Я боюсь, моя любовь слегка больна

Харренхолл не понравился Эймонду в прошлый раз — не нравился и сейчас. Влага просачивалась сквозь стены, капала с высокого сводчатого потолка и собиралась бусинками на коже, заставляя ежиться от стылого холода. Темные стены вселяли мрачную тоску. Эймонд помнил, как этот проклятый замок затянул его на дно в прошлый раз, чувствовал, что и сейчас невидимая воронка неумолимо сбивала с ног. Эйгон уже здоровался с прибывшими раньше них лордами, Хелейна задумчиво рассматривала высокие башни, не обращая ни на кого внимание. Эймонд мечтательно вздохнул, вспомнив, как в прошлый раз убил Саймона Стронга — сейчас мужчина подобострастно кланялся Эйгону и называл Его Милостью. Наверное, и Рейнире он оказывал такие же почести — сестрицу с ее отпрысками еще не было видно, пусть Эймонд и заметил их драконов, выставленных в ряд, как крошечное, жалкое войско. В Харренхолле были не все лорды — тот же Дейрон с лордом Хайтауэром должны были прибыть, если верить письмам, завтра-послезавтра. Но под стенами замка и на берегах озера тянулись на многие лиги шатры. Хорошо еще, что больше никто не заявил права на Железный Трон, выдавая себя за бастарда Визериса. Алис Эймонд заметил намного позже, когда фиолетовые сумерки накрыли пасмурное небо плотным слоем краски. Она вышла из теней, сплелась кружевной паутиной и улыбнулась ему улыбкой юной девы. Обманчивое зрелище, но Эймонд знал об обмане и потому ему не противился. — Мой принц, — выдохнула Алис, и сухие губы Эймонда дернулись в подобие улыбки. — Рада видеть тебя живым и невредимым. Она не видела в прошлом жизни его с двумя глазами — а Эймонд никогда прежде не смотрел на нее полноценно. Тусклый свет факелов мерцал вокруг Алис, как капли дождя. — Алис, — Эймонд нетерпеливо шагнул к ней. — Я скучал по тебе. Он хотел положить руки на изгиб ее спины, притянуть к себе, наслаждаясь ароматом травяного настоя и орехов, коснуться желанных губ, почувствовать тоскливое биение желания в висках. Эймонд почти не думал об Алис все это время, потому что его мысли занимало другое — другой — но сейчас он наконец избавился от давящих на горло чувств… — О, Эймонд! — раздался позади него до раздражения знакомый голос. — Познакомишь с очаровательной леди? Эймонд хотел закрыть Алис своим телом, потому что чувствовал, насколько это было странным и неправильным — знакомить их. Алис все поймет, Алис все разгадает — она видела всех насквозь, и его тоже. Даже когда Эймонд не хотел смотреть внутрь себя, это делала Алис с обманчиво ласковой улыбкой на лице. — Это Алис, — представил ее Эймонд, игнорируя правила приличия. — Мой король, — поклонилась Алис. Она-то Эйгона знала, его сложно было не узнать, особенно с короной на голове. — Та самая Алис? — вздернул белесую бровь Эйгон. Не старуха, как он ожидал. — Да, — кратко ответил Эймонд, не желая ничего объяснять. Если Алис сливалась с полумраком и тусклый свет лишь подчеркивал ее плавные изгибы, то Эйгон даже в тенях казался залитым солнцем небом — ярким и броским, будто покрытым сусальным золотом. — Тогда я хочу поблагодарить вас, дорогая леди Алис, за то, что вернули Эймонда обратно и случайно захватили меня, — Эйгон манерно поклонился, но Эймонд понял, что брат был серьезен. Эйгон верил, что он вернулся случайно — и Эймонд не допустил бы, чтобы брат узнал правду. — Я рада, что так получилось, Ваша Милость, — на лице Алис краткой вспышкой мелькнула догадка. Эймонд почувствовал, как его бледное лицо пошло пятнами — хорошо, что в полумраке смущения не было видно. Вспомнились слова Алис: «Но тебе придется забрать с собой того, кого ты никак не можешь отпустить». Нет, это все было нелепой ошибкой! — Просите за ваше колдовство, что хотите, даю слово, что исполню это, леди Стронг. — Риверс. Эйгон издал удивленный смешок, и Эймонд понял, что скрывалось за такой реакцией. Он всегда был противником бастардов, воспевал право первородства и чистоту крови, но сам возлег с бастардкой. Но это было другое, потому что Алис была другой — она возвышалась над всеми правилами и принципами. — Оставлю вас, меня ждут королевские дела, — тоже игнорируя приличия, попрощался Эйгон с ухмылкой на лице. Нахмурившись, Эймонд смотрел ему вслед. Ему не нравилось смотреть на исчезающего брата. — Мой принц, это он… — привлекла его внимание Алис. — Молчи, — отказался объяснять Эймонд. — Мы не будем об этом говорить. Он не просил — приказывал — и голос скрипел сквозь сухое горло. Алис не поменялась в лице, но догадка тлела в ее глазах остывающими углями. — Как скажете, мой принц, — сладким голосом согласилась Алис. Эймонд наконец смял ее губы в грубом поцелуе, вот только, даже закрывая глаза, мысли из своей головы вытолкнуть у него не получалось — там был Эйгон, всегда чертов Эйгон. Лорды слетались в Харренхолл, как вороны на обильное пиршество после кровопролитной битвы. Прибыл даже верховный септон, чтобы благословить Большой совет. Всем хотелось или поучаствовать в голосовании, или посмотреть на это грандиозное событие. Симпатии большинства великих лордов были на стороне Эйгона — Ланнистеры, Хайтауэры, Баратеоны… Зачем королевству королева, когда у них, согласно устоявшимся традициям, мог быть король? Эймонд наблюдал за Эйгоном, говорящим тщательно заготовленную матерью и дедом речь, и чувствовал глухое раздражение. Часть него — жадная и горделивая, но полная тщательно скрываемой неуверенности в самом себе — хотела оказаться на месте брата и показать всему Вестеросу, какого короля они никогда не познают, но Эймонд знал ненавистную правду. Он уже был принцем-регентом, и чем все это закончилось? Восстаниями и голодом, сгоревшими городами и сожженными заживо людьми, ненавистью и страхом. Матушка окончательно в нем разочаровалась, враждебно настроенная Хелейна предсказала смерть, а Эйгон исчез с Ларисом. Вот самая ужасная правда, похожая на туго натянутые струны арфы — Эйгон без всякого желания и подготовки справлялся лучше, чем когда-либо мог Эймонд. Даже сейчас, брат, источая улыбки и многочисленные обещания, продолжал это делать. Темная корона, контрастирующая со светлыми волосами, ему шла, а улыбка — ненастоящая, пришитая к лицу невидимыми нитями — испускала золотое сияние. Спокойная Рейнира, напротив, не пыталась очаровать — она давила на истратившие свою силу клятвы и тем самым не привлекала на свою сторону новых лордов и не завоевывала новые симпатии. Даже матушка, стоявшая рядом с Эймондом, это понимала. В прошлой жизни она предала их всех ради ненавистной сестры, а в этой так эмоционально спорила с Рейнирой, что их громкие голоса слышал весь замок. Может, и в этом был виноват Эйгон — он только недавно вновь стал обращать внимание на маму и говорить с ней, а не избегать, смотреть побитым щенком и уворачиваться от любого прикосновения. Как матушке было найти время разочароваться в своем первенце, если она все эти годы пыталась вернуть его внимание? Эймонд не пытался вернуть внимание брата и не тратил свою жизнь на то, чтобы получить его прощение. Эйгон заслужил все, и Эймонд иногда думал, что поступил бы также, если бы представился случай — лишь бы Эйгон не мог отвернуться своим королевским лицом от него. Изломанной куклой брат не смог бы демонстрировать равнодушие. А сейчас Эйгон вновь не видел его — будто Эймонд был пустым местом. Ледники покрывали его грудь и раны корками, замораживали кровь. Эймонду казалось, что он крошился снежной стружкой, и даже драконьего пламени не хватало, чтобы согреть коченеющее тело — и от раздражения на самого себя он выпил одну чашу вина. Затем вторую. Третью. Лорды подходили то к Эйгону и Рейнире, то к их десницам. Эймонд казался сам себе тенью, незначительной деталью на большом, ярком полотне — и как же это было ненавистно! Это он должен быть первым, это он должен, он… Эймонд уже не понимал, что именно должен, но знал, что виноват во всем только Эйгон. Так уж сложилось, что вся его жизнь крутилась вокруг ненавистного старшего брата, обрастала стенами, прокладывала реки. Выхода в этой жизни не было — как и входа. За мрачными размышлениями и поглощением вина Эймонд не заметил, как наступил поздний вечер. Он хорошо знал Харренхолл — провел здесь достаточно времени, чтобы запомнить большинство закоулков и ходов. В прошлый раз Эйгона тут не было, но догадаться, в каких покоях расположился государь, было несложно — и Эймонд пошел к нему. Что он хотел? Обвинить? Разгневаться или прошипеть ядовитой змеей пожелания о скорой гибели, о ничтожности Эйгона? Обвиться чешуйчатым хвостом вокруг его шеи и не отпускать — не с целью задушить, а с желанием оставить след? У дверей Эймонда остановила стража — белые плащи выделялись яркими пятнами в тусклом свете факелов и грязных стен замка. — Я к брату, — сказал Эймонд, но рыцари не шелохнулись. — Его Милость приказал никого не пускать, — сказал один из подхалимов Эйгона. Они были верны своему королю — но они были и трусливы. Стоило Эймонду положить руки на рукоять меча и угрожающе понизить голос: — Я к брату, — и они тут же его пропустили. Эйгон стоял у окна, держался руками за ставни и всматривался в темное небо. Время пьянящего заката прошло, но его лицо еще хранило алые и розовые отголоски. — Я же просил никого не пускать… Эймонд? — Эйгон обернулся к нему и нахмурился, прежде чем вернуться к ненавистному равнодушию. — Плевать, оставайся, если хочешь. Вся речь, заготовленная в голове, растаяла, как лед под лучами зимнего солнца. Эймонд показался самому себе глупцом — напившимся до такого состояния, чтобы прийти к брату и обвинять невесть в чем, и полниться теми противоречиями, которые сжигали его изнутри ежедневно, пока оставалось еще то, что можно было бы подкинуть в костер безумия. — Что тебе нужно? — без промедления спросил Эйгон, отвернувшись обратно к окну. — Поговорить о сегодняшнем, — выбрал самое нейтральное Эймонд. Эйгон фыркнул. — Ты выглядел слабым, — обвинительно сказал Эймонд, стараясь не обращать внимание на настойчивое желание подойти и развернуть Эйгона за плечи, заставить взглянуть на себя. — Они были перед тобой — Рейнира, Деймон и ее отпрыски, а ты их не уничтожил. Они сейчас спят в своих постелях, ты можешь приказать перерезать им глотки во сне, а вместо этого занимаешься ерундой. — О, да, — язвительно ответил ничуть не впечатленный этим планом Эйгон. Его взгляд скользил по чему-то снаружи. И что брату было интереснее Эймонда? Пики? Темное небо и краткие звезды? — Отличный план для того, чтобы стать Убийцей Родичей. Ты такое любишь. Змеи кусали своими острыми клыками нёбо, обжигали ядом горло, и Эймонду хватило несколько мгновений — он стремительным шагом подошел к брату и, схватив за плечи, развернул лицом к себе. — Отпусти меня, — голос Эйгона налился сталью. — Нет. — Я сказал, отпусти меня… — А я сказал: «Нет», — ответил наперекор ему Эймонд, хотя пальцы жгло, будто он засунул их в пепел только что потухшего костра. — Я буду делать все, что захочу. Глаза Эйгона наблюдали за ним — большие, насмешливые, без тени страха — и он спросил, понизив голос, и тон его голоса прошелся рваной дрожью по телу: — И что ты тогда хочешь? В голову пришли те ответы, которые Эймонду было бы легко перечислить: «Месть, ненависть, убийство, удовлетворение». Но другой ответ зародился внутри него унизительной слабостью, непрошенной и настойчивой, отстукивающей на выступающих ребрах самое ненавистное в мире имя. — Чтобы ты перестал быть слабым, — прошипел Эймонд. Вместо ответа Эйгон резко толкнул его, попытавшись вырваться из крепкой хватки, но Эймонд был сильнее, Эймонд тренировался две свои жизни, и он не собирался его отпускать — если было бы можно, Эймонд бы заявил на него права, как на Вхагар, оседлал и овладел, сделал своим драконом. Они упали на кровать, и Эймонд крепко его держал, пока Эйгон не перестал беспокойно возиться. Но брат все равно смотрел без испуга и страха, безнадежности и отчаяния — фиолетовые радужки были поддернуты мутной пленкой. «Ты слаб», — подумал Эймонд. Он вспомнил бордель и то безумие, которое его память отказалась забывать. Тогда Эймонд не мог пошевелиться по необъяснимой для себя причине и позволил всему произойти. До сих мучился от крошащегося на ребрах желания повторить. «Но и я слаб тоже». Руки Эймонда спустились ниже, расшнуровывали завязки штанов. Вожделение напоминало Божье Око, неизбежно тянущее на дно — еще чуть-чуть и Эймонд сдался бы, позволив похоронить себя на дне озера. Он коснулся пальцами своего члена и чужого — перед глазами прошла серая рябь — сипло выдохнул. Эйгон не двигался, прерывисто дышал, смотрел своими большими мутными глазами — и это возбуждало сильнее всего остального. Внимание брата. Внимание короля, направленное только на него одного. Жадность давила носком сапога на горло, на бьющуюся жилу, перекрывала поток крови. Вой поднялся из глубин сознания и разнесся по телу, сдвигая кости. — Ты мой яд, Эймонд, — хриплым голосом признался Эйгон, и беззвездная ночь в его зрачках перекрыла собой темно-фиолетовое небо. — Ты травишь меня постоянно. «Похоже на признание», — мелькнула мысль, но ржавые щипцы беспощадно ковыряли раны, вытаскивали наружу все, что Эймонд пытался спрятать от Эйгона — и от себя. Он будто цеплялся за скалу во время шторма, и эта скала была его последней нитью здравомыслия. — Заткнись, — прошипел Эймонд, ладонью заткнул его рот, но Эйгон рассмеялся даже так, безумно и лихорадочно, и этот смех звучал воем одичавшего зверя. Эйгон замотал головой. Пальцы Эймонда соскользнули и оказались в его влажном, горячем рту. Эйгон резко укусил их, и тело Эймонда пронзила внезапная боль. Эймонд затряс рукой. По пальцам потекла кровь, редкие алые капли беспорядочно падали на лицо Эйгона — красные веснушки на молочной коже. Боль пульсировала в месте укуса, расходилась кипящими волнами, но самое ненавистное было то, что вожделение так и не исчезло. Зарево порока все еще мешало здраво мыслить. Эйгон рывком оказался сверху, перехватил пальцы, ухмыльнулся искусанными в кровь губами — он пах вином, а в глазах разливалась бездонная ночь. Эймонд опять не мог пошевелиться. Почему он каменел подобно статуе? Пальца Эйгона плясали по внутренним сторонам бедер, по члену, царапали короткими ногтями, и Эймонд втянул воздух сквозь тесно сжатые зубы — горячее желание тянуло его разум на озерное дно. Казалось, что золото чужих глаз будет сиять даже под закрытыми веками. — Боги, — прошептал Эймонд едва слышно, и остальные слова потонули в глухом стоне. Эйгон навалился на него всем телом, источал почти драконий жар и винный запах. Свет от камина жадно льнул к его волосам, дугами расходился по небрежным локонам. — Богов здесь нет, Эймонд, они нас покинули, — прошептал он, двигал пальцами в ритме дождя, который расходился с каждой секундой. — Есть только я. Эймонд держался руками за его округлые бедра, вжимался в них пальцами, думал, что оставит следы, представлял алые отпечатки — и задыхающийся голод обхватил веревкой горло, тер кожу до крови, давил петлей на кадык. — Теперь я твой бог, — шепот Эйгона пробрался под кожу, и Эймонд выгнулся сладостной кипящей волной. Он зажмурился, и под закрытыми веками мерцало горящим золотом разнотравье весеннего поля. Чужое сдавленное удовольствие Эймонд услышал, как через толщу воды. Он будто оказался на озерном дне без возможности выплыть, снова погибал в Божьем Оке, только в этот раз из-за эгоистичной жадности. Остаточное желание цвело водорослями, и Эймонд глубоко вздохнул, выплывая из мутной воды вожделения. Тени танцевали на стенах, пламя трещало в камине, Эйгон шумно дышал ему в шею, и Эймонду впервые за эту жизнь стало легко и спокойно. Но все рассыпалось пеплом, стоило им прийти в себя. Стоило им вспомнить, кто они и что между ними было и осталось. — Ты меня ненавидишь? — спросил Эймонд, вглядываясь в потолок и чувствуя себя на липкой паутине, только не пауком, а жалкой мухой. Эйгон опять не ответил — вместо этого прогнал его прочь. Эймонд не мог уснуть — металлические пружины в его теле были натянуты до звенящей боли — он бессмысленно бродил по просторным коридорам, стараясь не вспоминать о том, что произошло недавно и неизбежно отпечаталось в голове. Воспоминания не выцветали из памяти, были похожи на дурно пахнущие цветы, раскрывшие свои бутоны в самое неподходящее для этого время. Под утро Эймонд наткнулся на Алис. Она тоже не спала, наблюдала за начинающимся рассветом, и волны розового света румянцем красили ее щеки. — Мой принц, — расплылась в улыбке Алис. — Тоже не спится? Эймонд поравнялся с ней. Солнце снаружи своими лучами окрашивало небо в розовый и персиковый. Эймонд бы оценил это зрелище, если бы мог ценить красоту, а не губить ее. — Сложные дни, — неопределенно ответил Эймонд, хватаясь за эту отговорку рыбешкой, добровольно клюнувшей на крючок. — Скоро все решится. Они выиграют — не могут не выиграть — но сомнения призраками терзали его душу. В прошлый раз тоже казалось, что победа упала в руки птицей со сломанными крыльями, но вот как все вышло — и Эймонд поморщился. Вспоминать свою гибель ему никогда не нравилось. Алис понимала его тревоги — иногда Эймонду казалось, что она была создана для него. Еще чаще ему думалось, что он никогда не был создан для нее. — Если бы я не была уверена, что ты можешь что-то изменить, я бы не предложила тебе отправиться в прошлое, — выткала своим голосом утешение Алис. Но для Эймонда этого не было достаточно — Эймонду была нужна ровная дорога, по которой можно было пройти вперед и победить. — Король предложил признать меня Стронг за то, что я вернула вас двоих обратно, — сменила тему Алис. Эймонд об этом не знал, но Алис заслужила как никто другой избавиться от клейма бастарда и стать полноправной хозяйкой этого гиблого места. — Теперь мне называть тебя леди Стронг? — Я отказалась и попросила вместо этого познакомить меня с его женой, — рассказала ничуть не расстроенная Алис. — Мне ни к чему становиться Стронг. Имя не всегда что-то значит. Эймонд не был с этим согласен, но он частенько не понимал ее. Алис складывалась из загадок и странностей, струилась по пальцам шелком. Она раскрыла ему свои секреты больше, чем кому-либо — и, между тем, недостаточно. Эймонд заправил ей за ухо локон темных волос. — Очень жаль. Алис потянулась к его руке, и его пальцы коснулись мягкой щеки. — Почему же? Или ты, мой принц, желал сделать меня своей женой? Ей это не было нужно — Эймонд знал, что, если бы он предложил (а он бы никогда этого не сделал), Алис бы отказалась. Она уже привязала себя к Харренхоллу металлом и колдовством, кровью и горем, и новые стальные цепи накидывать на свое тело бы не позволила. — Я уже помолвлен с леди Марис Баратеон. Она не была самой старшей дочерью лорда Борроса — ту Эймонд отверг — но оказалась самой острой на язык, смотревшей на него с хитрыми смешинками в глазах. Не самая красивая, но и не самая неказистая. — Леди Марис Баратеон, — задумчиво повторила Алис. — Почему она? Мама задала такой же вопрос, но Эймонд не смог раскрыть ей правду — он не смог бы никому ее рассказать. Даже самому себе объяснить было сложно, что все решилось в тот момент, когда Марис пошутила — громко, не заботясь о чужом мнении и чужих чувствах. Так, как шутил лишь Эйгон. — Самая красивая, — неопределенно ответил Эймонд. Он не хотел думать об огромной роли Эйгона в своей жизни, не хотел думать о нем вообще! — но мысли предательски возвращались к брату, к воспоминаниям о том, что произошло ночью, что происходило уже давным-давно в борделе. Слабость, уязвимость, раздражение на самого себя. Эймонд склонился к Алис, желая растворить все ненавистные мысли и воспоминания в ней, смять губы грубым поцелуем, притянуть к себе, пересчитав пальцами ребра и почувствовав расползающийся в животе жар… Алис увернулась от его губ, сделала шаг назад. Впервые за две жизни отказалась. — Ты же хочешь, — озадаченно произнес Эймонд. Он видел, как призывно приоткрылись ее губы и как знакомо вспыхнули желанием глаза. Алис покачала головой, и в ее взгляде сверкали северные ледники и осколки смиренной печали. — Но ты не хочешь, мой принц. Днем Эймонд не знал, куда себя деть. Это был предпоследний день, и волнительное предвкушение скрипело под солнечным сплетением. Рейнира стояла с собранными в косу и заколотыми сеточкой с камнями волосами. Корона с такой прической на ее голове выглядела смешно. Рядом с сестрицей расхаживали ее отпрыски — Эймонд убил бы их всех. Первого бы сжег, второго удавил, как котенка, у третьего бы вырезал оба глаза и скормил их Вхагар, следующего бы четвертовал… Иногда даже у Эймонда разыгрывалась фантазия. Только Деймона среди них не было. Жаль. У Эймонда на него были особые кровожадные планы. Эйгон был одет попроще, и рядом с ним улыбался прибывший сегодня Дейрон. Младший брат успел всех очаровать — он был добр и благороден, ярко выделялся, как чистый снег среди грязи и слякоти. Полуденное солнце освещало его юное лицо, заставляя вспоминать то время, когда Эймонд тосковал и ждал его возвращения — между ними осталась тонкая натянутая нить утраченной дружбы — но сейчас Дейрон разговаривал с Эйгоном, и Эйгон улыбался. Эйгон в этой жизни улыбался мало. Редкие свои улыбки он дарил детям и Хелейне, и никогда — матери и Эймонду. Им доставались равнодушие или злоба. Зато Дейрону Эйгон дарил искренность. Эймонд наблюдал за ними с тяжестью на сердце. Вот Эйгон и получил идеального младшего брата, который не предавал его и не сжигал, который не ненавидел и всегда был верен. Эймонд остался позади, погряз в тенях и горечи, ненависти к самому себе и одиночестве. «Но ты сам в этом виноват», — сказал голос Хелейны в его голове теми интонациями, которыми она предсказывала его смерть. Эймонд самолично выковал свою судьбу, усыпал ее сапфирами ненависти и украсил костями врагов, разлил на получившееся несовершенство кровь. Он — творец всех своих несчастий, и пекло, как же ненавистно это было осознавать! Эйгон громко рассмеялся над шуткой Дейрона, и Эймонд поспешно отвернулся и быстрым шагом ушел. В глубине своего черного сердца он осознавал, что иррационально скучал по улыбкам Эйгона. Предательское желание льнуть к его голосу, похожему на журчащий ручей, в такие моменты становилось невыносимо-ярким. На одном из поворотов Эймонд столкнулся с Деймоном. Ненавистный дядя развалился на полу, прислонившись спиной к каменной стене. Одной рукой он неаккуратно держал кубок с вином, а другой постукивал по стеклу наполовину пустого кувшина. — Племянник! — поприветствовал Эймонда Деймон. Дядя выглядел жалким — и не скажешь, что это пьяное тело было способно его убить. Эймонд почувствовал раздражение — его враг должен был соответствовать ему, но такой Деймон вызывал только досаду и брезгливую жалость. — Присоединишься? — Деймон протянул свой кубок. Его светлые волосы прилипли к щекам влажными прядями. — Обойдусь. Деймон равнодушно пожал плечами и допил вино в кубке одним большим глотком. Эймонд хотел уйти и оставить дядю в одиночестве или вытащить спрятанный в сапоге кинжал и вскрыть Деймону глотку, как вскрывают воры простейшие замки — при виде дяди вспоминался кипящий жар Божьего Ока. Можно было заранее предотвратить свою возможную гибель — и Эймонд потянулся к лезвию. Остановился на полпути. — Я говорил Рейнире, что не следует участвовать в этом фарсе, — пробормотал Деймон, прислонившись затылком к стене. — Но ты знаешь этих монархов — они слушают только самих себя. — Рейнира мне не королева. — Эйгон мне тоже, — Деймон издевательски протянул имя своего самого старшего племянника. — Эйгон, как Эйгон Завоеватель, — презрительно фыркнул. — У меня был младший брат, ты не знал? Мать родила Эйгона, но вскоре скончалась, а ребенок не дожил даже до года. Думаю, Визерис назвал твоего братца в честь него. Он всегда был ужасно сентиментальным. — К чему ты мне это рассказываешь? — Эймонду не было интересно выслушивать пьяные бредни. — К чему? — переспросил Деймон. Он выглядел спокойным и расслабленным и явно не чувствовал неудобства от сидячего положения на холодном полу. — Потому что только ты меня и поймешь. Деймон ухватился за круглую ручку кувшина и наклонил, позволив вину политься в горло — алые капли размазались по подбородку, ручейками стекли по шее и кадыку. Эймонд поморщился. — Это не так. Деймон вытер тыльной стороной ладони испачканные вином губы, ухмыльнулся. Он выглядел пьяным и самодовольным, жалким — и, между тем, уверенным в своих глупых словах. — Так, — в голосе Деймона слышалось что-то похожее на застарелую горечь. — Я всю жизнь хотел корону, получить власть, строить свои порядки… А потом понял, что трон без конкретного человека, сидящего на нем, не имеет значения. Деймон покачал головой. Радужки его глаз стали совсем темными, как дно колодца, а слова были похожи на горячую смолу, застывающую на коже Эймонда клеймом. Эймонд хотел корону, потому что он был лучше — несправедливая судьба сделала его вторым сыном. — Это глупость, — резко выпалил он, будто обжегся чужими словами. — Ты пьян, дядя, и жалок. — Разве? — пьяному Деймону было наплевать на оскорбления, но и в таком дяде Эймонд чувствовал опасность, даже если только от его губ, произносящих такие ужасные слова. — Ты хотел его внимания, искал его всеми способами, делал ужасные вещи, лишь бы он смотрел только на тебя. А он был готов подарить себя кому угодно, но не тебе, нет, тебе достался только его гнев, оскорбления и разочарования. Деймон рассмеялся, запрокинув голову — это был горький смех, пустой и бесцветный, отскакивающий от стен стрелами, — и смеялся он над собой, но Эймонду показалось, что над ним. Ему казалось, что Неведомый застыл позади него скользкой тенью и касался ледяным дыханием шеи. Мир раскалывался на крохотные вспышки света. — Я не понимаю, о чем ты, — Эймонд догадывался, как жалко прозвучали его слова. Деймон рассмеялся громче — теперь уже точно над ним — и Эймонд этого не выдержал, Эймонд сбежал, ненавидя себя за это. Ненавидя себя за все. Он бродил вокруг замка до позднего вечера, посетил богорощу, стоял среди голых деревьев, смотрел на плачущий кровавыми слезами лик и слышал, как ветер завывал в ушах одним-единственным словом: «Предатель». Мысли метались в голове Эймонда подобно вспугнутым птицам, их вороньи крики заставляли сердце нестись вскачь — и ноги вели его только в одно место. Куда же еще? Эймонд вновь пришел к нему — все дороги и пути, кривые линии жизни и перипетии судьбы вели его только к одному человеку. И как долго Эймонд отказывался это признавать? Как долго водил себя за нос, цеплялся за ложь, как последний листик цепляется за ветвь в безнадежной битве с беспокойным ветром? — Опять ты здесь, — вздохнул Эйгон то ли раздосадовано, то ли устало. В этот раз они не были пьяны — обмануться воздействием вина больше бы не вышло. Обманываться им не стоило с самого начала. — Да, — согласился Эймонд. Опять он здесь. Тени танцевали на стенах, строились в одну линию, чтобы по очереди прыгнуть в смертельную темноту и окончательно сгинуть. Ветер завывал в закрытые ставни. Эйгон не спросил, почему он здесь, не задал ни один вопрос, только сказал, сложив руки на груди — жар каминного огня расползся по его лицу и шее огненными поцелуями. — Ты сегодня рано ушел. «Значит, все-таки смотрел», — понял Эймонд с неясным облегчением. Видел, обращал внимание, следил. — Не хотел мешать твоему общению с Дейроном. — Ну, — с издевательскими нотками в голосе протянул Эйгон, и каждая из них дробила стальные ключицы Эймонда. — Должен же остаться хотя бы один верный мне брат. Не хочу вечно сомневаться… — Ты ненавидишь меня? — нетерпеливо перебил его Эймонд. Между ними повисла тишина, похожая на останки кораблей на морском дне — такая же безмерная и непостижимая. Эймонд спросил в третий раз, зная, что опять не получит ответ. — А ты? Ненавидишь меня? — спросил Эйгон. В голове вновь надоедливой песней раздались слова Деймона, голос Алис стучал в висках нервной дробью, предсказание Хелейны шумело в ушах. Все, что раньше Эймонд отвергал, погрузившись в болотную тину лжи, вдруг обрело смысл, будто затяжная буря закончилась, и из-за плотного полотна туч выглянуло долгожданное солнце. Эймонд почувствовал легкость — рука, сжимающая его горло всю отравленную противоречиями жизнь, исчезла. — Ненавижу, — честно ответил он, и, прежде чем Эйгон горько бы рассмеялся, договорил. — И люблю. Правда предстала перед ним оголодавшим от нереализованных желаний зверем, потому что Эймонд никогда не видел разницы. Потому что Эймонд не понимал разницы. Для него это всегда было одним и тем же. — Не смей! — мгновенно отреагировал Эйгон, метал искры, точно полный лавы вулкан. — Не смей такое говорить! — он резко приблизился, вынув кинжал из ножен. — Иначе я сожгу тебя! Валирийское лезвие замерло у шеи — ноздри Эйгона трепетали, зрачки сузились, как у змеи. Эймонд смотрел на брата впервые без самообмана, застилающего изумрудным платком его глаза обе жизни — и уродливая в своей красоте правда отбрасывала тени на щеки. — Ты это не сделаешь. — Сделаю, — без колебаний ответил Эйгон, и холодное лезвие коснулось шеи Эймонда. — Знаешь, как я получил обратно свой трон? Я убил нашу сестричку: приказал Солнечному Огню съесть ее, как тех овец, которых ему приносили слуги. Он сжирал Рейниру по кусочкам, а я смотрел, — шепот Эйгона змеился по коже Эймонда, оставляя предательские мурашки и вызывая не менее предательское желание. — И не было для меня мгновения слаще. Эймонд не боялся такого брата — он никогда не боялся Эйгона — и не страшился его жестокого безумия. Мысли в голове извивались серебряными змеями: «Я сделал его таким, я сотворил его, слепил из глины и обжег огнем». Эймонд коснулся пальцами его щеки — белые пауки скользнули по полотну цвета свежевыпавшего снега, — повторил: — Я люблю тебя. Эйгон сделал шаг назад. Он зажмурился, как от боли, открыл покрасневшие глаза, и по его щекам покатились слезы. — Я тебе не верю! — сипло выдохнул Эйгон, будто задыхался. — Я тебе не верю! Эймонду хотелось рассмеяться так, как совсем недавно смеялся над ним Деймон. Он тоже не верил, но правда зябкой мглой скользила по коже, истина отбивала хаотичный ритм в ушах. Эймонд смотрел на Эйгона — потерянного, испуганного, смятенного — и знал. Хелейна была права. Чудовище всегда хотело одного и того же — его, его, его. На следующий день они не разговаривали. Эйгон упрямо не смотрел на него, пока мейстеры подсчитывали голоса. В этот раз Эймонд не чувствовал знакомого раздражения — знал, что брат его замечал, а значит, его незаинтересованность была напускной и похожей на рассеивающийся по утру туман. Должно быть, это было проклятием Таргариенов — младший брат, желающий владеть старшим, — как давно одержимость пустила свои корни в их родословной? Пошло ли проклятие с Мейгора или началось еще раньше? Драконья одержимость сжигала густой лес его притворной рассудительности, и Эймонд сдерживался только из чувства пустого долга. Пепел устилал землю. Нужно было дождаться победы — остальное он возьмет позже, прямо или обманом, неважно. Эймонд смог забрать самого большого дракона, заявить права на коронованного вряд ли будет сложнее. Мейстеры вышли вперед, и зал пронзила тишина — смолкли все голоса, казалось, даже завывание ветра прекратилось на эти мгновения. Решалась судьба Вестероса. — И провозгласили все высокие лорды, что король Эйгон Второй Своего Имени будет править Семи королевствами! Эймонд позволил самодовольной улыбке расцвести на лице. Все было так, как и должно было случиться — они выиграли. Эйгон вышел вперед, и солнце осветило его ярким ореолом. Раздались аплодисменты и радостные крики. Рейнира выглядела опустошенной и шокированной — действительно думала, что выберут ее? — и Эймонд, краем глаза наблюдавший за ней, подметил это с самодовольным злорадством. Деймон резко ступил вперед, вынув меч из ножен — так сделал не только он. Из редеющей толпы лордов выплывали вооруженные люди. Засада! Тело Эймонда действовало быстрее, чем его разум — он оказался около Эйгона. Конечно, Деймон выбрал своей целью настоящего короля — и Эймонд не был намерен его отдавать, беспомощно смотреть на ненавистного дядю, не в силах выпутаться из туго завязанных ремней драконьего седла. Послышались крики, звон стали — Эймонд скрестил свой меч с валирийским клинком Деймона. Ненависть пустила корни в его грудной клетке. — Ну что, племянник, — улыбнулся Деймон, в его глазах плясало черное пламя. — Теперь понимаешь меня? Эймонд не утрудил себя ответом — к чему ему было разговаривать со своим искаженным зеркальным отражением? Их бой не был похож на танец, и в изъевшем могильными червями рассудке Эймонда пульсировало только одно желание — убить Деймона. В прошлый раз у него не получилось выиграть, и Эймонд хранил свою жажду мести, как мать только что рожденного младенца, и сейчас чувствовал напряжение, покалывающее на кончиках пальцев. Удар, поворот, обманчиво замереть на секунду, скрипнув носками сапог, повторить… Деймон улыбался, у него были валирийский клинок и долгие годы опыта, Эймонд оказался моложе и злее, и ярость его ослепляла, заставляла биться диким зверем, не просчитывая ходы противника. Деймон вонзил меч ему в бок — и по телу кипятком пролилась боль, огненное тепло звериной пасти щекотало кожу. Эймонд стиснул зубы, но не упал, не позволил себе провалиться в черную беззвездную бездну. Нет, он не мог проиграть! Не после всего, что было сделано! Кто-то закричал — знакомый женский голос — и Деймон обернулся. Эймонду хватило этой короткой заминки — он из последних сил вонзил меч дяде в левый глаз. На лице Деймона застыло удивление, и он упал на каменный пол марионеткой, у которой перерезали все ниточки. «Вот моя победа, — удовлетворенно подумал Эймонд. Его прошиб холодный пот, боль в боку с каждым вдохом становилась ярче. — Вот моя месть». Чудовище довольно мурлыкало, превращаясь в наевшегося до отвала кота, пока зрение рябило красными точками. И Эймонд упал рядом с поверженным врагом. Эймонд барахтался в кипящих водах Божьего Ока, отталкивался ногами от озерного дна, пытаясь прорваться сквозь плотный поток воды. Легкие горели от нехватки воздуха, боль прошивала от пят до воспаленных глаз, вода не отпускала, и Эймонд тонул, тонул, тонул. Силы покидали его, осталось только упрямство, и Эймонд боролся, не желая опять погибать. Отчаяние подступало к горлу. Внезапно сквозь плотную толщу воды прорвалась рука, схватила его и потянула наверх, к свету. Первый глоток воздуха ощущался сладкой болью. Эймонд закашлялся, и под его закрытыми веками пробивался чистый солнечный свет. Эймонд открыл глаза. Ему пришлось проморгаться, чтобы расплывшееся мутными пятнами зрение обрело четкие очертания. Было светло, в воздухе летали пылинки, и Эймонд, озирающийся по сторонам, не сразу заметил спящего Эйгона. Не сразу почувствовал назойливую боль, укусами комаров расползающуюся по телу. Дернувшись, Эймонд от неожиданности зашипел, и Эйгон тут же проснулся. Под его покрасневшими глазами выделялись темные круги, но голос прозвучал бодро: — Очнулся наконец! — Что произошло? — разум Эймонда был похож на лабиринт. Он помнил… Деймона? Выбор? Меч?.. — Деймон! Я убил его! Эймонд кинул взгляд на свое тело, увидел бинты, почувствовал запах крови и макового молока. Где он был? И сколько времени пролежал в таком состоянии? — Убил, — кивнул Эйгон. — Но он успел тебя серьезно ранить. Хорошо, что там были мейстеры, иначе… — А Рейнира что? — прервал его Эймонд. На собственное состояние ему было плевать. Месть совершилась. Эйгон присел на краешек кровати. Эймонд мысленно заметил, каким усталым и бледным было его лицо — напоминало восковую луну. — Уже ответила за неповиновение своего мертвого муженька, — злорадно ответил Эйгон. — Казнили часть ее людей, можешь полюбоваться, когда оправишься, как славно они качаются на веревках, — глаза брата мрачно мерцали. — Я запретил ей жить на Драконьем Камне. И ее сынок, Эйгон младший, будет наслаждаться моим гостеприимством в Красном замке. — Будет заложником. — Нет, Эймонд, он будет наслаждаться моим гостеприимством, — поправил его Эйгон елейным голосом. То есть, обеспечит послушание Рейниры и других ее отпрысков. — Почему он, а не старшенькие? — Эймонд бы с радостью дал насладиться их гостеприимством Люку. Жаль только, что однажды племянник свернул бы шею на лестнице. Ступеньки бывали такими обманчивыми… — Зачем мне сильные племянники? Они и так бастарды, в этом замке все увидели, как они схожи со Стронгами, ни один здравомыслящий лорд за ними не пойдет, если вдруг они задумают заявить права на трон, — объяснил Эйгон. И то правда — Веларионовское наследие бастардов обеспечивалось за счет женитьбы на дочерях Деймона. Эймонд осознал, что это был тот редкий случай, когда они нормально друг с другом разговаривали — без обвинений и яда. И Эйгон спал здесь. Ждал его пробуждения? — Ты спас меня, — произнес Эйгон то, с чего следовало начинать их разговор. Он пристально рассматривал его, и в глазах Эйгона не было ни скрываемого наслаждения, ни тени насмешки над ослабевшим братом. Эймонд помнил, как он сам смотрел на Эйгона — с ожогами и ранами, пахнущего смертью и маковым молоком, — как касался пальцами его груди и давил, не зная, от чего он приходил в больший восторг — от осознания, что именно он сделал брата таким, или от понимания, что Эйгон больше никогда не сможет от него сбежать. А ведь смог — растворился в закатной дымке вместе с Ларисом. — Спас, — и предвещая следующий вопрос Эйгона, Эймонд сразу ответил. — Я говорил ночью, почему. Вместо ответа Эйгон провел рукой по его груди — и мотыльки внутри Эймонда тянулись к нему, как к единственному источнику света. Эйгон не давил на раны, не причинял боль и не пользовался своей властью, наоборот, проявлял никем не прошенную ласку и осторожность. От этого болело в груди. Эймонд никогда не думал, что от чужой нежности могло так болеть. Водянистый дневной свет струился через светлые локоны короля будто сквозь витражные окна, и Эймонд импульсивно признался, лишь бы отвлечься от боли в груди: — Ты вернулся не случайно. Алис сказала, что я заберу с собой того, кого все никак не могу отпустить, — Эймонду захотелось закашляться, но он усилием воли сдержал щекочущее горло напряжение. — И это ты. Это с самого начала был ты. В глазах Эйгона мерцали крапинки цвета позолоченного меда и что-то еще, что Эймонд не мог разобрать, но отчаянно хотел. Брат закусил нижнюю губу и признался с тяжелым вздохом: — Я не знаю, что сказать, — его руки остановились над заполошно бьющимся сердцем Эймонда. — Мы причинили друг другу столько боли, а ты… то, что ты сделал со мной… — Я больше никогда так не поступлю, — пообещал Эймонд. — Почему я должен тебе верить? — закономерно спросил Эйгон. Потому что в этом не было смысла. Эймонд уже пробовал отомстить, переломать кости и оставить у себя вечным пленником, но Эйгон все равно сбежал, но Эйгон все равно растворился в горизонте пыльных дорог, оставив Эймонда с черными клубами ярости и тоскливым одиночеством. Потому что тогда Эймонд не знал, что обжигающее чувство, от которого ему хотелось содрать с себя кожу, было не только ненавистью. Но Эйгону было бы недостаточно этих слов. Эймонд и сам не знал, чего было бы достаточно, если даже готовности пожертвовать собой не хватило — в их случае пришлось бы проживать жизнь за жизнью, чтобы однажды они могли посмотреть друг на друга без тех стылых чувств, которые лежали между ними остывшими телами. Наши жертвы, наши надежды, наша преданность. Эйгон хмыкнул на его выразительное молчание. Он убрал руки, встал и собрался выйти из светлых покоев. — Я позову мейстеров. Ты выглядишь лучше, но пусть они тебя осмотрят… Эймонд схватил его за руку — и как только нашлись на это силы? — попытался держать крепко. Он не мог вымолвить ни слова, не научился за обе жизни просить, и собственные намерения казались такими глупыми! «Останься», — подумал Эймонд с отчаянной мольбой. Эйгон уже уходил от него, покидал его — и в этой жизни, и в предыдущей — Эймонд не знал, как выдержал бы его уход в этот раз. Эйгон понял его без слов. — Ох, Эймонд, — он покачал головой, опять сел на кровать. — Разве ты еще не понял? — на лице Эйгона свежей изморозью светилось смирение. — Мне некуда от тебя идти. Потом Эймонда навестили матушка и Хелейна. Сестра рассказала, что многие лорды отправились или в свои земли, или в столицу, чтобы принести клятву истинному королю, и только Эйгон отказывался уезжать, пока Эймонд не очнется. — Он сидел у тебя днями и ночами, — рассказала Хелейна, и Эймонду хотелось недоверчиво рассмеяться. Но сестре не было смысла врать, да и Эйгон действительно был здесь, продолжая сверкать своими задумчивыми глазами. Алис Эймонд, наоборот, совсем не видел, но Хелейна загадочно произнесла, что однажды она вернется, вот только не к нему. Может, это было к лучшему — Эймонд больше не мог быть с ней честен. Часть него по привычке хотела Алис, но ведьма была права: он не хотел ее всю. Если Алис была для него морозным воздухом, то Эйгон оказался снежной бурей — и Эймонд попал в эту бурю добровольно. Он быстро восстанавливался — или храбрился, не желая лежать и предаваться безделью. Бок еще болел, при резких движениях будто обдавался кипятком, но Эймонд стискивал зубы и твердил, что он в порядке. На Вхагар до столицы долететь сможет. Он застегивал дублет, когда в покои зашел Эйгон. Брат был уже одет и выглядел иначе, чем все эти странные, наполненные мутной пленкой слабости дни — будто смирившимся и освободившимся от страшного выбора, который висел над ним дамокловым мечом все это время. — Я готов вылетать, — уверенно сказал Эймонд, расправив плечи. Эйгон прошелся по нему взглядом, кивнул: — Вижу, — указал на постель. — Садись. Эймонд мог бы воспротивиться, но туман боли медленно закручивался вокруг раны, так что он подчинился приказу своего короля. — В столице бывшие союзники Рейниры принесут мне клятвы, — сказал Эйгон, остановившись подле него. — А ты женишься на Баратеонше. «Вот зачем ты пришел», — понял Эймонд, почувствовав горечь на языке. Чтобы напомнить Эймонду про его долг и держать в узде, как неспособного исполнять приказы зверя. — А потом отправлюсь с ней в Штормовой Предел, — невесело закончил за брата Эймонд. Теперь он знал, какое наказание стало бы для него самым невыносимым — быть от Эйгона так далеко, как только можно, застрять в Штормовом Пределе, как в темнице из серо-белого камня, слушать бури и наблюдать за беснующимися волнами залива Разбитых Кораблей. Эйгон стек на его колени, выглядел так уверенно и самодовольно, что Эймонд решил не возражать, только обхватил руками его талию, чтобы не смел даже помыслить сбежать — не в эти последние мгновения перед его вылетом в Штормовые земли. Эйгон дотронулся руками до темного дублета — Эймонд смотрел на его лицо, запоминая каждую деталь. Он догадывался, что в следующий раз увидит брата нескоро. — Думаю, правой руке короля будет тяжело исполнять свои обязанности в Штормовом Пределе. Эймонд опустил глаза — Эйгон наколол ему на грудь золотую брошь. — Что… — Я снял Отто с должности. В Совете деда пришлось оставить, но теперь его гнев будет твоей заботой, а не моей, — объяснил Эйгон. — Можешь остаться в Королевской Гавани, если тебе, конечно, не пришелся по душе Штормовой Предел. Смирение расцветало в его глазах желтыми бутонами роз, украшая ими радужку, как маленькими медовыми крапинками, — Эймонд чувствовал себя так, будто ему подарили оба валирийских клинка и исполнили все мечты разом. — Ты моя погибель, Эймонд, — признался Эйгон, его глаза казались глубокими впадинами. Эймонд упал в них давным-давно и до сих пор не нашел (не искал) выход. — Я должен отказаться от тебя, изгнать, но вместо этого привязываю к себе только крепче. — Тебе это ненавистно? — спросил Эймонд, потому что в самом начале у него было также. Это потом плети и снежная вьюга обернулись шелком и инеем. — Нет, — покачал головой Эйгон с невеселой, смиренной улыбкой. — Наоборот. Признание изобличалось хрупкими цветами, проклюнувшимися на далеком Севере — и Эймонду впервые за две жизни не хотелось губить такую красоту. Он коснулся пальцами щеки Эйгона, скользил по мягким изгибам медленно и осторожно, будто перед ним было хрупкое стекло, способное пойти трещинами от резкого движения. — Скажи еще раз, — потребовал Эйгон. Эймонд сразу понял, о чем он говорил. — Я люблю тебя. Эйгон судорожно втянул носом воздух, его глаза влажно замерцали, и из рта почти сорвался всхлип. — Никогда не мог думать, что это будет так сладко и больно слышать. Эймонд мог много чего сказать — сравнить свою любовь с раной, говорить об иссушенной жажде, которая ежесекундно рвала его горло и оставляла после себя сухие, уродливые борозды — но Эйгон резко приблизился к нему, и мысли разошлись волчьим воем. Губы соприкоснулись — их первый поцелуй за две жизни. Эйгон цеплялся за него пальцами, целовал едва ли жаднее, чем сам Эймонд, казалось, будто и это — еще одно их сражение. Вот только в этот раз они бились сообща. Эйгон отодвинулся первым, и в его глазах Эймонд читал то, что не видел так давно, — янтарные тени привязанности и острые обломки льда, так болезненно сильно напоминавшие нежность. — Я никуда не уйду, — поклялся Эймонд. Эйгон мог бы со смехом сказать, что ему это не нужно, но он только кивнул и серьезно произнес: — Я верю тебе. И впервые за эту жизнь улыбнулся Эймонду — широко, искренне и радостно.