Искусство в одном миге или всё же в бесконечности?

      Впервые что-то странное с могилой Сугуру он заметил спустя месяц после похорон. Проклятая энергия, обычно чувствовавшаяся в местах захоронения магов ещё ближайшие несколько лет, слишком быстро истончилась подобно струне из шёлка и слилась с дыханием окружающей природы.       Годжо понимал, что что-то определённо не так. Годжо понимал, что нужно вскрыть проверить могилу. Но Годжо боялся узнать ответ, каким бы он ни оказался. Восстал ли Гето из ада, или всё ещё лежал там, оба варианта причиняли ему равную боль.       Ещё через месяц Годжо почудился его запах. Всего на долю секунды оцепенение вспышкой опалило всё его естественно, заставив замереть посреди людной улицы и, сконфуженно хмурясь, вглядываться в ближайшее окружение.       Смешки проходящих мимо немагов звучали на периферии, эхом отдаясь внутри черепной коробки и подавляя чувство осознанности. Он начал думать, что попросту сходит с ума.       На следующий месяц Годжо краем глаза заметил знакомый силуэт и, не выдержав, погнался за тусклым фантомом последней надежды, томившейся в самых глубоких пучинах его души. Ожидаемо, он никого не догнал. Однако окончательно уверился в том, что не всё в порядке с его головой.       Немногим позже он начал чувствовать на спине его взгляд. Внимательный, цепкий, взволнованный. Ожидающий, когда Годжо обернётся и признает своё поражение, признает, что чувствует, видит и слышит то, чего нет, признает, что скучает и не может жить без него.       Он этого долго не выдержит. Он уже не то что не понимает, что это галлюцинации, он уже не понимает, не галлюцинация ли он сам. Его жизнь, мир вокруг, друзья и коллеги. Где заканчивается реальность?       Чьи прикосновения горят на его коже по утрам?       Чей шёпот слышится у затылка и требует всё бросить?       Чьё невидимое присутствие преследует его и днём, и ночью?       Он правда сошёл ума. Он глазами ищет его в толпе. Он принюхивается ко всякому запаху, следит за каждой тенью. Отслеживает шаги, взгляды, дыхание, шёпот, улыбки, движения и даже эмоции на каждом мимо проходящем лице, сжигая свой мозг до углей, ещё больше ухудшая ситуацию.       Годжо в отчаянии. Он хочет его увидеть, услышать, потрогать, почувствовать. Он устал последние десять лет разрывать себя между любовью и долгом, устал чувствовать, что что-то делает не так, устал улыбаться, когда на душе расцветает уродливый гнойник, изрыгивающий кислотную желчь подавленных желаний.       Тело ломит от тоски, сердце крошится от боли, сознание пылает призрачными видениями и его образом, зовущии за собой. Вперёд, к нему, в объятия, тёплые, мягкие, близкие, далёкие, холодные, равнодушные, упрекающие, убитые его же руками.       Хватит.       Прекрати.       Пожалуйста.       Хватит!       Годжо кричит, схватившись руками за звенящую голову, разрываемую памятью и мыслями, собственными поступками, невысказанной обидой, последние слова Сугуру крутятся в ней без остановки, упрёком кричат на него, накладываются друг на друга, резонируют, разрывают на части. Его запах окутывает, душит, топит в себе, его касания путешествуют по коже с мурашками, высоковольтным током обжигают и тут же кусают холодом азота.       Он больше не может. Не выдержит.       Пожалуйста!       Хоть кто-нибудь!       Пусть это закончится!       Он сдаётся, когда слышит своё имя, мягкое, нежное, перекатывающееся на языке подобно самой сладкой в мире конфете. Только один единственный человек произносил его так.       Полностью сломанный и отчаянный, Годжо поднимает красные, мокрые глаза и расфокусированным вглядом пытается уловить родной образ до того, как галлюцинация рассыпется. Но Сугуру не исчезает, а становится только чётче, подходит ближе, касается его щеки, оглаживает большим пальцем, ласкает, как в старые-добрые. Как будто бы он – настоящий, реальный.       У Годжо горячка, он бредит, он точно спятил, и он ластится, плачет позорно и некрасиво, размазывая слюни и сопли по рубашке гостя, обессиленно падает ему в руки, умоляет не уходить, не бросать его, выпрашивает прощения и шанса исправиться.       Гето щурится, в глазах отчётливо читается извращённое удовольствие от страданий Сатору, что готов ещё сильнее унижаться и падать, только бы его успокоили, поцеловали, раздели, вжали в матрас, до синяков сжали горло и до крови искусали плечи, бёдра, ключицы и торс, вытрахали из него всю боль и все мысли, сделав ватной и послушной игрушкой в знающих его тело руках.       Ему уже всё равно, что происходит вне стен его квартиры, всё равно, ищут ли его, нужно ли работать или защищать кого-то, нужно ли сражаться.       Всё, что ему нужно, это оскал Сугуру, ладонь в волосах, тянущая и вырывающая целые локоны с корнем, бьющий его по носу кулак, гематомы на теле и следы от глубоких укусов, боль в пояснице, кровь во рту и слёзы в глазах.       Он, должно быть, сошёл с ума, раз без просьб и убеждений отправился за ним, добровольно надев на себя ошейник с поводком и став послушным пёсиком, безоговорочно выполняющим любой приказ.       Он точно сошёл с ума, раз не понимает, спит ли, бредит на яву или творит всё это воочию.