Умная девочка

***

«Ты прекрасная картина, которой не увижу я

И весь твой смысл для меня в невидимых тонах

То, что никогда не произойдёт

это — ты и я»

Гречка — Картина

      Анна — девочка умная. Знает свое место: оно в лаборатории, в окружении ученых, кучи бумаг и докладов; оно в отряде, бок о бок с незнакомцами, за короткое время ставшими друзьями; оно в дороге с пистолетом, идеально лежащим в изящной ладони, и с рюкзаком, тяжестью оттягивающим плечи; оно рядом с Дмитрием — единственным родным человеком, за которого без остановки болит сердце, а душа в кровь режется лезвиями о его непробиваемый героизм.              Оно в дождливом Оксфорде, в морозной Сибири, в затопленном Нью-Йорке.              Оно где угодно — но не с ней.              Анна смотрит на Лэйн украдкой, как бы невзначай цепляясь взглядом за несуществующую складку на ее брюках. Хочет отыскать предлог, чтобы дотронуться, чтобы хоть капельку сократить расстояние, но, как назло, чужие покатые бедра обтянуты тканью до неприличия идеально, и нет ни единой причины для исполнения своего внезапного желания. Для Анны Лэйн красива, как безупречная картина, как сверкающая глянцем обложка журнала, как, черт бы ее побрал, античная статуя — подобные маленькая Анечка до невозможности любила разглядывать на страницах учебника истории. И сейчас на Лэйн она смотрит так же, с тем же замирающим сердцем и восхищением, греющим лицо. Вот только на деле она может лишь кусать щеку изнутри и по-настоящему злиться на обстоятельства — с горечью, досадой, необъяснимым щемящим чувством где-то в районе солнечного сплетения.              Ей так хочется положить ладонь на ее колено. Хочется огладить мягко, но чуть сжимая. Хочется не останавливаться на этом: обвести изгиб талии, уловить тонкий, сладковатый аромат их общего шампуня, нежно провести пальцами по еще влажным после мытья волосам. Хочется мазнуть носом по ее щеке, зацеловать до головокружения губы, под футболкой коснуться лопаток и забраться под ткань спортивного бюстгальтера…              Хочется всколыхнуть мутные, совершенно нетрезвые и ненужные воспоминания из Нью-Йорка, которые то и дело норовят разорвать грудь тоской и болью.              Тоской по тем обстоятельствам. По тем ощущениям, приятно покалывающим в животе, и еще по чему-то совсем неуловимому, эфемерному, постоянно ускользающему, как песок сквозь пальцы.              Анна досадливо вздыхает. Как-то чересчур резко откидывает назад такие же мокрые, как и у Лэйн, волосы.              А затем, через мгновение осознает, о чем именно она думает.              Пугается жутко, дергается от собственных мыслей. Стыдливо отводит взгляд, ощущая на языке привкус железа, и мысленно влепляет себе такую затрещину, что будь она реальной, то в глазах несомненно заплясали бы звездочки.              Нельзя. Запрещено. Хватит.              Ты неправильно думаешь. Ты скучаешь не по ней, а по простому человеческому теплу. Три года, как-никак — уже срок.              По Лэйн Анна не должна скучать. Да и не может, ведь она тут, рядом: сидит со своим неизменно задумчивым лицом и ледяными руками, перечитывает заметки к расшифровкам и без конца крутит в длинных пальцах шариковую ручку — она всегда так делает, когда чем-то занята или увлечена до предела. Вселенская отрешенность в холодном взгляде, всепоглощенность своим делом — и у Анны в зрачках дребезжит от восхищения, а улыбка сама по себе налетает на обветренные губы.              Она непроизвольно облизывает их и, честное слово, готова поклясться, что ощущает на языке привкус персикового бальзама. Того самого, который она откопала в косметичке Порши.              Воспоминания материализуются перед глазами, как из тумана. Сначала — хорошие, оставляющие после себя пряное послевкусие и приводящие в легкий трепет. Затем — нейтральные, бесцветные, наполненные лишь бессмысленными не то разговорами, не то ссорами, не приводящими ни к чему, кроме разочарования. А потом — отвратительные, давящие на сердце прессом и безжалостно убивающие что-то нескончаемыми размышлениями о том, что правильно, а что нет; что должно произойти, а что нужно избегать.              Чему она может позволить случиться, а что несомненно должна предотвратить. Ради собственного блага. И ради ее блага тоже.              Не место, не время, не те мысли. Голова должна быть забита спасением мира, а не внезапными осмыслениями собственной ориентации, хотя дело далеко не только в этом.              Ты запуталась. Не обманывайся — к ней ты ничего не чувствуешь.              Она прокручивает эту фразу у себя в голове по сто, а то двести раз на дню, но — вот сюрприз! — с каждым разом ей все равно становится тяжелее делать вид, что Лэйн ей безразлична. Что под ребрами ничего не трепещет от одной только мысли о ней. И если до событий в Нью-Йорке она еще хоть как-то владела собой, то сейчас желание быть вместе становится почти непреодолимым, а страх того, что Лэйн может обладать кто-то другой, змеиным ядом отравляет разум и с корнями прорастает в душе.              Вмиг от этих мыслей внутри все делается каким-то до одури гадким. Противным, мерзким, прямо как если коснуться поверхности стола, на которую заведомо пролили сироп и забыли об этом недельки эдак на две: крошки, пыль, грязь липнут к пальцам, остаются на коже чем-то масляным, тошнотворным.              Хочется поскорее отмыться — отмыться от этой сладко-масляной гадости, а вместе с ней и от ненависти. От такого глупого неприятия самой себя, от неправильных, противоречивых, непонятных даже самой Анне чувств. Избавиться от проскальзывающих в уже заболевший разум желаний, отмахнуться от притяжения и от шальной мысли о том, что в случае чего Лэйн… скорее всего, ответит ей взаимностью? Наверное, да, ведь Анна помнит, как горячо было от ее губ. Как громко билось сердце напротив, будто готовое разорвать грудную клетку. Помнит руки, пальцы, так мягко охватившие ее бедра. Дыхание, срывающееся рвано, сбито.              И помнит, как же ей самой тогда было хорошо. Как вопреки всему, что она наговорила Лэйн, вопреки тому, что оттолкнула ее, ей хочется ощущать ее мягкие губы на своих еще раз, а затем еще, снова и снова...              А иногда — нечто даже больше этого.              Внизу живота уже знакомо затягивается узел — от воспоминаний возбуждение бабочками начинает плясать по внутренностям, а голова тут же идет кругом от такой, казалось бы, очевидной, но почти что оглушающей мысли: вот она — причина всех терзаний Анны, сидит на расстоянии вытянутой руки и спокойно работает, когда у нее самой внутри все ломается и вспыхивает пламенем.              Потому что как бы она ни отрицала, дружбы ей недостаточно. Анне хочется от Лэйн чего-то добиться, чего-то глубже, чем простое любование, общий гардероб и взаимная «дружеская» тревога за жизни друг друга. Отсюда ее частые, иногда даже по-странному невпопад касания; ее взаимно полярные желания от "возьми меня за руку, Лэйн" и до "уйди, мне нужно побыть одной"; и, несомненно, ее навязчивое желание найти эту чертову складку на идеально сидящих брюках. Все это есть, и оно сжигает рассудок, делает чуть ли не одержимой, подсаживает на эту дурацкую, нездоровую и одурманивающую неопределенность, вот только… нет ни малейшего понятия, чего Анне хочется конкретно. Точнее, понятие есть, но вот принять его — не хватает смелости.              Дружбы — мало, а что-то большее — невозможно. И этот идиотский замкнутый круг закостенело царапает Анне разум, помимо этого то и дело впиваясь в ее сердце шипами.              И хочется, и колется. Она знает, что своей неопределенностью причиняет Лэйн жуткую боль; знает, что ее острое "подруга" режет по самому живому, но поделать с собой не может ничего. От этого ни капли не легче — только хуже.              Анна себе противна, причем настолько, что ее почти тошнит от собственного отражения в зеркале. Она ощущает себя настоящим монстром, прокаженной, неправильной, но эти чувства растут не только из пресловутой внутренней гомофобии, о которой она, может, даже ничего и не подозревает, а из вечной ненависти к себе: она проросла так глубоко и прочно, что не вытащить, не выкорчевать, не вытравить.               Анна думает, что она никчемная, ненужная, что она обуза — она такая для Дмитрия, для Донован, для отряда в целом.              И для Лэйн тоже. Ведь она и правда может всех спасти, а Анна… так, все играется в ученого, бегает что-то со своими исследованиями и пробирками. И все бестолку — все равно ничего у нее никогда не выходит. Из рук все валится. На глазах то и дело туман из слез.              Виновата во всем. В том, что апокалипсис начался, в том, что приходится выживать, что нет лекарства, что Дмитрий пострадал, что мама умерла, что Лэйн ее любит…              Какая же ты жалкая. Глупая. Идиотка. Монстр.       Черт… Нужно проветриться.              Или напиться.              А может, все вместе.              — Я… пойду пройдусь. — слегка покраснев, кидает Анна. Поправляет очки и спрыгивает с койки чересчур резко, тут же протягиваясь к дверной ручке.              — Надень куртку, — Лэйн едва ли приподнимает взгляд, почти не отрывается от работы. — Там сегодня хо…              Анна в ответ даже не кивает. Захлопывает дверь, не дослушав до конца.              Куртка так и остается на крючке при входе.              Анна уже не услышит, но Лэйн тяжело и грустно вздыхает, откладывая записную книжку в сторону.                     

***

             Сильный морской ветер обдает лицо холодом, мелкие соленые брызги иглами ощущаются на горячей коже. Анна жмурится, на пару секунд захлебывается воздухом и не может продохнуть, беспомощно хватаясь за металлические ограждения. Весь мир, кажется, заходится перед ее глазами дикой юлой, но все проходит быстро, стоит только открыть глаза: бесконечная синева океана простирается на сотни километров вперед, тесно соприкасаясь с хмурым вечерним небом на горизонте.              На палубе никого. Все, вероятно, предпочитают сидеть в относительном тепле кают, а Анне от него уже тошно. Особенно, когда это тепло постоянно оборачивается жаром от чересчур громких мыслей.              Она протирает от измороси очки краем водолазки, шмыгает носом и шагает по скрипящему от старости покрытию. Знает, куда пойти, — в соседнюю каюту, — но медлит, растягивает минуты ожидания каждым своим шагом, удаляющимся все дальше и дальше вдоль леера. Лестер, конечно, не трепло, да и рассказывать многого она не собирается, однако, сам вопрос "Ой, а у тебя осталось еще вино?" наверняка прозвучит подозрительно.              Ну и плевать. Пусть думает, что хочет. Забыться сейчас важнее.              Анна выдыхает, будто приготовившись к прыжку. Возвращается обратно спешными шагами, косо поглядывая на проплывающую мимо дверь собственной каюты, словно боясь, что Лэйн в этот же момент выскочит из-за нее, но этого, к счастью или к сожалению, не происходит. Пара шагов — и она с поднятым кулаком уже застывает на пороге чужой каюты.              Сердце замирает, и Анна хмурится. Раздумывает пару секунд, а затем стучит совсем негромко, но решительно — так, чтобы ее точно услышали.              За дверью сначала слышится какая-то неразборчивая возня, приглушенные ругательства, а затем глухие шаги.              Лестер открывает: за его спиной рябит почти кромешная тьма, и судя по всему, он уже собирается спать. Сонные глаза прищурены, волосы взъерошены, а на щеках играет легкий румянец, который от внимания Анны не скрывается, но она о нем почему-то предпочитает промолчать — не ее все-таки дело.              —Анна? — хрипло спрашивает он. — Что-то случилось?              Она качает головой. Делает полушаг в комнату.              — Дело есть. Впустишь?              Лестер мнется пару секунд, будто обдумывая что-то, но следом кивает, пропуская Анну внутрь.              — Э-э, конечно, проходи.              Дверь захлопывается без лишнего шума, щелкает выключатель света, и комната тускло вспыхивает под желтизной настенного светильника. По краям крошечной каюты, которая выглядит в точности так же, как и каюта Анны с Лэйн, сгущаются и начинают прыгать от малейшего движения замысловатые тени.              Анна топчется у входа, неловко глядит через стекло очков, в то время как Лестер пытается разгрести на нижней койке место среди подушек и одеял. На верхней кровати смутно виднеется силуэт, отвернувшийся лицом к стене: Ноа, судя по всему, уже глубоко спит, поэтому от света еле работающей лампочки он даже не дергается.              — Я уже… ну, спать собирался, — шепчет Лестер, усаживаясь. — Так что тут… вот так.              — Разбудила? Извини. — Анна морщится. Доставлять неудобства другим она терпеть не может с самого детства: в голове сразу возникает хмурое и красноречиво недовольное лицо отца, а под сердцем щемит от ядерной смеси тоски, сожаления и ненависти к себе.              Я знаю, пап. Прости. Я ужасна.              Анна прикусывает губу, отмахивается от образа родителя, прочно въевшегося в память.              Лестер шмыгает носом:              — Да забей. Что за дело?              — Я хотела… — запинается, нервно сглатывает. — У тебя еще осталось вино?              — Тебе зачем? — он недоверчиво хмурит брови, в голосе на секунду проскальзывает холод.              — Так есть или нет?              — Нет.              — Врешь же! Знаю, что есть.              — Не вру.              Анна складывает руки на груди: ответ уж слишком резок, будто отрепетирован, и глаза Лестера все к углу комнаты неосознанно тянутся. Она косится туда же — под старым потертым рюкзаком с вещами виднеется небольшой ящик.              Плохая нычка. Заметная.              Она едва ли делает шаг вперед, а Лестер уже подрывается с койки, перегораживая путь.              — Ну, ты и жадина. — она победно ухмыляется, а в радужках глаз загорается холодный фамильный блеск, под которым парню сразу же становится неуютно. — Стащил целый ящик и жадничаешь одну бутылку…              — Если одну за другой без зазрения совести выливать в какую-то рыбу, то я готов побыть жадным.              — Мне… не для этого.              — Конечно, нет. Тебе для того, чтобы спалить меня генералу.              Ауч. Неприятно.              — Ага, обязательно, ради этого решила потревожить твой сон, — Анна задето сжимает губы, отступает. — Я выпить хотела.              — Серьезно? — Лестер выпрямляется, неловко проводит рукой по волосам. — Я думал…              — Что я, как крыса, побегу рассказывать Дмитрию? Не волнуйся, не собиралась.              — Извини, — он виновато поднимает вверх ладони, будто сдаваясь. — Я боялся, что мне влетит за это. Ну, знаешь, надо оставаться трезвым и все такое… Быть начеку, с холодной головой.              Твою мать. "Быть начеку".              А еще, думается Анне, до кучи надо всегда думать наперед, оставаться сильной, постоянно тревожиться, дорожить жизнью и бояться: за себя, за Дмитрия, за друзей, за… Лэйн.              Анну дергает. Она опускает взгляд, потупив его о собственную обувь, складывает руки на груди и закрывается – непонятно только, от кого.              От себя?              Вероятно.              Вот только конца этому проникающему под кожу страху не видно. Он перманентно на месте, никуда не исчезает и не слабеет со временем. Давит, душит, убивает медленно, но верно.              Как же Анна устала от этого. Осточертело. Хочется хотя бы на пару минут исчезнуть, забыть собственное имя, или хотя бы избавиться от всего, что таилось в ее мыслях.              Пусто — значит тихо. Самое то.              Она поднимает подбородок; ледяные глаза недобро искрятся, а внезапно твердый тон ощущается на коже почти физически.              — Я никому не скажу, Лестер. Мне нужна одна бутылка.              — Бери, конечно… — парень как-то сочувствующе морщится, будто чувствует неладное, но пробраться через колючий взгляд не решается. Лишь, доставая из ящика вино, неуверенно спрашивает. — Вы решили… с Лэйн выпить?              Он, наверное, знает, что это не так. Предполагает, потому что видит многое, да и Анну он знает не первый день, — не похоже это на нее, совсем не похоже, — но предпочитает молчать. Да и она, вцепившись в прохладное на ощупь стекло, в ответ только кивает, и у Лестера не остается ни единого шанса добиться от нее искренности. По крайней мере, сейчас.              — Ну… если заскучаете, то будите, — шуткой он пытается сгладить углы. Выходит слабо, но это уже хоть что-то: лицо Анны на секунду светлеет. — Я всегда за то, чтобы выпить. С вами — тем более.              Она хмыкает как-то неопределенно, глухо:              — Обязательно.              Сквозняк неприятно бьет по ногам. О том, что секунду назад в каюте стояла Анна, напоминает лишь пустое место в фанерном ящике и непонятная тревога под сердцем.              — Зря, Лестер, — внезапно с верхней койки подает голос Ноа — судя по тому, что на его носу кривовато, но все еще сидели очки, спящим он только притворялся. Он приподнимается на локтях, откидывает голову немного назад; в тусклом свете лампочки на его шее едва виднеется розовое пятно. — Если с утра мы узнаем, что наша дорогая Анна упала за борт, то это будет на твоей совести.              — Ой, заткнись. Ты вообще меня кинул, умник.              

***

      

      Анна знает, пить на голодный желудок — поистине плохая идея. Как минимум, потому что контроль в таком случае теряется в разы быстрее: за какие-то жалкие полчаса ее тело становится непослушной ватой, а мозг липкой жвачкой, которую никак не оторвать от черепной коробки.              Ей бы сесть в каюте, найти хоть какую-то еду, чтобы немного прийти в себя, и поговорить: неважно с кем, с Лестером, Дмитрием или даже Лэйн — просто выговориться, наружу вывернуть душу и завыть белугой от боли, что так душила. Ей бы не быть одной, но упрямство и ненависть к себе все тянут ее в одиночество. Вот и приходится сидеть на верхней палубе, пялиться смазанным взором в черноту устрашающе огромного океана и лакать из горла отвратительно кислый брют, который Анна, на самом-то деле, всем сердцем терпеть не может.              Она все равно делает глоток за глотком, морщится, заставляя себя пить дальше. Понимает, что не поможет, но она аккуратно прикрывает ладонью этикетку — пытается внушить себе, что в темно-зеленой бутылке плескается самая сладкая амброзия на свете, но каждый раз терпит поражение. Даже будучи пьяной, Анна не обманет свой мозг. Горе от ума, не иначе.              Она ежится от холода, залезшего ей под водолазку, но отнюдь не чувствует, что замерзает. Знает, наверное, понимает это, но алкоголь, разлившийся в крови, создает правдоподобную иллюзию комфорта: щеки жжет румянцем, а в груди с каждым глотком все больше размазывается жар.              Она думает, что ей станет легче, что от вина, даже такого поганого, мыслительный поток возьмет передышку, выйдет на час-другой из ее головы и оставит вместо себя лишь безмятежную тишину. Вот только на деле все выходит с точностью наоборот.              Анна поднимается на ноги; вина остается на пару глотков, и она залпом осушает бутылку. Голова тяжелеет, кружится, но девушка все равно куда-то идет: ноги переставляются медленно, еле-еле, будто сами незряче ведут по какой-то кривой линии.              Сквозь шум волн и треск разбитого стекла слышно, как сильно заходится ее сердце, а вкус вина еще вертится на языке: от него воспоминания — те самые, что Анна так рьяно пытается в себе заглушить — оживают, становятся осязаемыми. Кажется, вот, протяни руку — и дотронешься.              До нежных рук, до мягких бедер…              До Лэйн.              Анна неосозанно облизывается, и от чего-то ей кажется, что в терпком алкоголе на ее губах начинает раскрываться неожиданно сладкая, химозно-персиковая нотка. Такая приятная и родная. Нужная Анне, как кислород.              Твою мать. Нет, нет, нет..              Она моргает быстро и много, трясет головой из стороны в сторону, закрывает лицо ладонями и стряхивает наваждение, как только может, но, — вот беда! — оно уже напрочь зацепилось за пьяное сознание и сетчатку в ледяных и до невозможного печальных глазах. Вездесущий контроль, перекрывающий в Анне все чувства, вдруг развинчивается, слабеет и пропадает, вежливо уступая место искренности и мечтательности: она вдруг думает, что было бы, встреться они с Лэйн при других обстоятельствах. Думает о том, что там — где-то в другой реальности — у них была бы совершенно другая жизнь и совершенно другие шансы на счастье.              Там отец был бы к ней добр, мама жива, Дмитрий никогда не пошел бы в армию, а они с Лэйн и правда с придыханием смотрели бы друг другу в глаза. Целовались бы каждый божий день, гладили бы друг друга по волосам и не боялись ничего. Делили бы одну постель, срывали друг у друга стоны с губ и пили бы эту чертову бутылку брюта вместе, одну на двоих. Морщились бы, причитали, что это не вино, а какая-то кислятина, но смеялись бы звонко и весело.              Лэйн писала бы для Анны каждый день записки — глупые, без особой смысловой нагрузки, но согревающие душу своей искренностью. Оставляла бы их на холодильнике под забавным магнитиком из совместного путешествия в Италию, а Анна в свою очередь хранила бы каждый вещественный кусочек их любви в коробке из-под обуви: фото, CD-диски, засушенные цветы, билеты в кино и на самолет. Они бы встречали друг друга с работы, пили бы кофе и клубничный чай в кофейне под окнами, фотографировались бы на старый полароид, который Дмитрий подарил Анне еще лет десять назад, и ходили бы гулять в парк с их собакой — маленькой лохматой дворняжкой, подобранной с улицы.              Они принимали бы каждую свою эмоцию, были бы смелы и, наверное, свободны.              А еще счастливы. Несомненно счастливы.              По крайней мере, Анне до одури этого хочется. Ей приятно думать, что они могут быть вместе, пускай и в другой вселенной.              Она думает и идет, думает и идет, и непонятно, куда ведут ее эти шаги. Ее шатает из стороны в сторону, голова кружится, а взгляд бесконтрольно бегает по окружению: по дряхлому полу, по дверям кают, по железным перилам, в которые она намертво вцепляется ладонями, и по бурлящей внизу воде.              Анне кажется, что где-то там, в этих волнах, облизывающих бока их судна, кроется вход в ту самую вселенную, где все хорошо. Где они с Лэйн вместе, а все родные и близкие рядом, здоровы и счастливы. И так хочется потянуться рукой за этой мерцающей мечтой, дотронуться пальцами до холодных волн, раствориться в соленой воде, как морская пена, а затем проснуться в уютной спальне в таких родных и теплых объятиях.              На глаза наворачиваются слезы. Вот оно, счастье. Так близко. Так желанно.              И Анна к нему тянется. Отпускает железо и переваливается через ограждение.              — Анна!              Ее одергивают назад за руку так резко, что очки почти что срываются в морскую пучину. Анна сжимается от чужого вскрика, не дышит, но, сфокусировав взгляд, сталкивается с тремя парами встревоженных глаз — Лестера, Ноа и Лэйн, вцепившейся в ее предплечья.              Они все смотрят до жути перепуганно, так, словно только что предотвратили огромную катастрофу, но Анна слишком пьяна, чтобы по-настоящему понять, что тут вообще происходит. Да ей и не хочется, потому что единственное, на что она сейчас обращает внимание — это Лэйн, которая, не спросив никакого разрешения, забив на всю неловкость, что произошла между ними до этого, притягивает ее к себе, в крепкие объятия.              — Дурочка. Что же ты делаешь?— шепчет Лэйн, приглаживая всклокоченные ветром волосы Анны, а она не может ничего сделать в ответ. Может лишь таять в ее руках, так ласково прижимающих к себе, так крепко, но вместе с этим и бережно сжимающих ее талию.              — Я же говорил, зря ты ее отпустил. — ворчит Ноа, ударяя Лестера в плечо.              Тот в ответ лишь шипит:              — Я откуда мог знать, что это произойдет?!              — Это было очевиднее некуда!              — Мало ли, что тебе очевидно…              — Замолчите! — подает голос Лэйн, чуть отстранившись. — Главное, мы успели, а то что…              Дальше Анна перестает запоминать, что происходит. Взгляд ее делается неосознанным, тело начинает бить холодной дрожью и ее плечи внезапно накрывает теплой курткой с запахом Лэйн.              В груди разливается неожиданное спокойствие.              По времени в себя она приходит где-то через полчаса. Она уже снова в своей каюте, укутана двумя одеялами, держит в руках кружку с крепким черным чаем и смотрит, как Лэйн сначала выпроваживает обеспокоенных Лестера с Ноа за порог, а потом порхает по всей комнате в поисках теплых вещей.              Она волнуется, двигается резко, рвано, рыщет глазами по всем ящикам и рюкзакам, и Анне так хочется ее успокоить, сказать, что не о чем волноваться, что она в полном порядке, но язык будто сам не поворачивается сказать еще одну гадкую ложь.              — Так… — Лэйн присаживается перед ней на корточки, кладет ладони на ее колени и спрашивает, заглядывая в чуть потерянные глаза. — Тебе что-то еще нужно? Еще чай или, не знаю, мне, может, разбудить Дмитрия, или..?              — Нет-нет! — вдруг протестует Анна; в ее зрачках читается испуг. — Не говори ему. У него и так проблем по горло.              Лэйн хмурится, смотрит с досадой.              — У тебя тоже.              — Не надо, Лэйн. Прошу. Просто… — она закусывает нижнюю губу, сжимает кружку чуть крепче. — Просто побудь со мной, хорошо?              В глазах Лэйн, словно от надежды, что-то начинает сверкать. Она кивает и безмолвно присаживается рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы ощутить близость чужого тепла.              Анна шмыгает носом, и, прежде чем отставить кружку в сторону, делает еще один большой глоток. Она все еще пьяна, хотя, наконец, ее начинает медленно отпускать. В голове, на удивление, по-приятному пусто и спокойно, лишь какое-то тонкое и сладковатое предвкушение тянет под сердцем.              Они молчат недолго, искоса поглядывая друг на друга, и Анна не может не думать о том, как же Лэйн прекрасна: ее волосы, уже высохшие и собранные в косу, милая родинка под глазом, чувственные и нежные губы… Все в ней волшебно, божественно — даже отсутствие чертовой складки, которую Анна опять пытается найти на ее брюках. Ей это уже даже кажется забавным.              Она чуть ли не протягивает руку вперед, будто решаясь соврать, надумать себе предлог дотронуться, а затем взгляд случайно цепляется за стену. Смотрит туда, где висит жалкое подобие на зеркало, все мутное в черной копоти — и Анне вмиг становится противно от собственного лица.              Она одергивает руку, виновато тупит взгляд о свои ладони. Шепчет едва слышно:              — Спасибо, что спасла меня, Лэйн.              Лэйн глядит на нее с недоумением. В чуть расширенных зрачках читается бесконечная грусть.              — Я могла не успеть, — говорит она, слегка отклоняя голову; тусклый свет освещает ее лицо, делает каким-то особенно мягким, светящимся.               У Анны сердце сжимается, а внутри, кажется, что-то с металлическим лязгом обрывается вниз.              Как же больно, твою мать.              — Я же… Я не хотела убивать себя. Правда не хотела.              Она чуть не выбросилась за борт. Чуть не лишила себя жизни. Опять доставила всем неудобства. Опять заставила всех волноваться.              Опять обуза.              Стыдно. До ужаса и боли в легких.              Я могла умереть. Могла оставить Диму, отряд, и ее… Дура, дура, дура!              — Знаю. Все хорошо.              Ответ такой короткий, но он нужен и так обезоруживающе ласков, что Анна больше не может сдерживаться: ее глаза щиплет от слез, щеки горят от текущей соли, и хочется выть во весь голос. Ощущение такое, будто все внутренности стали взрываться, заливая уши едкой кровью, словно кислотой, и чуть ли не оглушая.              Ей горько, ей плохо, ей страшно. Ужас тянет к ней лапы, почти топит в темноте своей пучины, и Анна громко и надрывно всхлипывает. Сжимается, по ощущениям — до размеров песчинки, опускает голову в свои ладони и вздрагивает плечами: влага собирается по краям очков, заливает стекла, и Анна уже совсем ничего не видит. Но Лэйн даже не нужно ничего говорить. В ту же секунду она привлекает ее к себе, сжимает в объятиях крепко, но с таким трепетом, что воздух напрочь выбивается из легких.              — Прости меня, пожалуйста. Прости меня, умоляю… — сквозь истерику причитает Анна.              — Все хорошо, — Лэйн аккуратно обхватывает лицо девушки ладонями, приподнимает, заставляя смотреть ей в глаза. — Аня, слышишь? Все хорошо. Ты жива. Я жива. Мы здесь. Все хорошо. Все хорошо…              Она повторяет это на ухо раз за разом, будто так ее слова станут реальны, и прижимает к своей груди, глубже кутая в одеяло — Анна дрожит всем телом. Лэйн укладывает ее на кровать и сама ложится сбоку, мягко поглаживая по волосам.              Все хорошо…              Все хорошо…              Все хорошо…              Два слова эхом раздаются в голове. То глухо, то протяжно, по несколько десятков раз, и Анна почти что в них верит: она давится горечью, страхом потерять Лэйн, потерять саму себя, но вопреки боли, запретам размером с небоскрёбы, которые она сама же и выстроила, она поднимает полный слез взгляд наверх и ищет поддержки в мерцающих серо-голубым радужках.              И находит.              Голова кружится от близости, жара и алкоголя в крови. Она смотрит то в глаза Лэйн, то на ее губы. Слышит, как громко бьется ее сердце. Не осознает, что почти не дышит.              Зрачки расширяются. Слюна во рту становится вязкой.              И Анна больше не может.              Она тянется вперед, за шею притягивает Лэйн к себе ближе и смазано впивается в ее губы. До невозможного отчаянно, будто на грани, она требовательно покрывает все ее лицо поцелуями, окрашивает их вкусом вина, слез и чего-то сладкого, что сама она никак не может распознать.              Сладость запретного, не иначе.              Лэйн отвечает с первой же секунды, с той же пылкостью и жаром, будто ждала этого тысячу лет, и Анна сдавленно полу-стонет ей в губы. Ощущает, как внутри становится горячо, и льнет всем телом. Приоткрывает губы, впускает внутрь чужой язык и сплетается с ним своим.               Поцелуй углубляется, смешиваясь с нередкими и острыми укусами, делается страстнее, а руки смелее: они проникают под одеяло, крепко, чуть ли не до красных отметин обхватывают тонкую талию, и притягивают — ближе, но все еще недостаточно. Хочется больше, горячее.              От чего-то Анне внезапно думается, что ей безумно плевать на то, какие тонкие в каютах стены: она хочет стонать под этими плавящими ласками и взамен хочет вырывать у Лэйн изо рта громкие вскрики удовольствия — чтобы так, как в другой реальности, где все хорошо, где они счастливы, пьют вместе вино и спят каждую ночь в одной постели. Будто она в самом деле упала в тот портал и на час-другой провалилась в соседнюю вселенную.              Возбуждение стремительно начинает стягиваться внизу живота, между ног становится почти преступно влажно. Анне душно и она в нетерпении откидывает все одеяла, которыми была укутана, на пол: прохлада комнаты приятно контрастирует с обжигающим дыханием на ее щеках и шее. Ее темные волосы все еще мокрые, пахнут дождем и холодом, но это не мешает Лэйн жадно зарываться в них носом, вдыхать этот по-странному притягательный аромат и сжимать тело Анны в своих руках еще сильнее, хотя, казалось бы, куда еще больше?              А она, кажется, сходит с ума. Особенно, когда холодные пальцы проникают под футболку, гладят спину и живот кругами, а сама Лэйн начинает вести языком влажную дорожку по тонкой шее, оттягивая ворот футболки все ниже и ниже. Анна закатывает от удовольствия глаза, подхватывает внешнюю сторону бедра Лэйн и сжимает, тихонько постанывая от укусов уже на своих ключицах. Она жмется, сминает губы, дышит сбито и рвано, а ладонями тоже лезет под одежду — самыми кончиками пальцев ведет замысловатый узор по лопаткам, вызывает мурашки вдоль хребта и как бы случайно поддевает застежку бюстгальтера, расстегивая его, но все еще не снимая.              Они почти ничего друг другу не говорят — боятся, что слова все испортят, спугнут этот трепетный и шаткий, как карточный домик, момент. Они лишь действуют, позволяют подавленным желаниям взять верх. И это, наверное, неплохо: пусть им будет хорошо хотя бы сейчас, хотя бы здесь, в этой крошечной каюте на шесть квадратных метров.              Анна в какой-то момент смелеет, теряет голову и нависает над Лэйн сверху; смотрит на ее румяное лицо, затуманенный взгляд, взъерошенные волосы и припухшие от поцелуев губы.              Думает, как же она все-таки очаровательна.              Как идеальная картина.              Как обложка журнала.              Как античная статуя.              Божественно красива. Убийственно. Невозможно.              Сердце Анны замирает на секунду. Она теряется, не может оторвать взгляда, но когда Лэйн тянет руки к ее лицу и снимает очки, аккуратно укладывая их на полку, требуется лишь одна слабая возбужденная улыбка, чтобы по телу Анны растеклась волна мурашек.              — Иди ко мне, — совсем тихо произносит Лэйн, оглаживая большими пальцами алеющие щеки Анны.              И мир тут же сокращается, мутнеет, хотя, вероятно, так это лишь для Анны. Воздух становится наэлектризованным, почти что осязаемым, и девушки снова беспамятно подаются навстречу друг другу. Не переставая зацеловывать губы, Анна садится на бедра Лэйн, охватывает ее шею, заставляя приподняться на локтях, и немного сжимает — из ее груди едва ли раздаются приглушенные стоны, однако, Анне кажется, что она готова слушать их вечность. Она постепенно смещает свои горячие ладони с шеи ниже на аккуратные полушария груди, ощутимо обхватывает их через ткань, а затем тянется к краю футболки, тут же стягивая ее и отбрасывая куда-то на пол вместе с уже растегнутым бюстгальтером.              Кровать жалобно скрипит, когда Анна приподнимается, слегка разводя Лэйн ноги и ставя между ними свое колено. Она наконец видит ее нагой, причем и телом, и душой; Лэйн открыта, предельно искренна, уязвима и беззащитна перед Анной, и это возбуждает не на шутку, все сильнее стягивая низ живота. Тяжелое дыхание опаляет ключицы, прокатывается жаром ниже, а затем накрывает нежную кожу у ореол: влажный язык Анны кругом очерчивает сосок на одной груди, а на другой похожими движениями девушка давит большим пальцем, и будто дразнясь, чуть оттягивает кожу.              Лэйн почти до крови кусает себе губы. Сдерживается, чтобы не застонать во весь голос.              Анне это не нравится.              Она возвращается к губам, целует, не переставая рукой сжимать грудь, и одновременно подтягивает колено выше, вплотную — настолько, что чувствует жар между ног Лэйн даже через одежду. Пальцы следом ведут касание от груди по слегка выпирающим ребрам, цепляют талию, спускаются на упругие бедра, и в ответ тишину наконец разрезает протяжный вздох; Лэйн жмется, неосознанно трется промежностью о колено, забирается Анне под кофту. Холодом ладоней опаляет талию, гладит, давит на поясницу…              Твою мать…              У Анны перехватывает дыхание: от вкуса ее губ, запаха мыла на коже, ледяных пальцев, стягивающих водолазку вместе с топом под ней, и царапающих разгоряченную кожу на предплечьях. От языка, вырисовывающего линии меж родинок в ложбинке, от розовеющих, будто бутоны, засосов на собственной груди, от легкого покалывания по всему телу. Ей жарко и душно, даже несмотря на то, что в комнате довольно прохладно, а еще до ужаса хочется пить, но жажду Анны, кажется, утолить может только Лэйн.               Пальцы путаются в застежке ее брюк, соскальзывают с пуговицы, и Анна по-русски матерится себе под нос. Лэйн от этого на выдохе чуть слышно смеется, и эта сексуальная до невозможного смесь стона и смеха запускает по спине крошечные молнии.              Движения становятся нетерпеливыми, резкими, и пуговица на поясе чуть ли не отскакивает куда-то к потолку, когда Анна тянет брюки вниз сразу вместе с бельем. Она снова ложится рядом, сбоку от Лэйн, целует ее на этот раз нежно, почти без языка, но при этом пальцами ведет вниз по животу, заставляя девушку задыхаться, предвкушать, хотеть большего.              — Анна…              Имя перетекает в стон, когда прикосновение доходит до внутренней поверхности бедра. Мгновение, по ощущениям вытягивающееся до вечности, — и пальцы дотрагиваются до самой возбужденной точки: сначала робко, почти без нажима, будто в неком страхе причинить боль, потом — секунда за секундой смелея, проводя ниже и собирая влагу. Кругами пальцы жмут на клитор, и Анна не может удержаться, чтобы в восхищении не посмотреть на Лэйн: глаза девушки прикрыты, ресницы дрожат, и губы жадно хватают воздух. Грудь ее покачивается, вздымается, а стоны становятся все громче, откровеннее, развязнее — все, как Анна и мечтала.              Боже. От одного только этого вида промеж ног у нее самой становится до жути мокро: Анне кажется, что она или бредит, или проваливается в самый пошлый, — но от этого не менее желанный, — эротический сон в своей жизни.              И пусть. К черту все. Я хочу этого.              Мысль становится мантрой, зацикливается в голове, и раздавливает напрочь все те жалкие остатки контроля, что все еще сдерживали Анну стеснением, ненавистью, страхом и болью.              Может… может, она готова принять себя?               От какого-то внутреннего воодушевления она порывисто целует Лэйн в шею и медленно входит в нее сначала одним пальцем, а затем и вторым. Размеренные, плавные толчки вскоре становятся глубже, быстрее, и безбожные хлюпающие звуки наполняют комнату, поднимая возбуждение на какой-то новый, еще более дикий уровень. От каждого нового движения дыхание Лэйн сбивается, а сама она все мечется по простыням и подушке, не находит места, отчаянно выгибаясь навстречу движениям Анны.              В какой-то момент мышцы вокруг пальцев начинают сокращаться сильнее; внутри Лэйн становится так узко, что ее ноги потряхивает, а все ощущения собираются внизу живота, в конце концов разрываясь наслаждением. По всему телу бежит сладкая судорога, и Анна придерживает Лэйн за плечи, слушая ее шумное дыхание вперемешку с вымученными стонами.              Кажется, что им обеим нужна передышка, но Лэйн не выдерживает и минуты после своего оргазма — тут же тянется за новым поцелуем, бесцеремонно толкая язык вперед. Она прогибается в пояснице, льнет всем телом и начинает медленно стекать вниз, к ногам Анны, которая от неожиданности буквально застывает, боясь пошевелиться.              Лэйн смотрит на нее неотрывно, взгляд тяжелый, темный, а руки такие нежные, так бережно тянущие прикосновения по талии, бокам и ягодицам, что Анна забывает, как дышать. Задыхается, когда чувствует поцелуи ниже пупка, все спускающиеся дальше и дальше.              Ладони, медленно разводящие колени Анны в стороны. Сердце, рвущее грудную клетку. Влажные губы на бедрах. И искрящийся взгляд — такой, черт возьми, пронизывающий, видящий прямо насквозь.              Первый порыв — прикрыться, уйти от этих испытывающих глаз. Однако, сдержаться, наверное, не было ни единого шанса: Анну почти лихорадит, ей хочется почувствовать, хочется отдаться, хочется, чтобы все это было правдой — вечной и нерушимой.              Оказавшись между ее ног, Лэйн замирает на мгновение, постепенно поднимая взгляд по мягким бедрам, талии, красивой груди и ключицам. Смотрит снизу вверх, чуть прикусив нижнюю губу, и будто спрашивая разрешения, игриво приподнимает подбородок, трется им о внутреннюю сторону бедра. От легкого движения волосы мелкими прядями падают ей на лоб, покрытый испариной, и Анна дрожащей рукой убирает их, придерживает на затылке. Не жмет, не давит, просто удерживает, умирая внутри от предвкушения и такой необычайно приятной, сладкой, растекающейся под кожей нежности.              Анна прикрывает глаза, и, наслаждаясь мигом, пытается запомнить все ощущения до малейшей детали: до каждого вздоха, укуса, до каждой пылинки, летающей в воздухе.              — Аня?              В ушах шумит кровь. Напряжение набатом бьется о виски, и она еле-еле слышит, что ее зовут.              Отвечает, даже не открывая глаз, будто в каком-то трансе:              — М?              — Как же… ты невероятно красивая.               Кажется, будто фраза сказана невпопад, но воздух из легких от нее все равно выбит напрочь. Хочется возразить, сказать, что это неправда, но, распахнув глаза, и не увидя в зрачках Лэйн ни единого намека на обман, Анна сводит брови на переносице, кивает легко и гладит девушку свободной рукой по розовым щекам — благодарно, чутко, со всей лаской, что только хранилась у нее под ребрами. Она топит свою ненависть в наслаждении, знает, правда, что она вернется, всплывет на поверхность и снова заставит действовать вопреки своим искренним желаниям, но…              Не сейчас. Не здесь. Не с ней.              — Пожалуйста, — шепчет Анна, будто молясь Лэйн, прямо как иконе. — Пожалуйста…              В ответ губы напротив изгибаются в по-довольному хитрой, зубастой улыбке. Голос бархатный, низкий, с чуть слышимой хрипотцой:              — Как пожелаешь.               Обжигающее дыхание быстро проходится по лобку, а затем язык одним широким движением накрывает влажные складки, слизывая обильную от сильного возбуждения смазку. Лэйн припадает губами, мягко втягивает в рот клитор, жмет одной рукой на живот, а другой — обнимает правое бедро Анны.              — Блять… — выдыхает она, откидываясь на подушки и выгибаясь дугой. Тело становится мягким, податливым; оно тянется за лаской, и Лэйн ухмыляется, лишь сильнее, почти до красных отметин, сжимая кожу и не отстраняясь ни на миллиметр.              Громкие стоны со свистящим придыханием сопровождают каждое движение языка: то вверх по половым губам, то вниз, то по кругу, то слегка проникая внутрь. Анна очаровательно хмурится от наслаждения, гладит Лэйн по волосам, иногда слегка оттягивая их у корней, и шумно втягивает через зубы воздух, когда к уже и без того приводящим в исступление ласкам подключаются два пальца, то размеренно скользящие, то сгибающиеся и задевающие чувствительную точку внутри.              Темп набирается постепенно, с каждой минутой увеличивается, приближая эйфорию и заставляя Анну балансировать прямо на грани. Кажется, будто бы воздух накаляется, обжигает слизистую и губы. По подбородку Лэйн со слюной стекает смазка, пульсация в животе усиливается, и тело Анны пробивает крупной дрожью: громко вскрикнув, она зажимает голову Лэйн между ног, а та, будто издеваясь, продолжает в том же темпе толкаться пальцами. Анна хнычет, — жалобно, но, тем не менее, наслаждаясь этой тягучей пыткой, — закатывает глаза, изворачивается, пытается вырваться, но не может. Да и не хочет, чего таить.              Обессиленные, вскоре они лежат вдвоем на этой до ужаса узкой, — Анна до сих пор не понимает, как они вообще на ней поместились, — кровати, соприкасаются локтями и пытаются прийти в себя — не только физически, но и морально, хотя, откровенно говоря, мозг для этого не работает совсем. Эйфория расслабляет, разнеживает мысли, делает Анну неповоротливой, закостенелой.              Думать не хочется, но, к сожалению, приходится.              Она чувствует все и сразу: и счастье, — легкое, уже забытое и непривычно согревающее, — и терпкий ужас, и дрожащее волнение, и чертов страх, который, кажется, теперь въедается в кожу с новой силой и остается на зубах скрипучим осадком. Ощущения мешаются между собой, превращаются в какую-то липкую кашу, не дающую нормально вздохнуть и успокоиться.              Ей хорошо, потому что она с Лэйн.              Ей страшно по этой же причине.              И вины Лэйн в этом страхе нет никакой.              Анна прокручивает в голове их поцелуи с привкусом вина и слез, вспоминает касания по своей шее и талии, еще теплеющие по всему телу, и в животе от этого цветами расцветают чувства, которые игнорировать, загонять куда-то на задворки сознания уже просто невозможно. Тут уж только принимать решение, но от этого легче не становится.              Либо вместе, либо по одному.              Дыхание тяжелеет, к горлу подкатывает паника.              Что же я наделала?              Анна тяжело сглатывает и медленно садится на кровати. Знает, что Лэйн смотрит на нее, чувствует, как она прожигает дыру в ее виске, но встретиться с ее взглядом боится, ведь если увидит в ее глазах боль или грусть, то сама сломается. Она чувствует к ней так много, но не может себе в этом признаться: даже сейчас, когда все очевиднее некуда, она хочет сбежать прочь, хочет отгородиться от Лэйн, уйти, сделать вид, что ничего не было, хотя это уже в принципе невозможно.              Анна чувствует себя идиоткой. Ей нельзя было терять контроль, нельзя было идти на поводу у чувств, потому что все всегда происходит из-за нее: люди страдают из-за нее, калечатся, умирают… Нельзя, нельзя, нельзя!              Анна не хочет такой участи. Только не для нее.              — Скажи что-нибудь, — тихо подает голос Лэйн.              Анна не отвечает. Встает, будто даже не дыша, и медленно начинает собирать свои вещи. Надевает очки, поднимает с пола водолазку.              — Анна, пожалуйста.              И снова — ни слова в ответ. Лишь отдаленный плеск воды за дверью и шум от надевания одежды нарушают гробовую тишину в каюте.              — Твою мать, Анна!              Лэйн вскакивает с кровати, тянет за руку и грубо поворачивает к себе. Она все еще обнажена, кожа покрыта мурашками, а лицо искажает гримаса злости и обиды вперемешку с какой-то глубокой, въевшейся будто ржавчина печалью.              — Дай угадаю, хочешь сказать, что это все ошибка? — Лэйн язвит, плюется ядом, а Анне думается, что, наверное, так лучше.              Она вздыхает, произнося одними лишь губами:              — Да. Ошибка.              Лэйн ядовито улыбается, заходится истерическим смехом.              — Вот же… черт, а я-то думала… — в уголках глаз предательски собирается влага, и Лэйн на шаг отшатывается назад, и это крошечное расстояние ощущается целым километром. — То есть для тебя это все не имеет значения. А… почему?              Анна набирается храбрости, поднимает глаза. Она смотрит вперед, прямо в лицо Лэйн и так хочет закричать: потому что я трусливая, ничтожная, я не хочу чтобы ты пострадала. Потому что я проблема, я обуза. Потому что я ненавижу себя больше, чем люблю тебя, и это меня убивает. Ты недостойна такого отношения. Я недостойна тебя.              Но она молчит. Молчит о том, что травмирована, о том, что натворила ошибок. О том, что ни один поцелуй и ни один секс, какой бы он прекрасный ни был и как бы ни было хорошо после, не заглушит пустоту, что оставляет в ней ненависть и неприятие самой себя. Молчит о том, что злость, внутренняя агрессия и вездесущий страх делают из нее безвольную куклу, не живую и не мертвую одновременно.              — Ответь мне только, — продолжает Лэйн, натягивая на себя футболку; во взгляде сквозят разочарование и горечь,— зачем? Зачем тогда ты меня приковала к себе еще сильнее? Я же… я могла держать дистанцию, а ты… Твою мать.              — Я не хотела.              — Но сделала.              Анне хочется снова расплакаться, но она лишь поджимает губы и старается держать лицо безэмоциональным. Краем глаза она видит собственное отражение в зеркале: волосы взлохмачены, взгляд стеклянный, испуганный, а щеки, еще помнящие чужие поцелуи, пунцовые…              Ей становится противно от себя. Она не хочет причинять боль, не хочет отпускать Лэйн, но весь ее разум противится, упирается, верещит.              Она переводит взгляд на уже одевшуюся Лэйн, и осознает, что завидует ей до ужаса — она честна с собой, имеет смелость признаться себе в важном, признать свои собственные чувства. Не боится, не дрожит в страхе.              Смелая.              — С утра я перееду к Анхее. Не хочу тебя видеть. — выплевывает Лэйн ледяным тоном. Она накидывает на себя куртку, хватает со стола Книгу Апокалипсиса со своими заметками и выходит на палубу.       Когда дверь с грохотом закрывается, Анна остается совсем одна. Ей внезапно думается, что будь она такой же сильной, как и Лэйн, то им ничего не могло бы помешать. Ничего бы не встало на пути их общего счастья. Все было бы так, как она мечтала, как в параллельной Вселенной, открывшейся в волнах.       Может быть, и стоило тогда прыгнуть.       Так или иначе, Анна ведь не смелая, а умная девочка.       Она знает свое место. И оно — в одиночестве.                                          

***