Я боюсь, моя любовь слегка больна

Предательство.

Эта боль, которая съедает тебя изнутри.

Она может либо сломать тебя, либо сделать намного сильнее.

— Мой принц, — грудной голос Алис бархатом лег на кожу Эймонда. — Я вижу неизбежное в тучах, в горном пруду на закате и в костре, который мы развели, чтобы приготовить ужин, — она посмотрела на него, словно вглядывалась в зияющую дыру, которая находилась у Эймонда в груди вместо сердца. — Ты не переживешь битву с Деймоном. Эймонд резко сжал кулаки. Ему были ненавистны как эти слова, так и заключенная в них правда — Алис слишком многое было известно, чтобы высказывать предположения, а не непреложную истину. — Я могу тебе помочь, — предложила она, и ее волосы рассыпались по спине черными змеями. — Ты не выиграешь битву с Деймоном, но можешь начать этот долгий путь заново. Алис подошла к нему — она пахла удушливым дымом костра, орехами и травяным отваром — темные, манящие глаза хранили в себе осколки дождливого, пасмурного неба. — В чем подвох? У всего была цена — и у колдовства тоже. Алис улыбнулась — хитрая лисица, спрятавшаяся в совином обличье, — и коснулась тонкими пальцами его скул, будто хотела сгладить все острые грани. — Ты отправишься назад, мой принц, — повторила свои слова Алис. — Но тебе придется забрать с собой того, кого ты никак не можешь отпустить. Небо наливалось кровью, когда Деймон перескочил со своего дракона на Вхагар и вонзил меч в его глаз. Боль пронзила лицо огненной вспышкой, кипящие воды Божьего Ока хлынули в рот и нос, сминая своим бурным потоком будто бы бумажные кости — мир выкрасился в кроваво-алый. А потом Эймонд открыл глаза. Сердце гулко билось в грудной клетке, кровь шумела в ушах, горло кипело, как отравленная драконьей кровью вода. Эймонд судорожно дышал и кашлял, не пытаясь унять напряженную дрожь. Он все еще видел Деймона, чувствовал острую боль в затылке и ненавистное бессилие. Эймонд потянулся дрожащими руками к лицу, чтобы удостовериться, что не было ни валирийской стали, ни ран. Пальцы коснулись подбородка, губ, щек, добрались до глаз… Глаз. Эймонд соскочил с кровати, подбежал к зеркалу, стоящему в углу комнаты, и жадно посмотрел на себя в ночном полумраке — совсем юного, со светлыми кучерявыми волосами, веснушками на носу и наивными глазами. Алис действительно вернула его назад. Теперь все можно было изменить — не погибнуть бесславно, похоронив себя в кипящих водах, избавиться от Деймона и ненавистных племянников, выиграть в войне без усилий. На лице Эймонда медленно расцвела улыбка. Он строил планы всю оставшуюся ночь, даже не пытаясь уснуть — взбудораженный разум отказывался падать в объятия сладкой дремы. Темнота скрывала его мысли, полные бурлящего предвкушения: вновь заявить права на Вхагар, опять тренировать день и ночь свои тело и ум, быть сильным, умелым, умным, лучше Эйгона… Что делать с Эйгоном, Эймонд так и не решил. Он презирал старшего брата за его неуместные шутки, праздность, неуважение традициям… Список был огромным и, казалось, не видел конца. В той жизни Эймонд сжег Эйгона, когда выпал подходящий случай, а потом брат исчез, отдав столицу старшей сестрице. В этой жизни… Может, Эймонд отпустит его, когда Эйгон униженно его об этом попросит — пусть брат затеряется в Вольных городах или уплывет в Дорн, Эймонду было плевать. Алис подарила ему шанс начать все заново — и Эймонд собирался им воспользоваться. На завтраке все было так, как Эймонд помнил — натянутая нитями самообмана идиллия, бесполезная попытка притвориться, что они были настоящей любящей семьей. Хелейна ни на кого не обращала внимание, погрязнув в своих мыслях, матушка привычно тревожилась и блестела напряженностью, но смотрела на Эймонда ласково и без страха в больших карих глазах. Он скучал по этому. Эйгон пожирал его своим взглядом — он выглядел юным с длинной копной светлых волос. В это время Эйгон еще посещал совместные приемы пищи и не пытался сбежать в Блошиный конец. В это время Эймонд еще верил, что они могут стать настоящими братьями. Больше нет. Эймонд первым выскользнул из стола. До тренировки еще было время, но он хотел зайти в библиотеку, уточнить… Эйгон догнал его в коридоре и пошел вровень. Он был одет в украшенную вышивкой зеленую тунику, а светлые длинные локоны заправил за уши. — Эймонд, — протянул его имя своим еще не сломавшимся голосом Эйгон. Эймонд промолчал, продолжил идти вперед, мысленно раздражаясь от коротких ног молодого тела. Он понимал, что ведет себя не как тот юный Эймонд — в детстве он тянулся за старшим братом, как цветы жадно тянутся к солнцу после грозы. — Эймонд, — не обратил внимание на его демонстративное молчание Эйгон. — Эймонд, Эймонд, Эйм… — Чего тебе? — пробурчал Эймонд, останавливаясь и поворачиваясь корпусом в его сторону. Эйгон изучающе посмотрел на него — золотая полоска света очертила его лицо на неровные половины — прежде чем наигранно улыбнуться и спросить с фальшивой беззаботностью в голосе: — Хотел предложить вместе полетать до тренировки, — Эйгон наклонил голову вбок, отчего золотая полоска поползла по бледной коже, оставляя за собой след из золотой пыли. — Я на Солнечном Огне, ты на своей старухе. — Вхагар не старуха! — негодующе прошипел Эймонд. Как же достал Эйгон так ее называть! Вхагар была величественной и древней, но никак не старой! Лицо Эйгона мгновенно изменилось — в глазах вспыхнули красные огни, на губах расползлась победная усмешка — и Эймонд осекся. У него еще не было Вхагар. Откуда Эйгону тогда знать?.. — Алис, — пораженно прошептал Эймонд, вспомнив, что она сказала, прежде чем совершить свое колдовство. Но тебе придется забрать с собой того, кого ты никак не можешь отпустить. Так этим человеком был Эйгон? — Алис? — обманчиво спокойным голосом переспросил Эйгон. — Ведьма. Она сказала, что вернет меня назад, но со мной вернется еще один человек, и я не могу выбрать, кто… Эйгон не дослушал, толкнул его к стене, крепко держал руками за плечи, не давая вырваться — сейчас он был выше и сильнее — злоба вырезалась на его лице глубокими тенями, обида сочилась с бледно-розовых губ густой тьмой. — Ты сжег меня, — выплюнул он. Эймонд не пытался вырваться — как ненавистно ему было чувствовать себя таким беспомощным! — не пытался и отрицать. — Да. — И что? — спросил Эйгон с подступающей в голосе истерикой. — Ты даже не будешь отрицать? Оправдываться? — Зачем мне это делать? — из рта Эймонда лилась бурлящая темнота. — Ты получил то, что заслуживал! — Заслуживал? — переспросил Эйгон. Его глаза начали блестеть. — За что? — За шутки… — За ту шутку в борделе? — сухо фыркнул Эйгон. — Это тебе надо задуматься, Эймонд, почему ты, начиная с Вхагар, выбираешь одних старух. Опять к той старой шлюхе вернешься? Совет вам да люб… — Замолчи! — начал извиваться Эймонд, зная, что это бессмысленно. Он думал закричать, чтобы привлечь внимание, освободиться и уйти, начать вновь дышать полной грудью. Все рушилось — построенные за ночь планы превращались в обломки, мысли становились горелыми ветками и рассыпались пеплом. Эйгон заткнул ему рот ладонью. Его глаза хранили в себе черные осколки пережитого. — Я доверял тебе, — признался Эйгон, и на его лице гравировалось что-то, так до боли напоминающее ненависть и одновременно ею же не являющееся, что Эймонду стало почти дурно. — Но твое сердце оказалось чернее, чем я думал! Эймонд укусил его за ладонь. Эйгон отшатнулся и сдавленно ругнулся. Это дало Эймонду время выскользнуть из его хватки. Эйгон посмотрел на него — с досадой, разочарованием и болью — прогорклая копоть портила лиловый цвет глаз. Сердце гулко билось в горле, пылинки танцевали в лучах света, блестели золотом вывешенные в коридоре гобелены. Нужно было что-то сказать, что-то ответить — болезненное, обидное, полное яда и возмездия. Эймонд молчал. Язык отказывался двигаться, бессмысленные слова не складывались в предложения. Так что Эймонд трусливо сбежал. Они не разговаривали и избегали друг друга, на совместных приемах пищи делали вид, что незнакомы. Эймонд злился — он никогда не думал, что колдовство Алис может скрывать в себе такой подвох. Но тебе придется забрать с собой того, кого ты никак не можешь отпустить. Смешно! Эйгон никогда не был таким человеком. Эймонд с легкостью его отпустил, забыл и двинулся дальше — выкинул в яркое пламя сломанную им же игрушку. Мама это заметила — сложно было не заметить повисшее прогорклым дымом напряжение между ее сыновьями. Эйгон начал избегать и ее общества, отвечать рубленными фразами и прятаться в тенях. Мама заламывала руки, смотрела ему вслед взглядом попавшего в капкан олененка, и Эймонду было ее почти жаль. Почти — потому что часть него не могла ее простить. Предательство могильными червями пожирало тело, каждая мышца болезненно кровоточила в напоминание о нанесенных шрамах. Мама предала его, но мама однажды его любила, защищала, и… Эймонд смотрел на нее — потерянную, обреченную на вечное одиночество, похожую на разорванные лоскуты прежде прекрасного полотна, — и хотел совсем по-детски глупо положить голову на ее худые коленки. Дрифтмарк оказался именно таким, каким Эймонд его запомнил — золотистый песок и темное, шумное море. Воздух был напоен запахом соли, крики чаек эхом раздавались в ушах. Где-то там, среди песка и камней, его ждала Вхагар. Эймонд вновь заявит на нее права и сойдется с чудовищем, своим самым близким другом — он сплелся с Вхагар так крепко, как ни с кем другим, он разделил с ней смерть. Эйгон — он уже обстриг свои длинные космы — нарочито не обращал на него внимание, смотрел на серое небо и о чем-то разговаривал с рассеянной Хелейной. Эйгон был трезв и хмур, по-зимнему холоден и горек. Эймонд следил за ним, пока не услышал рев Вхагар. Он знал, что должен был сделать — повторить во второй раз свой безрассудный поступок будет несложно. Эймонд крался под покровом ночи, оставляя следы на песке. Ночной ветер жалил кожу. Громкий стук сердца отдавался в висках. Пальцы подрагивали от волнительного предвкушения, шум шагов заглушали волны. Впереди показалось огромное чудовище, похожее на необъятную, покрывающую весь пляж тень — чудовище, которое опять могло принадлежать ему. Решающий момент. Эймонд поднял руку и приготовился говорить на валирийском — на него смотрели поблескивающие в темноте гранитные глаза. Воздух тускло замерцал от жара. Чудовище раскрыло свою огромную пасть, но так и не выдохнуло губительное пламя — вместо этого оно встретило его, как старого друга. Полет на Вхагар казался возвращением домой — и впервые за долгое время Эймонд чувствовал текущую по венам радость и льющийся через ребра морской пеной восторг. Улыбка сама по себе расцвела на лице, искренний смех срывался с губ краткими вспышками. Эймонд неловко слез со спины приземлившейся Вхагар — ноги дрожали с непривычки — и услышал ненавистные голоса. Победная улыбка все еще цвела на его лице ярким плющом, но Эймонд знал, что несправедливость повторится. Племянники, кинжал, боль. Эймонд почувствовал отчаяние — темное и глубокое, подобно чувствам чудовища, которое сейчас внутри его тела разжигало древнюю, как сам мир, ярость, — и ему захотелось расплакаться, будто он был неразумным ребенком. Значит, глаз придется отдать, как бы Эймонд не хотел это делать. Все повторится, будет тянуться проклятым веретеном, сочиться брусничной кровью по лицу. Неизбежность. Неотвратимость. Несправедливость. Ненависть стянула грудь узлом — дышать стало практически невозможно. Сталь кинжала ловила блики в жидком полумраке. — Да-да, сир Коль, я видел, как они сюда шли, и я сам себя спросил: зачем? Это же опасно! Мои племянники и в незнакомом месте, — послышался до раздражения знакомый голос и звон металлических доспехов. Все обернулись на шум. Из темного поворота вышли Эйгон и сир Кристон. Рыцарь мгновенно насторожился, увидев их — Эймонд быстро бросил камень в песок, Люк кинжал спрятать не успел. — Что тут происходит? — грозно спросил сир Кристон, сдвинув густые брови к переносице. Король недолго сердился — он устал и хотел лечь спать, а не обсуждать ссору детей. Отец сделал вид, что не заметил, что Эймонд забрал по праву Вхагар — а не украл, как думали маленькие глупые девочки, — даже не поздравил, совсем как в прошлый раз. Отца больше интересовала мечта, где все они жили в лживом и хрупком, как стеклянная паутина, мире, похожем на купол, который однажды потрескается ломкими линиями и усеет пол осколками. Эймонд почти не слушал короля — он смотрел на мир двумя глазами, не выдержал и потянулся руками к своему лицу. Происходящее казалось ему нереальным, похожим на луну посреди бирюзового неба, но Эймонд чувствовал внутри себя Вхагар — колючую, яростную, вечно уставшую — и не чувствовал боли от потери глаза. — Зачем ты это сделал? — спросил Эймонд, когда король их отпустил, а мама закончила напрасно тревожиться и нервно заламывать руки. Он все еще плохо справлялся со своими эмоциями — они рвались из его грудной клетки желающими свободы птицами, хлопали крыльями и теряли пестрые перья. — Захотелось, — пожал плечами Эйгон. Он выглядел спокойным, но следующие слова произнес с едким скрежетом в голосе. — Хоть за это ты не будешь меня винить. Эймонд согласно хмыкнул. «Ты мог позволить им забрать мой глаз», — подумал он. Эймонд поступил бы так на его месте. «Ты мог не допустить меня до Вхагар», — мысленно рассуждал он, зная, что не скажет это вслух — произнесенные слова стали бы сладкой приманкой для болтливого Эйгона. Эймонд не знал, чего он хотел больше — никогда с ним не разговаривать или говорить все время и ненавидеть каждое сказанное братом слово. Эймонд развернулся, собрался уйти — ветер по-зимнему холодно коснулся его лопаток. Откуда же ему взяться в закрытом каменными стенами коридоре? Откуда же взялась эта неловкая благодарность, похожая на стежки, неспособные закрыть вечно кровоточащие раны внутри Эймонда? — Эймонд, — тихо произнес его имя Эйгон, но Эймонд не обернулся. Боялся обернуться и увидеть его лицо. — Я пригласил тебя в Совет, не гневался за убийство Люка, верил тебе… разве этого было недостаточно? По ребрам плясали раскаленные сапоги. Горло жгло, как от крепкого алкоголя. Эймонд не знал, каких чувств в нем было больше, знал только, что ненависти внутри него всегда было много, и она, могущественная и повелевающая, постоянно рвалась наружу. — Этого никогда не было достаточно. Эйгон не смог бы дать то, что Эймонд с задыхающимся голодом желал. Нет, он был вынужден мучиться от того, чем не мог обладать. — Вот как, — голос Эйгона сочился чернильными тенями. В этот раз он ушел первым — и выплавившийся сталью Эймонд так и не обернулся, чтобы посмотреть брату вслед — сумерки углубились, и его жадный голод углубился вместе с ними. Они не говорили друг с другом днями, неделями, месяцами, годами. Эйгон был на периферии его зрения — он женился на Хелейне, уговорил каким-то чудом короля сделать его своим чашником и пустить на заседания Малого совета, пытался даже учиться с мейстерами, пусть и избегал тренировок. Изредка Эйгон пропадал в Блошином конце, но всегда возвращался — с окровавленными губами, лихорадочным взглядом и синяках то на шее, то на лице. На Эймонда он не смотрел. Эймонд смотрел на него постоянно. У Эймонда был план, и в этом плане не находилось места для таких одержимостей — он тренировался, становился лучшим, в этот раз не мучаясь от головной боли и нарушенного глазомера, он пытался не разочаровывать мать, долго летал и представлял по вечерам смерть Деймона. (В темноте ночи лунной пылью на его зрачки ложились мысли об Эйгоне — капли золота, парча цвета красной охры, ослепительный свет). На неважное Эймонд почти не отвлекался — ему было некогда. Но иногда пороки брали над ним вверх, и потому Эймонд оказался в борделе по старой памяти — он искал Сильви. В этой жизни она не знала его, но Эймонд привык к ней, как привыкают к удобным ножнам, в которые меч помещается, как литой. Тусклый свет, запах масел и пота, шумные вздохи и влажные звуки — и все равно Эймонд услышал его раньше, чем увидел. Пьяный смех, напоминающий треск гаснущего факела, слова, бессмысленные и глупые, которые Эйгон так давно не говорил ему. А потом они столкнулись взглядами. Эйгон был пьян — его щеки раскраснелись, искусанные губы влажно блестели, глаза походили на лучи солнца, проглядывающие сквозь мутную воду. Эйгон заметил его и помрачнел — капли чернил испачкали озерную воду — и эта мрачная хмурость выделилась на его лице острым рельефом. — Эймонд, — протянул его имя он и подошел, слегка пошатываясь. — Как неожиданно тебя здесь увидеть! — голос сочился сарказмом, испарялся дешевым дрянным вином. — Пришел к своей шлюхе? Или выбрал новую старуху? — Нет. Вблизи стало заметно, что губы Эйгона припухли, а шею густо украшали алые пятна, похожие на бутоны маков — Эймонд подумал, что его пальцы смотрелись бы на ней намного лучше. Он бы сжал и смотрел, как задыхался его дорогой, жалкий брат, он бы… — Разве? — фыркнул Эйгон, не догадываясь о его мыслях. Или догадываясь слишком хорошо. — Начиная с Вхагар, ты всегда предпочитаешь постарше. Алис у тебя, должно быть, та еще дряхлая карга. Эймонд не выдержал — оскорблять Алис он никому не позволил бы — схватил Эйгона за ворот распахнутого камзола. — А ты? Опять пришел прожигать свое жалкое существование в борделях? — процедил Эймонд. Но знал, что этот вопрос был несправедлив. Теперь Эйгон пропадал редко и всегда возвращался под утро, ко всему относился серьезно и ответственно. Тени между ними сгущались, все посторонние звуки отошли на второй план. Казалось, даже из запахов остался только винный аромат Эйгона — Эймонд пьянел, будто он сам пил кубок за кубком, не зная меры. — Если бы, — усмехнулся Эйгон, резко его толкнул, отрезая их от остального мира перегородкой из тонкой полупрозрачной занавески. Пауки забирались в горло — Эймонд чувствовал их маленькие лапки, оставляющие следы на его нёбе и глотке. Эймонд закрыл бы глаза, если бы мог, Эймонд убил бы его, если бы мог. И ничего из этого Эймонд не сделал. — Первые дни я не мог поверить, — лихорадочно шептал Эйгон, и его пропахшее вином дыхание зудело на коже Эймонда. — Я бегал, как умалишенный, по коридорам, потому что мог бегать. Никто не смотрел на меня с жалостью. Эйгон прижался к нему своим пылающим жаром телом — расстояние между ними равнялось одному краткому вдоху. — Не было боли. В той жизни я не мог спать без макового молока, пил его вместо вина, потому что все так болело, что я не мог здраво мыслить, — Эйгон пальцами коснулся ворота его темного дублета. — Потом я перестал принимать маковое молоко, и у меня осталась только боль, а теперь ее нет. Ничего не болит, представляешь, Эймонд? Не болит! Эйгон рассмеялся, и тусклый свет скользнул по его лицу пыльным золотом. Большие глаза потемнели, как темнели гибельные воды Божьего Ока во время смертельной битвы. Эймонд погрузился в них однажды — Эймонд погружался в них сейчас. И шел на дно. — Иногда я скучаю по боли, — улыбнулся окровавленными губами Эйгон. — Только она меня не покинула. Он опять толкнул его, заставляя упасть на подушки, оказался сверху — солнце, выглядывающее из-за сплетенных в вышине ветвей чардрева. — Это должно заставить меня сожалеть? — холодно спросил Эймонд, но обманчивая морозная свежесть обернулась в его грудной клетке нагретым спертым воздухом. — Нет-нет, — покачал головой Эйгон, седлая его бедра. — Ты не способен на сожаления, мой дорогой брат. Он рассмеялся — злобно, жестоко, похоже на лязг стали доспехов — и фиалковые глаза стали совсем темными. Руки порхали над телом Эймонда, подобно бабочками, и замерли у штанов. — Ты гнилой внутри, — Эйгон склонился к нему, вырезая своим шепотом птиц на коже Эймонда. — И я покажу, насколько. Он был пьян, жутко пьян, и столкнуть его было бы легко — уронить на подушки, встать и уйти (сбежать). Навалиться сверху и сломать шею или сжать ее и держать, пока глаза не закатятся и не потеряют свой ослепительный золотой блеск. Достать кинжал, спрятанный в длинных сапогах, и вонзить прямо в сердце, смотреть, как Эйгон истекает кровью, пачкая алой краской все вокруг. Вместо этого Эймонд замер. Чужие пальцы забрались ему под штаны, коснулись члена, и что-то под ребрами Эймонда зазвенело, рвалось наружу. Отравленная пена забивала ноздри, мешая дышать. Эймонд закрыл глаза. — Нет, — приказал Эйгон. — Смотри на меня. Его зрачки расширились, глаза цвели лихорадкой. Эйгон резко двигал рукой, явно не рассчитывая доставить удовольствие — но Эймонд чувствовал себя сырой древесиной, вырванной из сердца дерева, и пальцы Эйгон — теплые, сухие, почти болезненные — были для него острым лезвием топора. — Эймонд, — прошептал Эйгон, и древесные щепки взлетели в воздух. — Эймонд, — произнес его имя Эйгон, и дерево (Эймонд) раскололось пополам. Эйгон склонился к нему — они почти столкнулись носами — спросил, пока на его ресницах блестел почти что иней — платина и серебро: — Ты меня ненавидишь? Эймонда выломало судорогой — огненно-кипящая волна прошла по телу, оставляя после себя ожоги и волдыри. Он закрыл глаза. В голове вороньими криками повторялся проклятый вопрос. «Да, — подумал Эймонд. — До самой смерти». «Нет, — решил он. — Никогда в жизни». Тяжесть с его тела исчезла. Эймонд лениво открыл глаза — мир расплывался в цветных пятнах — Эйгон, сгорбившись, сидел на краю и не смотрел на него. Он был похож на горе, тусклое, цвета опавших листьев — если было бы можно, Эймонд бы написал кровью новые заветы, где добавил к Семерым Восьмого. Эймонд назвал бы его Горем. Иней на ресницах, просачивающаяся сквозь бледную полупрозрачную кожу влага, аромат отсутствия. Паломники собирались бы сотнями у неотесанной статуи, чтобы впитать горечь, мрамором расползшуюся по израненному жизнью телу. — Ты ненавидишь меня? — повторил его вопрос Эймонд. Он думал, что знает ответ, но, может, ответ никогда не был ему известен. Эймонд прочитал бы все книги в королевской библиотеке, долетел бы на Вхагар до Цитадели и изучил там всю доступную литературу — и все равно не нашел бы правды. У правды было тысяча оттенков — и все они играли на его одежде тусклым светом свечей. — Иди к черту, — устало сказал Эйгон, в последний раз поворачиваясь лицом в его сторону. Он выглядел опустошенным, светлые пряди прилипли ко лбу и шее, лихорадочный румянец смешивался с темными кругами под глазами. Эйгон ушел, а Эймонд не считал (ему нравилось себя в этом убеждать) его удаляющиеся шаги. Они об этом не говорили. Они делали вид, что этого не было. Они притворялись, что не знают друг друга. Притворство обдавало черным дымом — и прилипшая к лицу сажа не смывалась водой. Эймонд тренировался, пытался жить дальше, смотря на мир двумя глазами. Эйгон вел себя по-другому. Хелейна делала вид, что ничего не знает. Мать следила за ними и вечно сжималась так, будто она была тряпичной куклой, из которой вынули все содержимое и оставили с внутренней пустотой доживать свой век. Время неумолимо бежало вперед — тупым ножом ковырялось в старых ранах, и кровь вперемешку с гноем сочилась из них. Как напоминание — некоторые вещи были предрешены. Слушание наследника Дрифтмарка, ужин и смерть короля неизбежно произойдут. Эймонд бесшумно ступил в королевские покои, пока ароматы болезни и неизбежно приближающейся смерти прилипли к его волосам и коже. Когда Эйгон лежал здесь после Грачиного Приюта, обожженный и полный того уродства, которое его так красило, пахло похоже. Но тогда Эймонд был удовлетворен, спокоен и накормлен своими внутренними демонами. Он наслаждался происходящим — горячий поцелуй в лоб, белоснежный цвет простыней и внимание, обращенное только на него одного. Сейчас Эйгон сидел в кресле у кровати глубоко больного человека — рассматривал отца так внимательно, как мейстеры что-то новое и неизведанное. Даже не обернулся, когда Эймонд остановился рядом. — Зачем ты приходишь сюда? Отец жалко хрипел, что-то неразборчиво шептал в своем вызванном маковым молоком сне — похудевший, с впалыми щеками и молочной паутиной волос, больше похожий на мертвеца, чем на живого человека. Зачем было на это смотреть? Или Эйгон наслаждался чужими страданиями? Так он никогда прежде не был замечен за этим. — Я лежал также, а ты стоял надо мной, помнишь? — Эйгон не смотрел на него. — Ты тогда наклонился и… — Поцеловал тебя. — Надавил на мои ожоги, — не согласился Эйгон. Эймонд не отрицал — но и не соглашался. Не говорить же, что сейчас его больше волновало, что Эйгон с ним заговорил. — Не бойся, отец выпил столько макового молока, что нас не услышит, — понял его молчание по-своему Эйгон. — Я думал, ты убьешь меня тогда. Это было бы милосерднее того, на что ты меня обрек. — Я бы не стал, — признался Эймонд, и это признание показалось ему проросшими в сердце сорняками. — Да? — не поверил Эйгон и наконец повернул голову в его сторону. Выглядел он неважно. — Какие интересные у тебя принципы: сжечь, значит, можно, но не убить? Сложив руки за спиной, Эймонд недовольно поджал губы. Он не собирался отвечать на такую очевидную подначку — на эти слова он не смог бы ответить даже самому себе. Ответа не было — только повисшие веревками на шее невысказанные чувства и подавленные мысли. — Теперь это неважно, — Эйгон отвернулся, вновь устремляя задумчивый взгляд на немощного короля. — Его тоже милосерднее было бы убить, но я не хочу так рисковать. Понятия не имею, как тогда изменится будущее. «Оно уже изменилось», — мысленно исправил его Эймонд. У него уже было два здоровых глаза, пусть застарелая ненависть к Люку продолжала гноиться в черном сердце. Эйгону было наплевать на его молчание — брат бы излил душу любому случайному слушателю, рассказал бы о своей боли всем, кто пожелал его слушать. — Отец не любил меня, а я не любил его, но только он и мог меня понять, — вздохнул Эйгон. — Мы оба умерли в одиночестве. Эймонд не знал, как умер Эйгон и что было после сражения с Деймоном, и потому он вновь промолчал — нещадно скрипело черное сердце, переливая кровь подобно расплавленной меди. Проклятый круг, обреченный на повторение, и они — единственные статуи, свободные от времени. Вот только Эймонд знал: все приближается. Слушание Эймонд почти не запомнил — что тут было запоминать? Он знал начало и конец, бесплотные надежды сира Веймонда, дедушку, гревшего свои амбиции на Железном Троне, отца, ворвавшегося в тронный зал в (не)нужную секунду, победу бастардской крови. На ужине тоже не должно было произойти что-то из ряда вон выходящее — и потому Эймонд не ждал неожиданностей, прожигая недовольным взглядом Деймона. Убить бы его сейчас, вогнав нож в живот. Или перерезав горло. Или выколов глаз. Фантазии у Эймонда всегда были скудными, но над смертью Деймона он размышлял сотни, а то и тысячи раз. Речь отца — задыхающиеся от правды мечты слабого короля — и слова Рейниры прошли мимо него. Сейчас должна подняться мать и торжественно произнести тост про прекрасную королеву, которая получится из его старшей сестры. Мейгор с титьками, как прозвал ее простой люд. Даже до Эймонда, сжигающего Речные земли, долетело это замечательное прозвище. Но тут губы Эйгона изогнулись в полуулыбке — больше не наполненной искрящейся радостью — и он вышел из стола, поднял кубок с вином, привлекая к себе внимание, сказал громко и торжественно: — За воссоединение нашей семьи! — сделал глоток, шагнул к Рейнире. — И думаю, оно должно начаться с нас, дорогая сестра! Покажем на своем примере, как мы простили все нанесенные друг другу обиды! Эйгон протянул руку — повисла оглушительная тишина. Эймонд надеялся, что Рейнира откажется, отговорившись своим состоянием, но сестра приняла предложение — в ней было что-то до боли упрямое, напоминающее самого Эйгона, — и полуулыбка Эйгона превратилась в полноценную самодовольную улыбку. Эймонд внимательно за ними следил. Эйгону будто было все равно на повисшую в воздухе неловкость, казалось, он наслаждался самим согласием Рейниры. Черное и зеленое — и мерцающая спутанная масса серебра в волосах. В груди Эймонда жгло, будто металлические обручи обхватили его тело и впились в кожу, оставив после себя бледно-красные следы. Может, это ему следовало пригласить Рейниру и утереть нос Деймону. Может, ему следовало пригласить Эйгона. Может, Эйгону следовало не приглашать никого. Музыка закончилась, и Эйгон — нарочито медленно и небрежно — коснулся губами тыльной стороны ладони Рейниры, что-то ей прошептал. Когда они вернулись за стол, отец слабо улыбнулся и произнес с тихой радостью в голосе: — Это хорошо, дети мои, что вы смогли отпустить старые обиды. «Последние слова, которые мы услышим от него», — подумалось Эймонду, сжимающему свою кубок побелевшими от напряжения пальцами. Казалось, стенки кубка были раскалены докрасна и обжигали его диким изумрудным огнем. Ночью умер король. Они оба были приглашены на внеплановое собрание Малого совета. Пока матушка застыла каменным изваянием, полным горечи по нелюбимому мужу, Отто скорбно сообщил, что король мертв. Эйгон не выглядел радостным или довольным, но и грусть не пробежала по его лицу тенью — в его глазах горело безжизненное и смиренное пламя. Эйгон добровольно обрек себя на королевский долг, принеся жертву в безжалостном аромате ночи. — Визерис перед смертью выбрал нового наследника, — вкрадчиво сказал Отто. — Своего первого сына. Решимость легла на лицо брата новым слоем краски — злая решимость, мрачная и жестокая, с которой люди отдают приказы о повешении или сжигают дотла города. Эймонду подумалось, что широкая улыбка шла Эйгону больше — но иногда Эймонду казалось, что и ожоги смотрелись бы на его брате лучше. Нередко он не разбирался в собственных желаниях. — Я приму свой долг с честью, — твердо сказал Эйгон членам Малого совета. Не все были с этим согласны — и лорд Бисбери умер первым, окрашивая стол брусничной краской. Эймонд равнодушно наблюдал за уже мертвым стариком. За прожитые годы он привык к смерти, как к своему верному мечу или старому другу — но и она в конце обернулась против него. Малый совет долго обсуждал предстоящее, и Эйгон — который в этот раз был в курсе дедушкиных планов его короновать, — почти со всем согласился и даже выслушал желание матери обеспечить старшей сестрице мирный путь отступления. — Пусть покои принцессы Рейнис охраняют два королевских гвардейца. Она не должна сбежать. — Ты не думаешь, что она… — осторожно попыталась возразить мама. В этой жизни она так редко общалась со своим старшим сыном, что не успела научиться в нем разочаровываться — и теперь боялась, что ее первенец вновь замолчит и отвернется от нее. — Думаю, — не дал ей договорить Эйгон. Пламя плясало в его глазах огненными искрами, жидкий лунный свет высветлял контуры лица. — Коронация пройдет на рассвете в Драконьем Логове. Я надену корону Завоевателя, мне ни к чему миротворческое золото отца, — Эйгон на секунду замолк, и на его губах впервые за эту ночь мелькнуло что-то, напоминающее то ли усмешку, то ли ухмылку. — Хелейна тоже будет коронована. Ты, мама, лично оденешь корону ей на голову. Никто ему не возразил. Коронация вышла славной — Мелеис осталась закованной в Логове, а Рейнис наслаждалась их гостеприимством в своих изолированных покоях — только отлитый из валирийской стали и усеянный рубинами обруч на волосах Эйгона, только Хелейна, стоявшая рядом с новым королем. И Эймонд, обсидиановой тенью застывший позади них. «Это нечестно, — шептало чудовище внутри него. — Это несправедливо». Эймонд обжигал глазами их спины. Простой люд радостно кричал, воспевая новых правителей. Это должен был быть он. Тоненький ржавый нож зависти, вогнанный между ребрами. «Это неправильно, — раздраженно подумал Эймонду, пока восторженный ропот толпы разносился под сводами Логова. — Я столько всего сделал с тобой, а ты все еще не можешь отдать мне все свое внимание». Эйгон заметил его позже — когда они обсуждали союз с лордом Баратеоном и женитьбу на одной из его дочерей. — Эймонд не поедет, — не терпящим возражений голосом сказал Эйгон. — Пусть отправится Тиланд или ты, дедушка. К чему такая спешка? Ты просто взгляни на Эймонда: Баратеонши увидят его мрачное лицо и тут же откажутся от помолвки. Эймонд заскрежетал зубами. Он едва сохранял бесстрастное выражение лица — не хотел поддаваться на такие детские подначки и выставлять себя в плохом свете — но мысленно представлял, как выбивает Эйгону зубы и ломает ему челюсть. Может, это расценили бы как измену, и Эйгон нашел бы повод выслать его из столицы, и потому Эймонд не доставит ему такого удовольствия. — Ваша Милость, — спокойно и доверительно сказал Отто. — Я не могу поехать, поскольку отправлюсь к принцессе Рейнире объявлять наши условия… — Предложи ей устроить Большой совет, наподобие того, который устраивали при короле Джейхейрисе. Рейнира же хочет быть милосердной королевой, так пусть согласится на это, если уж ей не понравятся те условия, которые выпросила моя мать. — Я передам ваши слова, — согласился Отто, желая так замаслить внука. — Но нам нужно как можно скорее убедиться в поддержке Баратеонов, и потому должен полететь Эймонд. Эйгон недовольно поморщился. Внутри Эймонда цвело раздражение пополам с досадой — ярко-зеленый плющ и напившиеся крови колючие дикие розы — но он даже не дрогнул лицом, не желая показывать свои настоящие чувства, только сказал, наполнив свои слова едким намеком: — Я верно служу нашему делу и вам, мой король. Эйгон только отвернулся от него, не удостоив ответом — каскады света исчезли вместе с ним. Эймонду показалось, что тьма укрыла его траурным покрывалом и что он резко ослеп на оба глаза. — Хорошо, — согласился с недовольным вздохом Эйгон, но его приглушенный голос не выводил Эймонда из лабиринта мрака и сомнений. Эйгон сам пришел к нему перед отправлением. Он нес корону на голове, как величайшую скорбь, напоминал своим видом вековую тоску и непрожитое горе, а не короля, способного вдохновлять воинов на великие победы, — серебристые волосы горели в полумраке белым пламенем. — Эймонд, — сказал ему Эйгон. Его глаза были похожи на две огромные черные впадины. — Если ты опять убьешь нашего племянника… то в таком случае не смей возвращаться. Хоть заставь Вхагар сожрать тебя там же, но больше никакие пиры в твою честь я устраивать не буду. Эйгон не ждал от него ответа — на приказы короля не отвечают, их только исполняют — развернулся и ушел, растворившись во мраке, а Эймонд сжал кулаки, не желая смотреть ему вслед. Но волна голода издевательски накрыла с головой, заставляя себя ненавидеть за так не погубленные первозданные желания — Эйгон с ним говорил, Эйгон обращал на него свое внимание, и Эймонд хотел еще и еще. Люцериса он не убил — в этой жизни причин для этого не нашлось. У Эймонда были два глаза и застарелая ненависть, которая теперь напоминала неудобные, жмущие в ступнях сапоги. Промокший до нитки племянник с испуганным взглядом казался ему смешным и нелепым. Часть Эймонда хотела его погубить, как губила все, к чему прикасалась — напиться крови, выколоть глаза и свернуть шею. Но Эймонд сдержался и вернулся в столицу на спине непослушной Вхагар. В этой жизни никто на него не злился. Отто гордо кивнул, мама устало радовалась хорошим новостям, даже губы Эйгона изогнулись в подобие улыбки — не жестокой и не злобной, но и не радостной — походящей на расходящуюся кругами воду. — Приятно слышать, что ты обручился с… как ее там? Марис? — голос Эйгон звучал, как перезвон колокольчиков. — Думаю, твоей жене будет радостно узнать, что, когда все закончится и мы победим, ты вернешься к ней в Штормовой предел и уже его не покинешь. Это был даже не намек — прямое заявление. «Ты мне нужен из-за Вхагар, а потом не станешь нужен вовсе», — звучала правда издевательским эхом. Иголки протыкали легкие, но Эймонд только упрямо задрал острый подбородок. Вот как. Эйгон смотрел на него в ожидании то ли того, что Эймонд вспылит и наговорит ему гадостей, то ли что он попытается его убить — в больших фиалковых глазах отражался жемчужный блеск невысказанной боли и рубиновая ожесточенная ярость. Не такая, какая застыла у Эймонда холодным сапфировым светом — ярость у Эйгона была злой и колючей, почти незаметной, если не подберешься ближе и не коснешься ее онемевшими пальцами. — Как пожелает мой король, — золотые струны внутри Эймонда жалобно натянулись. Эйгон с разочарованным вздохом отвел взгляд. Ночью Эймонд увиделся с Хелейной. Сестра нашла его на тренировочной площадке — юбка ее длинного платья стелилась по земле. Эймонд не любил ни сады, ни длинные просторные коридоры, ни даже библиотеку, где в детстве часто задерживался допоздна. Ему по душе были тренировки и звон мечей, натянутые мышцы и синяки, выпускаемая наружу ярость. Это было место успокоения для Эймонда после потери глаза — даже ночью среди расстеленной на земле тонким слоем соломы и расположенных на специальной стойке тренировочных мечей. Теперь у Эймонда было два глаза, но он все равно любил приходить сюда, чувствовать удовлетворение внутри, которое посещало его только в те моменты, когда его хвалил Коль. Эймонд ставил для себя цель быть лучше всех, и это предсказуемо вызывало вечное недовольство самим собой даже при малейшем промахе. — Сестра, — обернулся Эймонд, различив ее по тихой поступи шагов. Луна скользила своим печальным светом по волосам Хелейны и ее лицу, задерживалась на платье и темно-зеленой накидке, мерцала на камнях-пуговицах. Хелейна не спросила, что он тут делает, не ответила на приветствие — встала рядом. Она задрала голову, вглядываясь в ночное небо — звезды и молочный туман, напоминавший тонкие нити паутины. Найти бы еще паука, который это сплел. — Ты не убил его. Эймонд понял, кого имела в виду сестра, знал, что Хелейна видела то, что обычные люди видеть были не должны — это было ее проклятие. Веки других щекотали слезы, тогда как на ее ресницах натягивалось тонкое кружево из видений будущего. — Нет, — согласился Эймонд, добавил через несколько секунд из вредности и той мелочной обиды, которую он хранил в себе по отношению к ней. За то, что Хелейна не согласилась отправиться с ним в Харренхолл. — И у меня два глаза. — Да. Я удивилась, когда ты не получил увечье. — Ты знала с самого начала и даже не пыталась это предотвратить, — понял Эймонд, и новая волна обиды расползалась внутри него изумрудным маревом. — Даже Эйгон смог, а ты… — Эйгон… — протянула имя старшего брата Хелейна, и ее голос неуловимо смягчился. — Он все меняет, потому что не боится последствий. Бояться ему нечего, — Она теребила зеленые рукава своего платья. — Он волновался о тебе, пока ты отсутствовал. Эймонд невесело покачал головой. — Разве только о том, чтобы я не убил Люка. В них не осталось даже отголосков привязанности, винных разводов, следов на талом снегу — только желание держаться друг от друга как можно дальше. — Не только из-за этого, — не согласилась с ним Хелейна. — Вы могли убить друг друга все это время, но не сделали этого. «Мы избегали друг друга», — подумал Эймонд, вспомнив то, что поклялся забыть: запах пота, горячий шепот, оставляющий влажные следы на коже, чужая рука на его члене, бушующий огонь в грудной клетке. — Потому что нет пользы в убийстве друг друга, — Эйгону была нужна Вхагар, чтобы выиграть войну. Эймонд уже оставался один против черных и опять оказываться в таком невыгодном положении по своей вине не желал. И умирать из-за Деймона тоже. Эймонду было интересно, как умер в той жизни Эйгон — он его так не спросил, а брат сам рассказать не захотел. Эйгон знал, как погиб он — Эймонд был уверен, что слухи о битве двух драконов быстро распространились по Семи королевствам. Но как сложилась дальнейшая судьба выжившего после драконьего пламени Эйгона… Эймонд не знал. Хелейна смотрела на него, как на неразумного ребенка — Эймонда тут же пронзило унизительное раздражение. Он не любил такие взгляды, хуже них была только скрипящая в груди жалость. — Он сослал меня в Штормовой предел, — эти слова прозвучали так, будто Эймонд жаловался. Жалобы он тоже терпеть не мог — они возвращали его в детство, полное жестокого смеха над ним. — Ты пробовал… извиниться? — осторожно спросила Хелейна. — Сказать, что сожалеешь… — Я не сожалею. Эти слова были правдой — в Грачином приюте все получилось случайно, но Эймонд не терзался чувством вины и не мучился угрызениями совести. Он получил то, что хотел, и даже если результат горчил на языке, это не меняло его намерений. Если бы Эйгон спросил, чувствует ли Эймонд вину, он бы твердо ответил: «Нет». Если бы Эйгон спросил, повторил бы это Эймонд с ним, то Эймонд не нашелся бы с ответом. Хелейна устало вздохнула. По ее коже пробежали, подобно крохотным насекомым, мурашки, и это напомнило Эймонду их ночную встречу в прошлой жизни. Тогда Хелейна обвиняла его, смотрела как на незнакомца и отказалась помогать. Хелейна спрашивала в прошлой жизни, сжег бы ее Эймонд, как Эйгона в Грачином приюте, — он так и не ответил, застигнутый врасплох ярко слышимой враждебностью в голосе обычно спокойной и кроткой сестры. — Я бы не сжег тебя, — признался Эймонд сейчас. Его злило, что Хелейна пошла против него, что Хелейна оставила его одного разбираться с войной, стоящей на их пороге, — и только потом, перед самой смертью, Эймонд понял, что сам себя загнал в ловушку одиночества: расставил силки, натянул сети, раскрыл капкан. — Я знаю, — Хелейна улыбнулась краешками губ. — Я всегда это знала. Ночь в ее глазах прорастала садом из звездных роз и лунных лилий. — Ты видела, как я погибну в Божьем Оке. Так и случилось, — вспомнил Эймонд. — Что ты видишь сейчас? Хелейна нахмурилась, отчего на ее лбу пролегла тонкая складка. Эймонду показалось, что еще чуть-чуть, и она коснулась бы своими тонкими пальцами, будто острыми зубчатыми лапками, его лица, впилась бы в скулы, чтобы точно все увидеть и понять. — Всякое, — ответила спустя вечность Хелейна. — Из-за вас с Эйгоном теперь ничего не разобрать. Ты то тонешь в Божьем Оке, то умираешь от меча, то сходишь с ума и вешаешься. Всякое. Хелейна бесстрастно перечисляла возможные варианты его гибели. У Эймонда мысли о своей смерти вызывали мурашки и неприятный трусливый страх, ощущавшийся на коже ледяной водой. — Есть ли путь, где я продолжаю жить? — спросил пересохшими от волнения губами. — Есть, но ты должен дойти до него сам, — Хелейна не дождалась ответного вопроса, схватила его за руку своими ледяными пальцами и приподнялась на носочки. Ее губы коснулись его уха, и она, пропахшая ночью и звездами, прошептала: — Чудовище всегда хотело одного и того же, Эймонд. Силой воли Эймонд от нее не отшатнулся. Он не любил предсказания и загадки — их хватило еще в прошлой жизни — и Эймонд подавил желание ответить сестре грубостью, лишь бы не показать даже тени своего мимолетного испуга. Что за чудовище? Чего оно хочет? И почему нельзя было сказать прямо?.. Но Эймонд знал, что Хелейна не ответит ни на один из его вопросов — и что с этим предсказанием ему придется разбираться самому. Через несколько дней пришло письмо от Рейниры. Сестра, оставшаяся без поддержки Веларионов и не потерявшая сына в Штормовом Пределе, согласилась на созыв Большого совета. Его решили собрать в Харренхолле, самом большом замке Вестероса, и Малому совету (и не только ему) это показалось предзнаменованием — там же в прошлый раз лорды королевства выбрали Визериса. Подготовка к Большому совету шла полным ходом, были приглашены великие и малые лорды Вестероса, мейстеры Цитадели и представители Веры. Королевство было взбудоражено предстоящим. Эймонд понятия не имел, как они оказались втроем, но так произошло — пылающий в небе брусничной краской закат и они, обсуждающие подготовку к Большому совету. Три человека, знающие, как все могло быть. — Рейнира явится на драконице и притащит с собой муженька и весь свой выводок, кроме только что рожденной дочери, — Эйгон нахмурился. Вино он не пил, но кувшин стоял на столе, и золотое стекло преломлялось от ускользающего за горизонт солнечного света. — Нам тоже надо прилететь на драконах, — сказал Эймонд, складывая руки на груди. Его Вхагар затмит всех, даже уродливого, похожего на мерзкую змеюку Караксеса — Эймонд найдет способ погубить это тошнотворное создание. — Без тебя знаю, — бросил Эйгон, даже не посмотрев в его сторону. Его взгляд был направлен на Хелейну. Эймонд заскрипел зубами — самоконтроль ускользал песком сквозь пальцы. Хотелось ударить венценосного братца головой об стол, услышать хруст, с которым сломался бы его нос. Крови было бы достаточно — Эймонд надеялся, что Эйгон ей бы захлебнулся. — Я не полечу на Пламенной Мечте, — отказалась Хелейна. — И почему? — поинтересовался Эйгон, прищурив глаза. Он не был зол, но брату явно не понравился ее ответ. — Если начнется бойня, я не хочу никого сжигать, — объяснила Хелейна, и блекнущие солнечные лучи били ей в лицо. Похожие вещи она говорила Эймонду в прошлой жизни. — Проявишь милосердие? — фыркнул Эйгон, чуть подался вперед, и его волосы перелились золотыми нитями закатного солнца. — Деймон к нашему ребенку его не проявил. Хелейна впервые за вечер опустила глаза. Эйгон как по щелчку пальцев смягчился — тени превратились в переливы, острота линий размазалась растекшейся краской — и сказал извиняющимся тоном: — Хел, я не хотел… — Нет, ты прав, — неожиданно согласилась Хелейна. На секунду мрак сгустился вокруг нее густым ореолом, но стоило Эймонду моргнуть, и все тени распались дождевыми каплями. — Я прилечу на Пламенной Мечте, но если начнется бойня… Я не буду никого сжигать. Эйгон все еще смотрел на нее мягко — мягче, чем когда-либо на Эймонда. — Мне этого достаточно. Хелейна спросила следом упрямо, готовая отстаивать свои слова до конца: — Что будет с Джейхейрисом и Джейхейрой? Им не место в Харренхолле. — Знаю, — кивнул Эйгон. — Отто настаивал, чтобы Джейхейрис прибыл на Большой совет как мой наследник, но я приказал отправить детей в Штормовой предел. С Джейхейрой там хорошо обращались во время Танца. Хелейна удовлетворенно кивнула и облокотилась на спинку стула. В этой жизни она чаще носила корону, но сейчас металлического обруча на голове не было — но Эймонду показалось на мгновение, что на волосах Хелейны выплавилась ломанными линиями корона под стать короне Эйгона. И Эймонду среди них двоих места не было. — Ты что-то видишь о предстоящем совете? — спросил Эйгон, поставив локти на стол. — Пригодилось бы. — Нет, все размытое, — покачала головой Хелейна. — Четко вижу только женщину… У нее длинные волосы, глаза не то темные, не то серые, как испачканное в мазуте серебро, и одета она как служанка, но ведет себя как хозяйка. — Алис, — понял Эймонд. Удивительно, он почти не думал о ней — вспоминал изредка, когда рядом не оказывалось Эйгона или брат не хозяйствовал в его мыслях. Эймонд желал скучать по Алис, и часть него скучала — но намного меньше, чем он от себя ожидал. Эймонд даже не помнил ее лицо — только отдельные черты, точно осколки некогда целого витражного стекла. Шелк тяжелых смольных волос, хитрый блеск притягательных глаз, мягкость губ и аромат трав и орехов. Грудной голос, шепчущий: «Мой принц». — Алис? Та Алис, которая отправила нас в прошлое? — Эйгон повернулся к нему. — Еще одна старуха, которая тебе понравилась? Дай угадаю, ей столько же лет, сколько и проклятому замку? — Следи за своим языком, — предупредил его помрачневший Эймонд. Он никому не позволил бы так говорить о своей женщине. — А то что? — спросил с предвкушением Эйгон. — Сожжешь меня еще раз? — Надо бы, — выплюнул Эймонд. Мгновенно вспыхнувший гнев выломал его ребра, отточил края и вгрызся в черное сердце. — Повторяешься, Эймонд, — ничуть не испугался Эйгон, наоборот, смотрел с весельем, разливающимся антрацитовой краской по широким зрачкам. — А ведь мог выбрать что-то другое… Не знаю, попытался бы отравить меня или задушить. Всяко интереснее. Эймонд собирался встать, скрипнуть сапогами и что-то сделать — хотя бы попытаться задушить брата, стереть это самодовольное выражение с его лица и избавиться от жажды коснуться Эйгона. — Прекратите, — тихо, но твердо сказала Хелейна. — Если вы продолжите так себя вести, все повторится. Этого хватило, чтобы они пристыженно замолчали — воспоминание о горе Хелейны по погибшему сыну и последствиях этого горя еще были ярки в их памяти. Сейчас все было возможно изменить — избавиться от смертей и хотя бы части горя — и никто из них не хотел вновь следовать по рыхлой, полной борозд и оврагов дороге разочарования и боли. — Полетим вместе, — решил Эйгон. — Рейнис прибудет с мамой и дедом, Мелеис оставим здесь. Напомним Веларионам, кто пользуется нашим гостеприимством, — он хмыкнул, понимая, что представляет из себя положение Рейнис на самом деле. Заложница. — А в Харренхолле, когда я выиграю… помилую Рейниру. Пусть живет на Драконьем Камне и плачется по потерянной короне. В этот раз убивать ее нет нужды.