Throne of Ash and Blood

Глава V: «Затухающее пламя природы»

Дитя природы, рожденное светом и ветром, не может жить без дыхания мира, без прикосновения солнца и голоса дождя. Душа его связана с небом и землёй, с листьями и реками, и когда эти узы разрываются, он, подобно цветку, увядает, не находя силы процветать во мраке. И если свет в сердце омрачен, то что остаётся, кроме медленного угасания? Так природа, обделённая своим дитя, сама скорбит в безмолвии, ведь каждый её сын — её отражение, её боль, её жизнь.

В те дни, когда осень встречалась с первыми знамениями зимы, и природа, как великая книга, перелистывала свои страницы, над землёй витал покой, смешанный с предчувствием перемен. Леса, что не так давно стояли в изумрудной красе, начали переоблачаться в одежды золотисто-жёлтые и багровые, словно сами деревья готовились к встрече с неизбежным холодом. Ветры носились меж ветвей, нашёптывая древние песни о конце одного времени и начале другого, а птицы, ведомые зовом тёплых земель, собирались в стаи, и их крики были похожи на прощание, что звучало для тех, кто остаётся. Небо, утратив своё летнее сияние, становилось всё более хмурым, а солнце, словно уставшее от своего пути, опускалось ниже и светило слабее, чем прежде. Тихо, но неумолимо зима стучалась в двери. Люди, предвосхищая приход морозов, готовились к праздникам, которые знаменовали собой свет посреди тьмы, но там, в сердце замка, где роскошь не могла согреть душу, в темнице, скрытой от взора небес, томилось юное дитя природы. Три дня, словно три долгие вечности, омега с белоснежными волосами пребывал в заключении, где стены, сделанные из грубого камня, были немыми свидетелями его страданий. Не было там света, что даровало бы ему утешение; не было и звуков, кроме тяжёлого дыхания, отдающегося гулом от стен, и скрипов тяжёлой двери, что время от времени открывалась, когда стражи приносили холодную пищу и воду. Но ни одного слова они не произносили, и даже взгляды их были пустыми, как будто бы и они сами стали частью мрака, который поглощал это место. Юный Тэхен не притронулся ни к еде, ни к питью. В уголке темницы остались нетронутыми кувшин с водой и деревянная миска с хлебом и кашей, давно утратившими тепло. Его тело с каждым днём становилось слабее, а разум, лишённый утешения, всё чаще терялся в обманчивых образах прошлого. Перед его глазами вновь и вновь вставали картины той боли, что он пережил, утрата близких и беспомощность, которая преследовала его с самого детства. Но теперь эта боль смешивалась с непониманием: почему судьба была так жестока? Что он сделал, чтобы быть заключённым в эту тюрьму, откуда не видно ни солнца, ни луны, где даже течение времени становится лишь зыбкой иллюзией. Темница словно дышала вместе с ним, её стены, покрытые сыростью, казалось, втягивали в себя остатки его сил. Холодный камень под ногами и отсутствие тепла омоющихся лучей делали его существование подобным заточению в самом мраке бытия. Он не знал, сколько дней прошло, ибо время утратило свою суть. Разум его, измученный одиночеством и голодом, начинал блуждать между явью и сном. В видениях он вновь видел лица родных, их улыбки и голоса, что когда-то наполняли его сердце радостью. Но, открывая глаза, он вновь встречал только мрак и тишину. И никто в замке, кроме Чимина и Лумеи, не вспоминал о нём. Им же было строго приказано не приближаться к темнице, и сердце их разрывалось от этого запрета, но сделать они ничего не могли. Мелифира была непреклонна, как сама судьба, что вершит свой суд, невзирая на мольбы. Но в глубине темницы, где угасал свет жизни, душа Тэхена начинала затихать. Его тело слабело, его разум погружался в хаос, и сердце его, что ещё недавно билось с надеждой, теперь едва сохраняло своё пламя. Он не знал, найдёт ли кто-нибудь его, протянет ли руку помощи, или он останется здесь, забытый всеми, пока сама природа не завершит свой ход, как она завершает дни осени, чтобы уступить место зиме. Едва заметное дрожание воздуха говорило о сырости, что проникала во всё, даже в душу. Тэхен сидел на грубой железной койке, что, как печать наказания, лишала всякого уюта. Подушка, тонкая, потерявшая форму, и простыня, пахнущая сыростью и тленом, едва ли могли согреть. Омега прикрыл глаза, ощущая, как тяжесть усталости и отчаяния осаждают его, подобно волкам, окружившим беззащитного оленя. Слёзы стекали по его щекам, холодные и безмолвные, как капли дождя, что падают в тёмное озеро. За стеной пронёсся сильный ветер, поднимая в воздух песчинки и пыль; его завывание казалось плачем самой природы, что отозвалась на страдания своего дитя. Через этот безмолвный плач прорезался иной звук — глухие шаги. Тэхен едва уловил их среди шорохов и завываний ветра, но сердце его дрогнуло. Шаги приблизились, став громче, настойчивее. Затем дверь, тяжёлая, окованная железом, скрипнула, пропуская свет факела, что озарил тесное пространство темницы. Свет был нестерпим для глаз, привыкших к мраку, и омега не поднял взгляда, полагая, что это вновь страж принес скудную еду. Однако воздух вдруг изменился, стал густым, насыщенным чем-то неизведанным. В комнату вошёл Чонгук. Его дыхание, неровное, глубокое, словно он бежал без остановки, заполнило пространство. Он застыл, увидев перед собой юного омегу. Тэхен измождён: его длинные белоснежные волосы вновь спутались, падая безжизненными прядями на лицо и плечи; одежда, некогда нарядная, теперь казалась тряпьем, порванным и пропитанным горем. Его тонкие плечи сотрясались, хотя звука рыданий не было слышно. Казалось, сам омега стал тенью, призраком себя, почти растворённым в сыром воздухе темницы. Чонгук шагнул вперёд, его взгляд, обычно холодный и непроницаемый, полон едва уловимого волнения. Он никогда не позволял себе сдаваться эмоциям, но что-то в этом видении потрясло его до глубины души. В мыслях его проносились образы: пустота коридоров, отсутствие лёгких шагов и звонкого смеха, бесконечное молчание, что, как трещина, разошлось по его дворцу. Он искал ответы у Чимина, не находя покоя, расспрашивал слуг, следил за тенью в своих мыслях, пока не понял — тот, кто приносил в его обитель жизнь, угасает. — Встань, — произнёс он, голосом властным, но дрогнувшим на мгновение. — Встань, беспризорник, ибо твоё место не здесь. Тэхен остался недвижимым, ибо в его сердце уже поселилась пустота, а слова, как шелест далёкого ветра, не могли достигнуть его сознания. Свет факела, дрожащий и неуверенный, озарял мрак темницы, проливая слабое сияние на юного омегу, что сидел на грубой железной постели, подобно пленённому цветку, утратившему свои краски. Чонгук, высокий и величественный, шагнул вперёд, его тень легла на измученную фигуру омеги, словно безмолвное предзнаменование. В его руке пылал факел, а сердце, привыкшее быть холодным, застыло в каком-то неведомом чувстве. Подойдя ближе, он опустился на одно колено, забыв о своём величии. Движения его, обычно строгие и чёткие, сейчас были мягкими, исполненными той редкой заботы, которую он давно закрыл в недрах своей души. Ладонь, тёплая и сильная, легла на лоб омеги, обжигая своей живой теплотой холодную, измождённую кожу. Тэхен вздрогнул, мурашки, как маленькие вестники страха и надежды, пробежали по телу. Его голубые, словно бескрайние воды океана, глаза поднялись, встретившись с чужими — чёрными, глубокими, как сама бездна, что поглощает всё, что осмелится взглянуть на неё. Эти глаза не щадили и не даровали утешения, но в их мрачной глубине таилось что-то неясное, что-то, способное сокрушить стены, построенные вокруг сердца. Чонгук тяжело выдохнул, словно воздух стал для него бременем. Он убрал ладонь, поднялся, и в этот момент его фигура, высокая и могучая, словно столп, заслонила свет факела, оставив Тэхена во тьме. Поставив факел в сторону, он уже собирался отойти, как вдруг ощутил слабое, но настойчивое прикосновение. Ладонь его обхватила другая, холодная, дрожащая, намного меньше его собственной. Это прикосновение, почти незаметное, словно ледяной ручеёк, обвило его, как канат, удерживая на месте. Тэхен, цепляясь за его руку с той силой, что ещё осталась в его истощённом теле, поднял лицо, залитое слезами. — Не оставляй меня… — дрожащим, едва слышным голосом произнёс он, его слова были будто стон, рождающийся из глубины души. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Голос его сорвался, слова утонули в слабом дыхании, но смысл их, яркий и болезненный, словно клинок, пронзил грудь Чонгука. Он замер, глядя на омегу, что теперь был как отблеск угасающей свечи, оторванной от мира. Белоснежные волосы омеги, спутанные и влажные, падали на лицо, и каждая их прядь казалась воплощением тоски и страдания. Одежда его истёрта, порвана, но именно эта беспомощность, эта слабость вдруг вызвали в Чонгуке ощущение, о котором он давно позабыл. Его взгляд скользнул по юному лицу, по этим голубым глазам, в которых уже не осталось света, а тело охватила лихорадка. Жар, что сжигал Тэхена, говорил о болезни, о бреде, захватившем его разум. И именно в этот миг Чонгук ощутил боль, пронзившую его грудь, словно чужая страданием прокатилась по его собственному телу. Он выпрямился, но взгляд его потяжелел, лицо застыло в тени противоречивых мыслей. Тэхен, не отпуская его руки, продолжал дрожать, его тихие мольбы, как раскаты далёкого грома, разносились в голове Чонгука, пока он молча стоял перед омегой, затянутый в водоворот собственных чувств. Чон, словно душа древних преданий, не стал колебаться ни мгновения. Его сильные, привыкшие к тяжести и битвам руки уверенно обхватили дрожащее тело юного омеги, что казалось лёгким, как осенний лист, подхваченный ветром. Прижав его к своей груди, он ощутил, как чужая слабость, будто хрупкое пламя, пытается выжить в безжалостном вихре страданий. Тэхен, в полузабытьи, склонил голову на его плечо, обвитое грубой тканью, словно в этом простом движении нашёл единственное прибежище среди мрака. Свет факела остался тлеть в темнице, тускло освещая пустую железную постель, одинокую и холодную, как заброшенное святилище. Чонгук, быстрым и решительным шагом, вынес омегу из этого мрачного места, будто освобождая узника не только из каменных стен, но и из тисков боли, что сжимали его душу. Мысли Чона, обычно чёткие и хладнокровные, сейчас были охвачены странным волнением. Его внутренний взор раз за разом возвращался к хрупкому созданию, что покоилось на его руках. Тэхен — дитя природы, созданный из света и чистоты, оказался сломлен, лишённый своей силы и свободы. Его вид, несмотря на спутанные белоснежные волосы и следы слёз на лице, не внушал Чонгуку отвращения; напротив, он ощущал странную тревогу за чужую, столь яркую, но теперь угасающую душу. Эта тревога, как гром в ясный день, сотрясала его самого. По дороге его быстрые шаги гулко разносились по коридорам, словно эхом возвещая о грядущем. Вдруг на пути показалась Лумея. Её изящная фигура, освещённая мягким светом ламп, застыла в немом изумлении, едва она увидела, что брат несёт на руках бесчувственное тело Тэхена. В её глазах отразились вопросы, страх и растерянность, но Чонгук, не замедляя шага, лишь одним строгим словом приказал: — Немедля приведи лекаря. Лумея, забыв о сомнениях, поспешила исполнить его волю, а Чон продолжил путь, словно ведомый невидимой силой, что не позволяла остановиться. Его лицо оставалось строгим, но внутри разгоралось пламя, тягостное и необъяснимое, что жгло грудь, заставляя каждый шаг становиться мучительно долгим. Добравшись до своей опочивальни, он вошёл внутрь, дверь с глухим звуком закрылась за ним, отрезая их от внешнего мира. Комната, просторная и богато убранная, казалась ещё более величественной в свете ночного лампада, что отбрасывал тени на мраморные колонны и парчовые ткани. Он осторожно положил Тэхена на широкую постель, заботливо поправив его волосы, чтобы они не касались измождённого лица. Повелитель, привыкший к битвам и крови, вдруг ощутил странную слабость — не телесную, но духовную. Глядя на этого юного омегу, казалось, он видел нечто большее, чем просто хрупкое существо. Перед ним лежала часть природы, утратившая свою силу, но всё ещё хранящая в себе отблеск света, который однажды мог затмить весь мрак мира. Чон, склоняясь над дитя природы, медленно протянул руку, его пальцы, привыкшие к стальной рукояти меча, ныне касались кожи столь нежной и бледной, что казалось, прикосновение само по себе может оставить след. По щекам, ещё недавно игравшим румянцем жизни, ныне проскользила его ладонь, не встретив того тепла, что грело его сердце в день первой встречи. Белоснежные волосы, прежде сиявшие словно свет утренней звезды, теперь утратили свой блеск, став тусклыми и безжизненными, будто и они разделяли участь того, кто лежал перед ним, — участь угасания. Взгляд Чонгука остановился на груди юного омеги, что слабо вздымалась в ритме едва уловимом. Каждый вдох, редкий и поверхностный, словно становился предвестием последнего. Тело дрожало, как лист под пронизывающим ветром, а губы, некогда окрашенные в тёплый, живой оттенок, ныне побледнели, став безжизненными, словно холод мрака начал забирать свою дань. Перед его глазами лежал не просто юный омега, но воплощение самой жизни, что медленно, но неотвратимо угасала. В тот миг сердце Чона, привыкшее к равнодушию и жестокости, содрогнулось под грузом боли, доселе незнакомой. Душа его, привыкшая к кровопролитию, словно восстала против собственной природы, наполняясь отчаянием и гневом. Не смея более терпеть, он опустился на постель и, быстрым движением, поднял хрупкое тело Тэхена, прижимая его к своей груди, крепко, будто стремился передать ему часть своего тепла, часть своего дыхания. — Не смей умирать, — прошептал он, голос срывался, наполняясь смесью мольбы и приказа. Его губы почти касались волос омеги, когда он добавил, уже громче: — Ты не смеешь оставить этот мир. В те мгновения Чонгук видел перед собой не просто страдающее дитя, но душу, столь чистую и яркую, что её угасание становилось для него невыносимым. Он, чьи руки не раз забирали жизни, ныне клялся, что не позволит этой жизни оборваться. Сотрясая стены и каменные своды, голос Повелителя разнёсся эхом по всему дворцу: — Джарие! Его крик был подобен грому, раскалывающему небеса, властный и исполненный безудержной силы. Едва затихло эхо, как дверь опочивальни распахнулась, и в комнату поспешно вошли Лумея и лекарь. Девушка, увидев брата, сжимающего в объятиях омегу, застыла в немом удивлении, её глаза метались между измождённым лицом Тэхена и гневным, но в то же время страдающим выражением Чонгука. — Лекаря, немедля! — голос его вновь прогремел, не оставляя места для возражений. Лекарь, уже склонившийся к постели, поспешил исполнить волю своего Повелителя, но Чонгук не ослабил хватку, продолжая удерживать омегу на своей груди, словно боялся, что если отпустит, тот исчезнет. Каждое его движение, каждый взгляд излучали ту силу, которая была направлена лишь на одно — сохранить жизнь тому, кто, казалось, уже находился на границе между светом и тьмой.

***

Пока одна душа, пленённая тьмой и недугом, из последних сил цеплялась за нить бытия, другая, столь же нежная, но крепкая в своей заботе, исполняла нелёгкую службу, что предначертала ей судьба. Чимин, словно беспокойная птица, метался по покоям дворца, обременённый обязанностями, кои не позволяли отвлечься от мыслей о том, кого он считал своей отрадой. Пустота, образовавшаяся с тех пор, как Тэхен исчез за стенами темницы, терзала его сердце, ибо юноша, что приносил свет в его дни, ныне томился в мраке, недосягаем и одинок. Столь же одинока была и Лумея, коей отказали в возможности утешить брата своим присутствием. Её, некогда живую и сияющую, заключили в оковы одиночества, не позволяя даже малой встречи с тем, кто нуждался в её тепле. Чимин, будучи её единственным утешением, предлагал помощь и разделял её боль, но стражи, верные своим приказам, раз за разом преграждали им путь. В тот день, когда солнце, казалось, совсем скрылось за серыми тучами, он ходил по дворцу, неся стопку свежего постельного белья. Шаги его были тихи, а движения — аккуратны, как будто каждая его задача была чем-то священным, требующим особой внимательности. Стучась в двери опочивален, он оставлял за собою порядок, а воздух наполнял свежестью, которой так не хватало в этих стенах, утяжелённых горем и напряжением. Вот и настал черёд спальни Юнги — того, кто был другом Чонгука, но для самого Чимина стал тихим источником тайных переживаний. Сердце его учащённо забилось, когда он осторожно приоткрыл дверь, ибо за ней находилось место, столь пропитанное духом того, кто, не ведая того, владел частью его души. Комната встретила его мягким полумраком, в воздухе витал едва уловимый аромат, что всегда сопровождал Юнги, наполняя Чимина сладкой мукой. Он медленно приблизился к постели, оставляя на её краю стопку чистого белья. Его руки, столь привыкшие к рутине, ныне дрожали, когда он принялся снимать с ложа старое покрывало, осторожно складывая его, будто каждая складка хранила что-то сокровенное. Однако покой, окутавший комнату, был внезапно нарушен. Дверь распахнулась с грохотом, и на пороге появилась Лумея. Её лицо, обычно светящееся улыбкой, ныне было залито слезами, а дыхание сбито, словно она долго бежала. — Чимин! — воскликнула она, голос дрожал, словно тонкая струна под напором ветра. — Тэхен… Он умирает! Эти слова обрушились на Чимина, как гром среди ясного неба. Стопка белья выпала из его рук, а сердце, словно птица в клетке, забилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудь. Он застыл, будто сам оказался под тяжестью невыносимого груза. — Что ты сказала? — прошептал он, но голос его, сорвавшись, был едва слышен. Лумея, заламывая руки, сделала шаг вперёд, слёзы вновь скатились по её щекам, оставляя на коже влажные дорожки. — Он угасает, Чимин, — проговорила она сквозь рыдания, — я видела… Повелитель унёс его на руках в свои покои, но его дыхание едва слышно, а лицо мёртвенно-бледно. Каждое слово резало душу Чимина, как острое лезвие, и он понял, что более не может оставаться в стороне. Собрав в себе всё мужество, он шагнул к двери, его взгляд, наполненный отчаянием и решимостью, встретился с глазами Лумеи. — Мы должны что-то сделать, — произнёс он, голос его, некогда мягкий, ныне звучал с той силой, что могла бы сдвинуть горы. И в тот миг, словно бы их судьбы переплелись в одном порыве, они устремились вперёд, готовые бороться за жизнь того, кто был для них не просто чужеземным омегой, но частичкой света их самих. Лумея, ведомая отчаянием, схватила Чимина за руку, её пальцы были холодны, как зимний ветер, и сжались вокруг его запястья с той силой, будто страх за омегу мог истощить её до самой сути. Не произнося более ни слова, она рванула его за собой, увлекая в хаотичный бег сквозь коридоры, чьи каменные стены отражали гул их стремительных шагов. Лишь ветер, врывающийся в высокие арочные окна, был их спутником, а свет редких факелов озарял их лица, искажённые тревогой. Каждый их шаг пропитан скорбью и надеждой, каждый поворот казался ближе к истине или смерти. Они остановились у величественной двери, за коей притаилась судьба Тэхена, и Лумея, не раздумывая, потянулась к ручке, но та не поддалась. Замок, как немой страж, хранил покой, не давая нарушить волю, что заключила за собой страдальца. Чимин, глядя на беспомощную деву, ощутил, как горечь вновь захватывает его душу. Слёзы, что застилали ему взор, ещё не успели найти дорогу по его щекам, но сердце его уже рвалось на части. Отодвинув Лумею, он бросился к двери, его ладони ударялись о дерево с глухим стуком, как молоты, что когда-то ковали судьбы. — Отворите! — восклицал он голосом, наполненным болью, что затмевала весь мир. — Тэхен, умоляю! Он бился об дверь с той же отчаянной решимостью, что двигала им тогда, когда он склонял колени перед Мелифирой, жертвуя своим достоинством, чтобы вымолить свободу для Тэхена. С той же решимостью, что вела его сквозь ночную темь на кухню, где он отыскивал сладости, дабы принести хоть малую радость тому, кто ныне балансировал на грани жизни и смерти. И вдруг дверь, будто уступая натиску его мольбы, резко распахнулась. На пороге предстал Чонгук — его взгляд суров, а брови нахмурены, как будто его гнев был вызван не столько нарушением покоя, сколько болью, что сжигала его изнутри. Чимин и Лумея замерли, как две птицы под взором хищника. Но Лумея, движимая силой разузнать что с омегой, попыталась обойти Чонгука, делая шаг вперёд, но тот, словно каменная стена, перегородил ей путь. Его грудь тяжело вздымалась, а голос, когда он наконец заговорил, низок, но проникновенен, словно раскаты грома. — Беспризорник выживет, — произнёс он, и слова его были подобны клятве, вырезанной на камне. — Лекарь дал ему чай из трав, что снимет жар и утолит хворь. Но ныне он нуждается в покое, не в слезах и суете. Лумея остановилась, её руки сжались в кулаки, а губы задрожали, будто она хотела возразить, но знала, что любые её слова разобьются о нерушимую уверенность брата. Чимин же, стоя позади неё, пытался сдержать слёзы, что рвались наружу. Он хотел верить словам Повелителя, но сердце его всё ещё было сковано страхом. — Пожалуйста… — едва слышно прошептал он, голос затихал, словно отдалённые отголоски предков. — Позвольте нам увидеть его, хотя бы на миг. Чонгук, в молчании выслушав их мольбы, опустил взгляд, но сердце его, наполненное тяжестью и гневом на самого себя, не выдержало натиска их боли. Он, тяжело вздохнув, отступил в сторону, пропуская Чимина и Лумею в свои покои. Ни слова не сказав, он бросил на них последний взгляд — холодный, будто сдерживающий бурю, — а затем вышел, закрыв за собой дверь. Он не мог оставаться в том месте, где всё — от дыхания до слабого шёпота — напоминало о хрупкости души, что оказалась под его защитой. Лумея и Чимин, едва оказавшись в опочивальне, словно потеряли дар речи. Их взору открылся Тэхен, лежащий на постели Повелителя. Тело его, худое и слабое, едва вздымалось при каждом вдохе, лицо, когда-то светящееся жаждой любопытства, теперь было бледным, как первый снег, губы его иссохли и утратили цвет, а руки бессильно покоились на груди. Лумея, охваченная ужасом, прикрыла рот ладонью, чтобы не выдать вслух рвущегося из глубины души рыдания. Она стояла, будто вросшая в землю, не смея сделать шаг. Но Чимин, чей взгляд застыл на лице умирающего, опустился на колени возле постели. Его руки, дрожащие, как листья на ветру, осторожно легли на холодные кисти Тэхена, пытаясь вернуть ему тепло, которое, казалось, покинуло его тело. — Тэхен… — выдохнул он, и голос его дрожал, словно звенел от боли. Белокурый, погружённый в бред, едва слышно прошептал что-то невнятное, но ни один из них не смог разобрать этих слов. Лицевая испарина сверкала на его лбу, как роса, но таила в себе не жизнь, а лишь следы лихорадки. В это время лекарь, собиравший свои травы в небольшую кожаную сумку, тяжело выдохнул, его взгляд уставший и серьёзен. Он отложил несколько засушенных стеблей и листьев на резной стол Чона, а затем произнёс голосом глубоким и уверенным, как сама земля: — Жизнь этого юного омеги не угаснет, но борьба за неё ещё не окончена. Ему потребны забота и покой, а эти травы следует варить в кипящей воде, чтобы жар и хворь покинули его плоть. Однако лечить его должен близкий человек, супруг его, ибо тепло любящего сердца исцеляет куда быстрее, нежели мои зелья. Лумея, услышав сии слова, с удивлением повернула к нему лицо, её глаза сверкнули вопросом, и она прошептала, не осмеливаясь поднять голос: — Но… Повелитель не супруг ему. Лекарь, прервавшись на мгновение, взглянул на неё с изумлением, как будто не мог поверить её словам. Он молвил, задумчиво качая головой: — Мужчина, покуда омега пребывал на краю жизни, не разнимал своих рук, оберегал его от холода и не дозволил бы самой смерти приблизиться к нему. Объятия его были крепче стальных оков, а глаза его, пусть и скрытые тенью гнева, горели пламенем, коему нет равных. Лумея застыла, ошеломлённая откровением лекаря, а Чимин, не поднимая головы, лишь крепче сжал руки Тэхена, молча обращая свои мольбы к небесам. Лумея, стоя у постели, где дрожала на грани бытия душа Тэхена, не выдержала и сквозь слёзы, что всё ещё блестели на её щеках, выдала нервный смешок, почти неуместный в этой обстановке. Она с трудом сдерживала себя, и, переведя взгляд на лекаря, сказала голосом дрогнувшим, но с тенью усмешки: — Не поэт ли ты случаем, лекарь? Столь возвышенные речи льются из уст твоих, что и сами небеса могли бы внимать им. Но лекарь, чьё лицо не отразило ни малейшей улыбки, тяжело выдохнул, словно вынося очередное суждение о бренности мира, и, не проронив более ни слова, медленно покинул опочивальню. Шаги его были тихи, как ветер меж деревьев, но в них ощущалась тяжесть прожитых лет. Он был чужеземцем, не из здешних земель, и стражи привели его сюда по указу самого Повелителя, ибо был он на службе у Мелифиры, каждое полнолуние принося ей свои травы — для чая, коий даровал спокойствие, и для зелья, что унимало тяготы духа. Когда его шаги стихли вдалеке, Лумея, всё ещё пытаясь взять себя в руки, опустила ладонь на плечо Чимина. Её пальцы, хоть и дрожали, несли в себе тепло, как утренний луч солнца, пробивающийся сквозь мрак ночи. — Мне надлежит поговорить с матушкой, — произнесла она, голосом полным решимости. — Слух о том, что Тэхен освобождён из темницы и ныне пребывает в покоях самого Повелителя, неминуемо дойдёт до неё. Лучше, если сие известие она услышит от меня, а не от чужих уст. Чимин, не поднимая взгляда, продолжал держать руки Тэхена, сжимая их так бережно, словно боялся, что любой неосторожный жест разрушит этот тонкий мост между жизнью и смертью. — Останусь здесь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Пока Тэхен не откроет глаз своих, буду рядом с ним. Он не должен чувствовать себя одиноким. Лумея посмотрела на него с лёгкой улыбкой сквозь боль, кивнула одобрительно и, сделав шаг назад, добавила: — Тогда оповещу гарем о твоих делах, чтобы никто не искал тебя по дворцу. Возвращусь позже, когда всё утрясётся. Она ушла, оставив Чимина наедине с Тэхеном, и её шаги, хоть и стремительные, звучали мягче, чем гулкое эхо в стенах, словно сама судьба провожала её. Чимин остался возле постели, его движения плавны, но полны заботы. Он взял тёплый плед, лежащий рядом, и укрыл им холодные руки Тэхена, что теперь казались тонкими, как осенние ветви, облетевшие от листвы. — Ты должен выжить, Тэхен, — прошептал он, обращаясь скорее к духам, нежели к самому омеге. — Ты принесёшь свет в этот мрак, а я сделаю всё, чтобы поддержать твою свечу, пока она вновь не вспыхнет. И голос его, тихий и нежный, наполнил покои той теплотой, которой так не хватало в этот час.