Тёмные пути освещенные улыбкой

Стоя перед зеркалом в ванной, парень растушевывал консилер под глазами, чтобы синие круги были не так заметны. Он прилагал много усилий, чтобы хотя бы его внешний вид выглядел здорово, выглядел хорошо. — Стрекозка, ты еще долго? — прозвучал хрипловатый голос дедушки за дверью. — Нет, я готов. Юноша не хотел заставлять его долго ждать, не сегодня. Рене и его дедушка Готие уже опаздывали на вторую встречу с новым психологом Рене. — Вы правда пойдете со мной сегодня? Утром, кажется, чувствовали себя не очень хорошо, — Рене волновался о состоянии дедушки. Мужчине недавно исполнилось 72 года, и здоровье его подводило, сколько бы он не пытался скрыть свое плохое самочувствие. — Тебе не стоит волноваться, милый, просто давление. Осень ведь, погода подводит, — сказал Готие, снимая с крючка связку ключей от дома и готовясь запереть дверь. Погода действительно была не очень: на небе почти не было облаков, но прохладный ветер упорно пробирался под одежду, заставляя кожу покрываться новой волной мурашек. Добирались до больницы они недолго и спокойно, однако с каждой минутой чувство тревоги, осевшее где-то в груди, росло из-за мысли о встрече с психологом, который был совершенно непривычен для Рене. Конечно, встреча была всего второй, но волнительные мысли не давали покоя. Придется снова все рассказывать. На стойке регистратуры им пришлось немного задержаться, что делало ситуацию еще невыносимей. Хотелось скорее сбежать домой. — Извините, но я и так опоздал. Могу я узнать, как долго вы будете заполнять этот… — парень осекся, — этот бланк? Кажется, месье де Голль уже совершенно не в восторге от такого подопечного, как я. За спиной послышался лишь уставший вздох дедушки. — Все в порядке, я уже закончила, так что вы можете проходить в 222-й кабинет, лестница с правой стороны. Ох, и… — женщина бросила беглый взгляд на бумаги, лежавшие на столе. — Месье Готье пойдет с вами или останется ждать здесь? — Не Готье, а Готие, — все так же нервно бросил парень. — Дедушка подождет меня, прием не будет длиться долго. Я и так пропустил уже двадцать минут, пока вы делали вид, что работаете. — Колкость в словах Рене чувствовалась кожей, от этого всем вокруг было неприятно. Зайдя в кабинет и еле слышно поздоровавшись, Рене по-прежнему чувствовал себя некомфортно. Он продолжал думать о том, что мешает, что эти встречи не нужны, и он лишь отбирает чужое время. Отбирает место того, кому, по его мнению, помощь могла бы быть нужнее. Нервозность витала в воздухе, юноша сидел в кресле, сильно сжимая руки в кулаки и подрагивая правой ногой. Пятка ботинка отстукивала какую-то песню по паркету. — У тебя было тяжелое утро? — голос месье де Голля был мягким и звучал слишком спокойно. Рене поднял на него взгляд, нехотя отрываясь от разглядывания цветных шнурков своих ботинок. — А что, похоже, что я расслаблен? — он вздернул брови и снова перевел взгляд, не выдержав спокойствия мужчины. Почувствовал себя виноватым за резкость слов, но ничего не смог поделать с тоном. Волновался. — Нет, не похоже, — де Голль стукнул стопкой бумаг об стол, приводя их в порядок. — Но я бы хотел услышать эти слова от тебя. Рене вновь недовольно закатил глаза. — Зачем? Так хочется, чтобы я рассказал, как все бесит? Какое все вокруг шумное и раздражающее? Как на меня все давит? Даже ваш кабинет мне уже кажется через чур тесным. Мужчина молча кивнул, смерив юношу все тем же спокойным взглядом. — Это именно то, что я хочу от тебя услышать. — Рене замер, будучи не готовым к такому ответу. Стушевался. В кабинете на мгновение повисла тишина. Месье де Голль терпеливо ждал. — Сегодня… — Рене рвано вздохнул, сдаваясь под невидимым, но таким ощутимым напором со стороны психолога, — сегодня мы с дедушкой идем на кладбище, сразу после нашей с вами встречи. Он сейчас ждет меня. — Насколько это будет тяжело для тебя? Ты не хочешь туда идти? — мужчина откинулся на спинку стула, сложив руки на поверхности стола. Рене начал хмуриться. — Нет, не то чтобы вообще не хотел туда идти, просто… — он нервно потеребил рукав толстовки, — каждый раз это выглядит так неправильно. Дедушка что-то говорит, мимо проходящие люди что-то говорят, и это напрягает. Даже если они далеко, даже если я не должен их слышать — я слышу. Они будто везде, будто собираются вокруг меня, — юноша закусил губу, прикрыв глаза, представляя, как стоит посреди огромной толпы людей, которые смотрят на него с осуждением. — Даже понимая, что их там нет, я продолжаю накручивать себя и слышать все это. Радио в голове, которое невозможно отключить, потому что рядом нет кнопки. — Ты начинаешь чувствовать сильную тревогу, — Рене посмотрел на мужчину так, словно он сказал что-то до смешного глупое. — Конечно, я ее чувствую, каждый божий день чувствую, и после нее тяжело прихожу в себя. Ощущение, что после каждого приступа по мне десять раз проехал поезд, — юноша фыркнул. — Ты молодец, что говоришь об этом. Я понимаю, как тяжело тебе это дается. — Еще бы награду мне дали за то, какой я молодец, — сарказм и нервозность продолжали литься из уст Рене. Защитная реакция, которая строилась годами. На это месье де Голль одарил его взглядом. Взглядом, который за секунду смутил Рене, потому что в нем читалось лишь терпение, выработанное за много лет практики с такими, как он, а, быть может, даже хуже. — Что ты планируешь делать после? — Отправлю дедушку домой, скорее всего, — руки Рене снова были сжаты в кулаки, — а потом, быть может, пойду в парк. — В парк? Тебе там легче прийти в чувства? — Нет, просто дома… — он замялся, подбирая слова, — дома слишком тихо, но в парке, там… — Слишком громко? — подсказал психолог. — Да, но я не самоубийца, если вдруг вы об этом подумали. Там не всегда много людей, и на природе бывает легче отвлечься от мыслей. Легче отгонять этот чертов рой надоедливых пчел. Я вам рассказал все, что готов был рассказать сегодня. Можем ли мы считать сеанс оконченным? — Конечно, если ты так хочешь, я не имею права тебя держать. Просто помни, что та тревога, которую ты чувствуешь — это не ты. Это просто состояние, с которым ты учишься бороться. У тебя хорошо получается. — Я знаю, — отводя взгляд от месье де Голля, Рене подошел к двери, повернул ручку и, не прощаясь, резко втянул в легкие воздух, покидая кабинет. «Тревога — это лишь состояние», — повторял про себя юноша, пока шел по холлу больницы, ища взглядом дедушку. Мужчина сидел, явно не обделенный вниманием. Он разговорился с женщиной, которая, по всей видимости, тоже привела ребенка на прием. — Как ты, стрекозка? — звук такого родного голоса позволил Рене почувствовать себя наконец в безопасности, а не маленькой букашкой в, по всем чувствам, сдавливающем, тесном кабинете. — Все в порядке, насколько я помню, следующая встреча через три дня. Я очень хочу выйти на улицу. Мне нужен воздух. Руки юноши дрожали, когда он пытался вызвать такси. Дыхание сбивалось, в ушах шумело, а проклятые мысли скакали в голове, словно стадо рогатых. Единственное, что сдерживало его сейчас, это дедушка. Дедушка, которому он пообещал посетить кладбище вместе. Дедушка, который держится, а значит, и Рене должен держаться, значит, и он должен делать вид, что ему хорошо. Что он в порядке. Пройдя по выученной тропе кладбища мимо могил незнакомых людей, юноша старался не отходить от дедушки. Шел ровно по его следам, шаг за шагом. Холодный воздух пробирал до костей, но Готие совсем этого не показывал, будто на улице тепло, солнце светит, и по коже не бегут холодные мурашки. Мужчина медленно опустился на лавочку около могильного камня, улыбаясь лишь глазами. — Здравствуй, Луиза, — имя матери из уст Готие для Рене прозвучало очень непривычно. Дедушка не любил звать кого-то из родных по именам, привык давать им прозвища или просто звать уменьшительно-ласкательно. Но сегодня с самого утра день был не таким, как обычно, он был особенно тревожным. Рене отступил на шаг назад, не стал садиться рядом с мужчиной. Пытался не слышать начавший дрожать голос. Пальцы юноши начали нервно сжимать нащупавший в кармане толстовки телефон, сердце продолжало отбивать неравномерный ритм. А Готие говорил спокойно, словно дочь могла услышать его, говорил о портящейся погоде, из-за которой ныли суставы, о покупках, с которыми Рене всегда помогает, и, наконец, о самом Рене. О его втором походе к новому специалисту, о его удачных попытках держаться. О том, что по первому взгляду мальчишка действительно чувствует себя намного лучше. Но с каждым новым словом Готие Рене чувствовал, как теряется в тревоге, которая, казалось, была всем. Ползла под кожу вместе с воздухом, постепенно сдавливая грудную клетку. — Я очень скучаю по тебе, милая. Но мы справимся, ты не будешь разочарована. До новой встречи, сокровище, — поднявшись с места, дедушка посмотрел на Рене теплым взглядом. Он чувствовал, что тому тяжело, что еще чуть-чуть, и он потеряется в тени собственных мыслей о тревоге. — Я вызову вам машину? Хочу немного прогуляться тут, в парке рядом. Я еще не готов вернуться домой. Юноша больше спрашивал, чем утверждал. От чего-то ему было безумно совестно смотреть в глаза Готие, не хотел увидеть разочарование в глазах дорогого человека, хотя и знал, что тот не осудит, что продолжит стараться вместе с ним, даже в силу своего возраста, будет проходить с ним через боль, будет дарить тепло и поддержку, лишь бы внук снова стал тем жизнерадостным и задорным мальчишкой, которым был еще совсем недавно.