной луны, озарившей мрак дворца. Кончиками пальцев он провёл по прядям, едва касаясь их, и тихо, почти шёпотом, произнёс: — У тебя прекрасные волосы, словно луна сама сошла с небес, чтобы озарить этот дворец. Тэхен молчал. Ни единого слова не сорвалось с его губ, но в его взгляде читалось раздражение, то ли вызванное пульсирующей болью в голове, то ли резкостью сказанных слов. Он не поднял глаз на Чонгука, будто избегал встречи с его взором, но взгляд его задержался на шраме, видневшемся из-под чёрных одеяний Повелителя. Этот след, словно застывшая память о былом, пробудил в омеге странное чувство, возможно сожаление. С резким движением Тэхен отстранил чужую руку, всё ещё касавшуюся его волос, и отступил, будто отдаляя себя от невидимой границы, которую не желал переступать. Он обернулся, лёгкий шелест пледа сопровождал его, когда он, почти не касаясь пола, устремился прочь из комнаты. Лёгкий сквозняк колебал пламя свечи, освещавшей пустое пространство, и только отголоски недавних шагов беспризорника эхом отзывались в тишине. Повелитель молчал, но в его взгляде застыла глубина, которую даже он сам не стремился до конца понять. Чонгук стоял в полумраке, недвижимый, словно статуя, выточенная самой судьбой, и только его правая ладонь, что доселе хранила тепло прикосновения к мягким прядям омеги, медленно сжималась в кулак. Это движение, столь незначительное, будто вбирало в себя весь хаос, царивший в его душе. Именно этой рукой он осмелился коснуться щеки Тэхена, когда тот был охвачен лихорадкой и тяжким сном, несущим с собой видения и безмолвные крики. В воспоминаниях, как сквозь дымку, перед его взором всплыли картины прошедших ночей. Повелитель, тот, чьё имя произносили с трепетом и страхом, сидел у ложа, где покоился беспризорный омега. Он не смел склониться ближе, чем позволяли границы разума, но его присутствие, его тень оставалась рядом. Тэхен, бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, порой звал его, тихим, едва слышным голосом, произнося слова, от которых сердце сжималось, как у человека, способного чувствовать. «Останься, не покидай меня» шептали уста омеги, и в эти минуты Чонгук позволял себе сесть на краю постели, отбрасывая все страхи и сомнения. Он держал за руку белокурого, нежно, как не позволял себе ни с кем другим, оставаясь с ним все ночи напролёт, пока хворь не отпустила молодое, истощённое тело. В тишине покоев звучали лишь судорожные вздохи Тэхена, его голос, что произносил непонятные имена, молил о пощаде, просил не трогать родных. Каждый звук словно пробивал броню, что Чонгук воздвигал годами, и он, не в силах более противостоять этим мольбам, опускал голову, чувствовал, как впервые за долгие годы его душа откликается на чужую боль. В те минуты Чон явно утратил разум, иначе как объяснить то, что Повелитель, чья честь была тверда, как гранит, чьи колени преклонялись лишь перед высшими силами, позволил себе склониться у постели омеги. Это было унизительно, губительно, но в то же время неизбежно, словно само провидение вело его по этому пути. Свет свечи, что догорала на столе, освещал его лицо, скрытое в тени. Ладонь его, всё ещё сжатая, как будто пыталась удержать последние остатки тепла, внезапно дрогнула. Он медленно разжал пальцы, опуская руку, и поднял взор к потолку, будто ища ответа у молчаливых небес. Чонгук отвернулся, направляясь к столу, где остались брошенные бумаги, запятнанные каплями воска. Он сел, но рука его не поднялась взять перо. В груди его нарастала тяжесть, будто слова, что он так хотел вытеснить на бумагу, не поддавались, оставаясь внутри, сковывая его мысль и разум. В ту ночь, как и в предыдущие, Чон понял: он не властен над собой, ибо одна душа, хрупкая, как лепесток, начала разрушать его нерушимую твердь.

***

Тэхен шёл неспешным шагом по длинному коридору, что тянулся подобно извилистой нити судьбы, ведущей его к неизведанному. На хрупких плечах его покоился плед, шероховатый, но согревающий, словно последний осколок уюта, что ему удалось унести с собой из комнаты, где он только что пробудился. Босые ноги касались мраморного пола, и их поступь, хотя и была лишена суеты, казалась твёрдой и уверенной, как у того, кто уже принял для себя важное решение. Тёмные одеяния, что облекали его тело, явно не принадлежали ему: они были на несколько размеров больше, словно напоминание о том, что Тэхен всё ещё чужак в этих стенах. Лёгкие штаны несуразно спадали при каждом его движении, а рубаха, покрывающая его до самых бедер, будто пыталась скрыть под собой всю ту слабость и ранимость, что неведомо как он обрёл в этом дворце. Коридор окутан полумраком, лишь редкие отблески утреннего света пробивались сквозь витражные окна, окрашивая стены и своды в оттенки золота и рубина. Внезапно впереди показалась фигура — лёгкая, изящная, но остановившаяся в миг, едва завидев омегу. Это был Чимин, чьи глаза расширились от изумления, а тело застыло в ступоре, как будто его собственная душа не могла поверить тому, что он увидел. Но спустя лишь мгновение, словно преодолев преграду невидимого оковывающего страха, Чимин бросился вперёд, его лёгкие шаги наполнили коридор звуком, что был подобен шепоту ветра в летнем лесу. Он достиг Тэхена и, не сдерживая порыва, обхватил его руками, заключая в объятия, полные тепла и тихой радости. На его глазах блеснули слёзы, отражая свет так, словно они были росинками, упавшими с небес. — О, небеса! Тэхен… — прошептал он, словно боясь, что голос его разрушит это мгновение, что оно окажется лишь сном. — Ты здесь, живой, с румянцем на щеках! И Чимин, не сдерживая широкой улыбки, прижал омегу ближе к себе, словно боялся вновь потерять его. Но спустя мгновение его лицо изменилось: радость, столь искренняя и беззаветная, уступила место серьёзности, в которой сквозила тихая забота. Чимин слегка отстранился, его ладони остались на плечах Тэхена, словно удерживая его от дальнейшего шага вперёд. — Ты ещё не здоров, — молвил он, и голос его стал твёрдым, будто слова эти были произнесены не другом, но опекуном, несущим ответственность за ту слабую душу, что стояла перед ним. — Почему ты покинул спальню? Хворь ещё не отпустила тебя, и место твоё рядом с постелью, где покой и тепло оберегают твои силы. Он внимательно смотрел на Тэхена, словно пытаясь прочесть в его лице ответы на свои невысказанные вопросы. Взгляд его напоминал свет утреннего солнца, что, прорываясь сквозь тучи, не согревает, но освещает путь. Белокурый, хоть и терзался тягостными мыслями и смутными воспоминаниями, озарился мягкой, но утомлённой улыбкой, столь едва различимой, словно солнечный луч, что пробивается сквозь утренний туман. Взгляд его, ясный и глубокий, задержался на лице Чимина, коего радостное присутствие смягчало мрак в мыслях омеги, но ненадолго. Тэхен, нахмурив брови, плотнее закутался в плед, что напоминал ему кокон, защищающий от сурового мира, и молвил, тихо, но с недоумением в голосе: — Как же я оказался в незнакомой спальне, и почему рядом со мною был ваш заносчивый повелитель? Что же приключилось ночью минувшей. Но не успел он договорить, как Чимин, взволнованный речью омеги, замахал руками, словно пытаясь отогнать невидимый призрак недоразумений. Уста его на миг закрылись ладонью, будто слова, готовые сорваться, могли бы быть неугодны или преждевременны. Но вскоре он, не удержавшись, проговорил, со вздохом облегчения, будто долгий груз спал с его души: — Это же покои Повелителя, Тэхен, — воскликнул он, голос дрожал от смеси радости и тревоги. — Сам он перенёс тебя туда, когда разузнал, что в темницы ты прибываешь. Знай же, я тоже заботился о тебе, но дела гарема, коих множество, удерживали меня. Эти слова, столь искренние, сопровождались осторожным движением: Чимин бережно обнял Тэхена за плечо, словно боялся, что тот может рассыпаться, подобно хрупкому стеклу, в его руках. И, уверенным, но мягким шагом, он повёл омегу по длинному коридору, стараясь уберечь его от ненужной усталости. — Знай, — начал Чимин, голос его звучал сдержанно, но с оттенком торжественности, — пребывание твоё в ложе Повелителя мы скрыли от чужих глаз, дабы не дать сплетням отравить дворец. Но слухи, как вода, находят трещины: омеги, что завидуют тебе, уже нашёптывают, что ты стал его фаворитом, и молва гласит, будто ты можешь носить его наследника. Но я видел своими глазами, как Повелитель относится к тебе: с удивительным благоговением и бережностью, что не свойственны его натуре. Они достигли дверей, за коими была выделена спальня для Тэхена, малая и скромная, но укрытая от взоров посторонних. Чимин распахнул двери и ввёл омегу внутрь. Комната встретила их мягким светом, струящимся через занавешенные окна, и запахом свежих трав, что успокаивал душу. Чимин усадил омегу на край постели, столь аккуратно, будто прикасался к неоценимому сокровищу. Взор его полон искренней заботы, и он молвил, слова его звучали как заповедь, что нельзя нарушить: — Ты должен оставаться здесь, покуда хворь не отступит, покуда тело твоё вновь не станет крепким, а душа — свободной от страданий. Ложись. Словно подтверждая свои слова, Чимин подложил подушки под спину Тэхена, поправил плед и убедился, что всё, что могло бы омрачить его отдых, убрано прочь. Взгляд его был внимателен, и в нём, казалось, светился тот самый древний свет, что ведёт заблудших путников в долгом пути. Тэхен, укрывшись под тяжестью пледа, погрузился в омут мыслей, что теснились в его сознании подобно зловещим теням. Слова, вырвавшиеся из уст Чимина, эхом отдавались в его голове, вызывая дрожь отвращения, что пронзала его до самых костей. Идея, что он, в чьей душе светятся отблески невинности, мог бы стать частью чего-то столь нечистого, как ложе с Чонгуком, казалась ему невыносимой. И тут же перед взором его всплыли слова повелителя, те самые, что тот произнёс, проводя холодными пальцами по прядям его волос: «Словно луна озарила дворец» Эти слова разожгли в Тэхене пламя возмущения, гордость его взыграла, словно бурная река в половодье. Лицо омеги исказилось в гневной маске, и он, не сдерживая порыва, резко схватил Чимина за руку, потянув того ближе к себе. — Хочу отрезать их, — прошептал Тэхен, голос его дрожал, но хватка, которой он сжимал запястье Чимина, была крепкой. Взгляд его небесных глаз вонзался в душу джарие, словно острое лезвие, лишённое жалости. Чимин, ошарашенный столь неожиданным заявлением, замер на мгновение, а затем с мягкостью, присущей лишь тем, кто истинно заботится, осторожно убрал руку Тэхена, слегка наклоняя голову и пряча глаза. — Ты во власти лихорадки, — молвил он, голос звучал тихо, но твёрдо. — Разум твой ныне затуманен, не подобает принимать столь поспешные решения. Твои волосы — дар, роскошь, коей гордится всякий, кто хотя бы раз их видел. Зачем лишать себя их? Но слова его не нашли отклика в душе омеги, буря внутри которого лишь набирала силу. Тэхен, не слушая, вскочил с постели, решительно обходя Чимина. Его босые ноги почти бесшумно касались пола, но каждый шаг был полон непреклонности. Он подошёл к небольшому столику, над коим возвышалось зеркало, и уселся перед ним, сжимая край пледа, что всё ещё покоился на его плечах. — Если ты не сделаешь этого, — бросил он через плечо, голос его стал резким, как хлыст, — то я сам отрежу их. Сказав сие, он схватил лежащий на столе нож для бумаг, тонкий, но острый, и поднёс его к своей длинной пряди, что блестела в утреннем свете, словно серебро под лучами солнца. Взгляд его был полон решимости, а рука не дрожала, будто воля его окрепла от гнева. Чимин замер, потрясённый картиной, что разворачивалась пред его очами. Не успел он сделать и шаг, как первые светлые пряди с тихим шелестом коснулись холодного пола. Они падали одна за другой, словно осенние листья, лишённые былой жизни, рассыпаясь вокруг омеги подобием серо-белого ковра. Руки Тэхена, крепко державшие острый нож, не дрожали; движения его были полны решимости, а лицо — спокойствия, будто срезая свои волосы, он избавлялся от тяжкого бремени, что тяготило его душу. Пряди становились короче, и Тэхен продолжал, не останавливаясь, резать больше, будто спешил окончить дело прежде, чем его решимость ослабнет. Но в тот самый миг, когда он вновь поднёс нож к волосам, лёгкая, тёплая рука Чимина опустилась на его ладонь, мягко, но твёрдо останавливая дальнейшие движения. — Хватит, — проговорил джарие, его голос исполнен кроткой уверенности, а взгляд — сострадания. Белокурый замер, медленно опуская нож, его взгляд потухших небесных глаз опустился вниз, избегая встречи с чужим. На мгновение показалось, что омега потерял весь свой пыл, будто в одночасье иссякла буря, бушевавшая в его груди. Но Чимин, не проронив ни слова более, взял лежавшие неподалёку ножницы, что казались куда более подходящими для столь тонкой работы. Он встал за спиной Тэхена, нежно проведя пальцами по оставшимся прядям, расчёсывая их лёгкими движениями, и начал аккуратно подрезать волосы, формируя короткую, но изящную стрижку. — Если уж ты так желаешь перемен, — промолвил он тихо, как бы про себя, — то пусть это будет сделано с достоинством, дабы ты сохранил ту красоту, что дана тебе самой природой. Тэхен, не возражая, сидел молча, лишь время от времени вздрагивая от прикосновений ножниц. Светлые пряди продолжали падать на пол, их мягкий шелест заполнял тишину комнаты, а сам омега не мог понять, облегчение ли наполняет его душу или же горечь потери. Чимин работал с необычайной заботой, укладывая каждую прядь так, чтобы сохранить гармонию черт омеги. Теперь белые волосы Тэхена коротко обрамляли его лицо, открывая тонкую линию шеи и изящные скулы. Когда джарие завершил свою работу, он наклонился ближе и мягким движением убрал несколько прядей, что всё ещё падали на лицо Тэхена, словно не желая расставаться с ним. — Всё готово, — сказал он, отступая на шаг и с лёгкой улыбкой оглядывая результат. — Теперь ты выглядишь по-иному, но по-прежнему прекрасно. Белокурый, взглянув в зеркало перед собой, на мгновение остался неподвижен. Он почти не узнал своё отражение, но чувство лёгкости, едва уловимое, всё же заполнило его грудь. Не успел Тэхен вдоволь насмотреться на своё отражение, как в тишине комнаты раздался громкий стук в дверь. Звук этот был столь резким, что омега вздрогнул, а Чимин обернулся с лёгким раздражением на лице. — Войдите, — произнёс джарие с усталой кротостью, вновь возвращая внимание к беспризорнику, но его слова оказались началом новой суеты. Дверь распахнулась с силою ветра, и в комнату стремительно вошли двое: Джин, с видом человека, всегда опаздывающего, и Лумея, чья лёгкая улыбка, казалось, способна была озарить даже самую мрачную обитель. — Чимин! — голос Джина прорезал воздух подобно лезвию. Он расставил руки по бокам, словно пытаясь удержать невидимый хаос, разразившийся вокруг. — Ты в своём ли уме, бессовестный? До мероприятия остались считаные часы, гости уже в пути, а зал пустует, как поле в засуху, и гарем до сих пор в беспорядке! Он замер, бросив взгляд на валяющиеся на полу пряди волос, но пока не дал волю своему возмущению, ожидая ответа от джарие. Чимин в ответ лишь саркастично хлопнул себя по лбу, театрально закатив глаза. — Ах, как же я мог позабыть! Всё вылетело из головы, — произнёс он с напускным сожалением, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, выказывая некую лёгкость, с которой он воспринял замечание. Лумея, напротив, с первым шагом в комнату бросила радостный взгляд на Тэхена. Её глаза засияли при виде его оживлённого лица, а румяные щёки юного омеги, что недавно были столь бледны, наполнили её сердце радостью. — Ты выглядишь куда лучше, чем я могла ожидать, — начала она, подходя ближе, но тут её взгляд упал на белоснежные пряди, что покоились на полу словно отголоски зимнего снега. Её лицо изменилось в одночасье. Улыбка угасла, словно солнце за густыми облаками, а брови нахмурились. Развела она руки в порыве негодования, и её голос зазвучал, исполненный обиды и укора. — Что вы натворили? — воскликнула она, глядя то на Чимина, то на Тэхена, словно ища ответ у обоих. — Это безрассудство! Белокурые волосы, что были гордостью, что выделяли тебя среди прочих, теперь валяются на полу, как солома. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Чимин попытался было поднять руки, словно в жесте защиты, но Лумея не дала ему и слова вставить. — И ты, Чимин! Вместо того чтобы следить за делами, ты здесь занимаешься этим! Разве не знаешь, что нас будут обсуждать? Слухи уже расходятся по дворцу, и теперь их станет ещё больше! Её голос звенел, а руки двигались так, будто она рисовала в воздухе упрёки, которыми хотела обрушиться на обоих. Тэхен же, несмотря на резкость речи Лумеи, остался неподвижен, его взгляд сосредоточен где-то на полу, а губы сжались в тонкую линию, словно он ждал, когда буря пройдёт. Но Чимин, хоть и был явно задет её словами, вдруг поднял ладонь, останавливая поток речи. — Лумея, — сказал он тихо, но с той силой, что заставила её остановиться. — Что сделано, то сделано. И если ты пришла за тем, чтобы отчитывать нас, то знай — у этого был смысл. Его голос прозвучал твёрдо, но с оттенком грусти, что застряла где-то между слов. Дева прищурила глаза, осматривая комнату с неприкрытым упрёком, прежде чем перевести взгляд на Чимина, чьи руки всё ещё подрагивали, словно пытаясь защитить юного омегу от её гнева. — Смысл, говоришь? — её голос прозвучал с ледяной отчуждённостью, в которой слышалось неприкрытое сомнение. — Что же за смысл такой безрассудный, что мог бы оправдать столь нелепое действо? Прежде чем джарие успел открыть рот в ответ, Тэхен поднялся с кресла. Его тонкие пальцы пробежались по краю пледа, будто собирая остатки тепла, и он, казалось, выпрямился в полный рост, собрав воедино всю свою смелость. Его голос, хоть и тихий, прозвучал твёрдо: — Мне суждено было потерять многое, — начал он, глядя прямо на Лумею, — но покуда я продолжаю держаться за прошлое, покуда мои мысли плутают в тенях утраченного, я не смогу шагнуть вперёд. Эти волосы были связью с тем, что давно исчезло, и сегодня я разорвал её, как того требует моя судьба. Лумея застыла, словно статуя, её взгляд, который до этого был полон укора, теперь смягчился, а губы дрогнули, как будто она вот-вот улыбнётся. — Ты.. — начала она, и в голосе её появилась теплота, — ты стал сильнее, чем я могла себе представить. Она опустила руки, не пытаясь больше укорять омегу, а затем шагнула ближе, с трудом сдерживая гордость, что зажглась в её сердце. Чимин же, стоявший рядом, вскинул подбородок и улыбнулся с такой яркостью, будто и сам был счастлив за своего подчиненного. — Ты велик, Тэхен, — прошептал он, как будто эти слова были предназначены только для них двоих, а не для всего мира. Но прежде чем их чувства могли взять верх, Джин раздражённо вздохнул и, подойдя к друзьям, резко схватил Лумею и Чимина за воротники их одежд, словно они были двумя непослушными детьми. — Хватит этих драм, — прорычал он, закатив глаза с таким видом, будто вот-вот потеряет терпение. — Время поджимает, гости уже почти у ворот, а вы тут устраиваете спектакль! Он решительно потянул обоих к двери, не слушая их протестов. — А ты, Тэхен, — бросил он через плечо, не отпуская своих пленников, — часть гарема Повелителя, так что и тебе надобно подготовиться. Принарядись, чтобы сиять среди гостей, как того требует твой статус наложника. Тэхен замер, лицо выразило смесь удивления и негодования. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Его вопросительные глаза метнулись к Лумее и Чимину, будто ища у них ответа. — Мы поможем тебе! — в один голос закричали они, пытаясь обогнать друг друга в своих заверениях. — Мы сделаем из тебя ещё большего красавца! — добавила Лумея, бросив сердитый взгляд на Джина, который уже пытался вытолкать её за порог. — Прекратите нести чушь! — рявкнул Джин, толкнув их вон из комнаты. — Довольно с меня вашей болтовни. Он захлопнул за собой дверь, оставив Тэхена одного. Перед тем как уйти, он коротко кивнул омеге, в его глазах промелькнула доля уважения, прежде чем он скрылся за дверью.

***

Солнце, величественно склоняясь к горизонту, озаряло земли золотым сиянием, будто даруя прощальный поцелуй уходящему дню. Лучи его, огненные и багряные, касались пышных садов, застывших прудов и стен великолепного дворца, отражаясь в них с тысячекратной силой, превращая обитель Повелителя в небесный светильник. Под сводами неба, где смешивались краски заката, земля словно дышала в ритме торжественного вечера, который вскоре обещал стать событием, запечатленным в памяти на века. Во дворце царила суета, но в этой суете было нечто величественное. Джарие, ловкие и грациозные, мелькали повсюду, как стрекозы в летний день: одни встречали прибывающих гостей, другие хлопотали у столов, уставленных яствами, третьи поправляли шелка и украшения на омегах из гарема, которые готовились предстать перед взором гостей. В огромный пиршественный зал нескончаемым потоком стекались приглашённые. Повелители земель, князья и вожди, торговцы и послы — все, кто искал благосклонности Повелителя Чона, спешили принести свои дары. Девы в золотых уборах и мужчины в расшитых плащах, сверкающих драгоценными каменьями, поднимались к креслу Повелителя, восседающего в конце стола, с поклоном протягивая сундуки с золотом, парчой, пряностями и редкостями дальних стран. Чонгук же, облачённый в чёрные одеяния, украшенные серебром, принимал их с холодным величием. Лицо его невозмутимо, словно ледяная гладь озера, и лишь редкий кивок означал, что он слышит слова хвалебных речей. Столы в зале, длинные и широкие, накрыты белоснежными скатертями, а на них возвышались горы угощений. Джин и его помощники, неустанно трудившиеся с самого утра, создали пир, достойный самого солнца: мясо, зажаренное с пряными травами, кувшины с вином, густым, что оно казалось чёрным, корзины с выпечкой, из которой поднимался аромат корицы и меда, а также всевозможные сладости, способные прельстить даже самого строгого монаха. Шаловливые дети, невидимые для взрослых, пробирались к столам, вытягивая крошечные руки за сладкими пирожками, лишь чтобы с визгом убежать, когда их ловили. Гарем омег сиял роскошью. Просторный зал, уставленный подушками из парчи, был наполнен мелодией смеха и тихим звоном бубенцов, что украшали бёдра танцующих. Омеги, облачённые в наряды, где ткани были столь тонки, что казались сотканными из лунного света, кружились в изящных танцах. Их движения были плавны, как река, а улыбки сияли теплее, чем золотые украшения, что покрывали их шеи и запястья. Звон бубенцов, перекликаясь с мелодией флейт и барабанов, наполнял зал гармонией, а звуки смеха усиливали эту волшебную картину. Слух о великом вечере разлетелся далеко, и союзники Повелителя стекались из дальних земель. Они были величественны и горделивы, но в глубине каждого взгляда читалось то, что никто не осмелился бы сказать вслух: страх перед гневом Чонгука, что мог разорить их царства в одно мгновение. Потому вместо войн они принесли мир, союз и дары, желая снискать его расположение. За пределами главного зала кипела не меньшая жизнь: джарие сновали по коридорам, разнося последние указания, чтобы не было ни единого сбоя в столь важный вечер. А в отдельных покоях омеги готовились к своему выходу, поправляя шелковые покрывала и украшая себя ароматами, чтобы предстать перед гостями в лучшем свете. Закат растворялся в сумерках, заливая небо пурпурной вуалью, но сияние дворца не угасало: тысячи свечей, зажжённых джарие, превращали обитель Повелителя в сияющий маяк, привлекавший взгляды всех, кто осмеливался поднять глаза к его величественным стенам. В одной из спален, удалённой от громогласного веселья главного зала, царила суета, полная сосредоточенного усердия. Под трепетным светом лампад, что лились мягкими отблесками на стены, Лумея и Чимин завершали своё творение — олицетворение красоты, облечённое в человеческий облик. Тэхен, смущённо опустив глаза, сидел в центре комнаты, покорно принимая все их старания. Его облик преобразован в видение столь нежное, что казалось, сама природа приложила руку к этому созданию. Белоснежный наряд, словно сотканный из лунного света, ласково обвивал его хрупкую фигуру, подчёркивая грациозную утончённость каждого изгиба. Корсет, затянутый с изяществом, лепил талию омеги так, что она напоминала тонкий стебель лилии, гнущийся под лёгким дуновением ветра. На губах омеги алел едва заметный оттенок, нанесённый Лумеей при помощи сока диких ягод. Белоснежные ресницы, подкрашенные тонким угольным порошком, стали выразительными, словно крылья бабочки, мерцающие на солнце. Небесные глаза, обрамлённые черными ресницами, сияли так, будто в них отразилась сама бескрайность летнего неба. В волосы Лумея с трепетной заботой вплела три цветка. Их лепестки, белоснежные, словно молоко, были окантованы тончайшей красной линией, будто сама природа подарила им этот благородный узор. Некоторые пряди, заплетённые в тонкие косы, изящно обрамляли лицо омеги. Эти детали придавали Тэхену видение столь утончённое и воздушное, что казалось, он вот-вот растворится в свете, оставив после себя лишь память о совершенной красоте. Когда Лумея отошла на шаг, её глаза заблестели от гордости. Она мягко кивнула, словно бы благословляя Тэхена, и произнесла: — Дитя природы, ты сияешь, будто сама богиня озарила твой облик. Нет ныне во дворце создания прекраснее. Теперь ты готов предстать перед всеми, и даже Повелитель взглянет на тебя с благосклонностью. Чимин, стоя рядом, едва сдерживал улыбку. Его голос, всегда полный веселья, прозвучал с особым восторгом: — Истинно так! Красота твоя — как свет, что способен ослепить взоры каждого. Я бы сказал, что главное — не дать гостям тебя украсть, Тэхен. Иначе всем нам придётся держать ответ перед Повелителем! Тэхен, смущённый этими словами, поднял глаза, на мгновение задержав взгляд на Чимине. На его щеках расцвёл лёгкий румянец, добавляя ещё больше живости его и без того нежному облику. Впервые за долгое время его лицо озарила улыбка, едва заметная, но способная согреть даже самое холодное сердце. Смех Лумеи и Чимина, тёплый и искренний, наполнил комнату. Даже лампады, казалось, засияли ярче, а воздух, пропитанный ароматами цветов, стал ещё чище. Комната на мгновение превратилась в место, где время остановилось, чтобы запечатлеть этот момент совершенства.

***

Великолепие главного зала достигло своего апогея, наполнив пространство говором и шёпотом, словно шорох волн на безбрежном берегу. За длинным столом, что тянулся вдоль всей стены, от простого народа, восседали повелители земель, собрание мужей, облечённых властью и силой. Взгляды их, исполненные горделивого превосходства, пересекались, а речи их текли, будто реки, стремящиеся найти общий исток. Посреди этого собрания, на возвышении, из тёмного дерева искусной работы, восседал Чонгук. Лицо его, непроницаемое, точно твердь скал, не выдавало ни единой эмоции. Его взгляд, холодный и острый, скользил по залу, словно готовый пронзить каждого, кто осмелится нарушить его покой. Свет вечернего солнца, проникающий сквозь высокие окна, отражался в его тёмных глазах, придавая им блеск, будто угли тлеющего пламени. Смех детей, прежде заполнявший зал, теперь начал утихать, ибо джарие, подобно заботливым пастырям, увели младших в соседние покои. Их мягкие речи и ласковые движения унесли детскую радость туда, где она не будет нарушать покоя иных душ. Зал погрузился в тягостное ожидание, как будто предчувствуя приближение чего-то небывалого. Внезапно двери, увенчанные резьбой тонкой работы, с тихим шелестом распахнулись, и в зал начали входить омеги из гарема. Первой в зал вступила высокая фигура – Кайрон, за ним следовала другая, и так один за другим, подобно жемчужинам, нанизанным на нитку, они заполняли пространство своей грацией. Походка их была лёгкой, будто сами ноги не касались земли, а парили над полом. Одежды, тончайшие и мягкие, как лепестки цветов, струились по их телам, подчеркивая природную красоту, но не скрывая её. Каждое движение омег было исполнено искусной манеры, словно каждый их шаг — часть великого танца, где даже малейший взмах руки мог пленить сердца наблюдателей. Люди, поглощённые своими беседами, мгновенно умолкли. Разговоры оборвались, и всё внимание устремилось к входящим. Толпа начала расступаться, уступая дорогу, точно раскалывающееся море. В тишине были слышны лишь тихие шорохи тканей и едва уловимый звон бубенцов, украшавших тонкие бедра некоторых из омег. Их лица были спокойны, но излучали свет гордости и величия, как будто каждый из них был создан для того, чтобы явить миру совершенство. Чонгук, восседая на своем месте посреди повелителей земель, держался с величием, достойным своего титула, но внутри него волновались необъяснимые тени. Его взор, холодный и строгий, неспешно скользил по рядам гостей и фигурам омег, что величественно входили в зал. Но глаза его, казалось, искали одну единственную душу, что еще утром пребывала в его опочивальне. Ему не было ведомо, что за сила пленила его разум: то ли гордость омеги, что не склонял головы, то ли непреклонность, читавшаяся в небесно-чистых очах. Лишь одно было ясно: ожидание это терзало его. Тем временем Тэхен, стоя за массивными дверьми великого зала, сминая в руках шелковые края своих одежд, чувствовал себя подобно птице, что внезапно оказалась в клетке среди хищников. Его сердце билось так громко, что казалось, весь мир мог услышать его сомнения. Весь день и вечер он провел под строгими наставлениями Лумеи и Чимина, что терпеливо учили его изящным движениям танца, коими омеги должны были пленить взоры гостей. Но сомнения грызли его душу, словно голодные волки: как быть, если тело откажется подчиняться, если ноги собьются с ритма, а взор гостей обратится в укор? Едва он сделал шаг назад, желая ускользнуть из предстоящего испытания, как один из джарие, видя замешательство, толкнул его вперед с недовольным ворчанием: — Не медли, дитя, ты задерживаешь остальных! Белокурый, поспешно ловя равновесие, сделал глубокий вдох, стараясь справиться с волнением. Быстрым шагом он догнал шествие омег, что, подобно стройным лебедям, величаво двигались в зал. Его взгляд оставался устремленным в пол, избегая чужих глаз, что, казалось, сжигали его кожу. Белоснежные пряди, украшенные скромными цветами, слегка покачивались при каждом шаге, а легкость его наряда предательски напоминала о его хрупкости и уязвимости. Двери зала закрылись, и шаги омег зазвучали мягким эхом, наполняя пространство невидимым, но ощутимым присутствием. Каждое движение, каждый изгиб их тел казались олицетворением изящества, и Тэхен, боясь выделиться, пытался подражать им, повторяя их легкие и грациозные шаги. Но за всем этим, среди множества взглядов, он не заметил одного: как из конца зала, сквозь гул людских голосов, Чонгук смотрел на него, не сводя глаз, словно дожидаясь чего-то сокровенного, неясного даже ему самому. Омеги, словно звезды, сошедшие с небес, остановились посреди зала, где царила мертвая тишина. Их фигуры образовали ровный круг, центр коего занял Кайрон, русоволосый омега, чья улыбка была столь же притягательна, сколь и коварна. Он уверенно, но грациозно шагнул вперед, преклоняя колени перед повелителем и склоняя голову, обнажая линию шеи в жесте безоговорочного подчинения. Его поза, словно тщательно продуманная картина, олицетворяла преданность и желание служить своему господину не только телом, но и душой. Его голос, звучащий в молчании, казался бы клятвой: — Повелитель, я предаю себя в руки твои, как и в ночь сию. Омеги из круга, следуя за Кайроном, один за другим склонили головы перед своим повелителем, выражая ту же покорность. Каждый из них был совершенен в своей красоте и грации, но все же единообразен в этом жесте. Однако одна фигура, одна душа выделялась из общего потока. Тэхен, сияя своим белокурым обликом, неподвластным привычным нормам, остался стоять прямо. Его тонкая, но гордая спина не изогнулась в поклоне, а светлый взгляд небесных глаз смело встретил черные, властные глаза Чонгука. Зал застыл, как будто сам воздух был отравлен этим дерзким жестом, но Тэхен, словно не замечая испепеляющих взглядов гостей и завистливых вздохов омег, не отводил своего взора. Между ними, Повелителем и смелым омегой, словно натянулась невидимая струна, звучащая напряжением и вызовом. Вскоре, по велению музыкантов, тишину зала нарушил мелодичный звук струн и мягкий ритм барабанов. Омеги подняли головы, их движения стали плавными, словно они были ветвями дерева, поддающимися легкому ветру. Они начали свой танец, и каждый жест, каждый поворот казался частью великого искусства, где музыка и тело сливаются в единое целое. Бубенцы на бедрах омег мелодично вторили ритму, их легкие наряды разлетались в танце, подчеркивая изящество их движений. Тэхен, почувствовав зов музыки, закрыл глаза. Он не знал, правильно ли двигается, не был уверен, совпадают ли его шаги с общим ритмом. Но в этот миг, подчиняясь мелодии и чужим традициям, он позволил себе забыться. Его руки, тонкие и изящные, рисовали в воздухе мягкие линии, а ноги, хоть и не столь уверенные, как у других, ловко следовали за его телом. Чонгук, не сводя с него глаз, видел, как светлый омега, чуждый покорности, становился частью танца. Его дерзость, смешанная с едва заметной робостью, лишь усиливала очарование, заставляя повелителя забывать обо всем, кроме этой единственной фигуры, что, как он чувствовал, начинала разрушать оковы привычной жизни. Омеги кружили, словно ветер, увлекающий за собой листы древних дерев, их тела двигались в грациозном единстве, меняя расположение в живом рисунке танца. Музыка, плавно растекающаяся по залу, завораживала сердца гостей, а бубенцы на бедрах омег сливались с мелодией, превращая действо в истинное искусство. Тэхен, приоткрыв глаза, следовал за остальными, стараясь не сбиться с ритма, не нарушить гармонии, что казалась столь хрупкой. Но дворец, как известно, никогда не бывает свободен от интриг, и сердца, обремененные завистью, не могут оставаться безмолвными. Кайрон, чье лицо до этого светилось благодушием, заметив, с каким вниманием Повелитель смотрит на белокурого омегу, сменил милость на ярость, спрятанную за коварной улыбкой. Его танец, казавшийся столь изящным, стал теперь скрытым орудием мести. Он, искусно обходя других омег, пробирался к Тэхену. Словно случайно, нога Кайрона легким движением подставила подножку, и Тэхен, не ожидавший коварства, не сумел удержаться на ногах. Быть может, виной тому была не до конца прошедшая хворь, или же неуверенность в своих силах, но его тело с глухим звуком упало на мраморный пол, нарушив плавность танца. Музыка оборвалась, как оборвалась бы песня у певца, потерявшего голос. Тишина окутала зал, но вскоре ее разорвали смешки. Гости, как падшие души, наслаждались чужим унижением. Кто-то громко рассмеялся, не скрывая злорадства, кто-то начал перешептываться, а один из них, полон низменной жестокости, кинул в упавшего омегу кусок хлеба, будто в изгнанника. Тэхен, сжав губы, отчаянно пытался сдержать слезы, горьким комом вставшие в горле. Его руки дрожали, а белоснежные пряди слегка растрепались, придавая образу ещё большую ранимость. Он, собрав остатки сил, поднялся на ноги, не осмеливаясь поднять взор на тех, кто смеялся. Его глаза были прикованы к полу, словно к единственной опоре, которая осталась у него. Сделав глубокий вдох, белокурый развернулся и, не медля, бегом покинул зал. Двери за ним захлопнулись с гулким звуком, от которого стены, казалось, содрогнулись. Чонгук, который все это время наблюдал за происходящим, почувствовал, как ярость заполняет душу. Черные глаза, что прежде излучали спокойствие, теперь горели огнем гнева. Взоры его обратились на толпу, и в тишине зала, словно в пустыне перед бурей, витал страх. Люди опустили головы, осмелившиеся прежде смеяться, теперь не смели взглянуть на Повелителя. Он, не сказав ни слова, оттолкнул резным движением кресло и решительно обошел стол, направляясь к выходу. Его шаги быстрые, каждое движение — полное ярости. Покидая зал, он оставил за собой невыносимое напряжение, будто гроза нависла над головами тех, кто стал свидетелем унижения омеги. И хотя танец омег продолжился спустя несколько мгновений, сердца оставшихся в зале были наполнены страхом перед гневом Повелителя, ибо все знали — Чонгук никогда не прощает несправедливости.

***

Тэхен бежал, будто спасался от невидимого преследователя, что терзал его душу. Пустой коридор дворца встречал его гулким эхом шагов, что разносилось, словно шёпот о невидимой боли, терзающей омегу. За высокими окнами уже поглотила мир ночь, и лишь бледный свет луны, пробиваясь сквозь узорчатые стекла, освещал дорогу перед ним. Но этот свет, казалось, лишь подчёркивал мрак в его душе. Крупные слёзы, словно жемчужины, скатывались по его щекам, оставляя солёные дорожки, что сверкали при свете ночи. Он безуспешно пытался стереть их рукавом, но новые потоки вновь и вновь вытесняли их, как будто омега плакал не только за себя, но и за весь мир. Его дыхание прерывистое, грудь тяжело поднималась, но он продолжал бежать, спотыкаясь о каждый выступ мраморного пола, будто сама земля пыталась его остановить. В его голове крутились мысли, что терзали его сердце: Почему люди столь жестоки? Вопросы были подобны ядовитым змиям, что сжимали его разум в своих кольцах. Горло сдавило, и каждый вздох казался последним. Замедлив шаг, Тэхен чувствовал, как ноги предательски дрожат, отказываясь подчиняться. И вот, он вновь оступился. Тело, ослабленное не только усталостью, но и тяжестью пережитого унижения, рухнуло на холодный мрамор. Глухой звук падения растворился в пустоте коридора. Омега остался лежать на коленях, словно обессилевший странник, который дошёл до предела своих возможностей. Он опустил голову, белоснежные пряди упали на лицо, скрывая от мира его страдание. Худые руки сжались в кулаки, а ногти впились в нежную плоть ладоней, словно это была единственная боль, что он мог контролировать. Тэхен не поднимался. Он был словно птица, чьи крылья сломали в разгар полёта. Звуки дворца, доносившиеся издалека, казались чужими, несуществующими, словно весь мир разом отдалился от него, оставив лишь его одного в этом бесконечном коридоре ночи и боли. Омега, стоявший на коленях, услышал едва уловимый звук шагов. Тишину коридора нарушил мягкий шелест одежды, а затем перед ним кто-то опустился на корточки. Он поднял взгляд и встретился с тем самым беспросветно-чёрным взглядом Чонгука. Повелитель, сжимая губы в строгой линии, обвил руками его тонкую талию, осторожно поднимая омегу, будто тот был редким, хрупким сосудом, что нужно уберечь от разбития. Тэхен почувствовал, как его ноги дрожат, но сила чужих рук удержала его. Чонгук тяжело выдохнул, будто сам чувствовал груз, который омега нес в своём сердце, и, крепче удерживая его, произнёс: — Не обращай своего взора на тех, чьи души давно сгнили. Пусть их смех и злоба останутся в их мире, прогнившем и пустом. Если оступился раз, два или три — поднимайся с новой силой. Падение — не слабость, слабость — это сдаться. Голос Повелителя низок и твёрд, слова, звучавшие так властно, пробудили в омеге странное чувство — тепло и силу, которые разливались по его телу. Тэхен поднял взгляд на Повелителя, слёзы на его щеках высохли, и впервые за этот вечер его сердце перестало дрожать. Чонгук чуть заметно кивнул, его взгляд потеплел, и он добавил: — Твой танец был прекрасен. В моём королевстве, увидев тебя, люди благословили бы сыном Селены, богини Луны. Эти слова поразили беспризорника. Он замер, всматриваясь в лицо Чонгука, а его руки сами собой ухватились за одежды Повелителя, словно пытаясь найти в них точку опоры. — Селена? — прошептал он с любопытством, глядя на мужчину. — Что это за богиня? И другое королевство? Чонгук слегка улыбнулся. Его лицо, всегда строгое и холодное, в этот момент озарилось теплом, как будто луна сама склонилась к нему и вложила в его улыбку свою нежность. Повелитель разжал руки, отпуская омегу, и отошёл на шаг назад. — Направляйся в мою спальню, — произнёс он мягко, но уверенно. — Ожидай меня там. Когда закончится это пустое действо, я приду к тебе и расскажу всё. Он кивнул омеге в сторону своей опочивальни, а затем, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, его шаги вскоре растворились в тишине коридора. Тэхен остался один, но его сердце уже не билось в унисон с отчаянием. Он поднял взгляд к окну, за которым сияла луна, полная и ослепительно белая. Её свет казался каким-то магическим, будто сама Селена смотрела на него с небес, наблюдая за его судьбой. Луна, что освещала дворец, больше не казалась ему холодной. Она будто звала его в новый, ещё неизведанный мир, где всё, что разрушено, можно возродить. Всё, что падает, может вновь подняться. Но только те, кто верит в свет, даже в полной темноте, могут найти путь к себе.