На кухне

На кухне неумолимо тикают часы — ещё прабабкины, с кукушкой. Тик-так, тик-так, тик-так. Тик-так. Тик. Так. — Физкультуру завалил, представляешь? Физкультуру! — надрывно жалуется Стёпа. Михаил философски пожимает плечами: — Ну, не конец света. — Не конец, — соглашается Стёпа. — Просто он и алгебру завалил с геометрией, и географию, и историю. — Может, ему сложно. Стёпа зыркает на брата исподлобья: — Может. Но физкультуру-то! Ему же всегда нравилось, всегда отличником был. Я, главное, говорю, может, тебе чем помочь, может, влюбился, поссорился с кем-то, с учителем конфликт… — А он? — А он говорит, на хуй иди. Михаил присвистывает сквозь зубы. — И магнитик привези, — с горечью добавляет Стёпа. — Вот как так? Я же ему всё, а он! — А он хочет по заднице, — кивает Михаил. — Я его в жизни пальцем не тронул! — возмущается Стёпа. — Вот именно. Стёпа расстроенно хлебает чай из красной в белый горох чашки, неуверенно говорит: — Да ну, разве?.. — Пацан даёт спектакль и ждёт аплодисментов. — Ему, хочешь сказать, внимания не хватает? — Нет. Ему не хватает ремня. Стёпа решительно мотает головой: — Я не смогу. — Надо смочь. Вот помнишь, как я на водонапорную башню лазил? Стёпа кивает. Брату было, кажется, лет четырнадцать, когда его накрыло кризисом подросткового возраста. Несколько месяцев прогулов, пьянок, шляний чёрт знает где по ночам и прочих диких выходок, а потом всё само прошло. То есть Стёпа думал, что само. Он неверяще таращится на Михаила. — Как отшептало, — говорит тот. — Нас батя ни разу пальцем не тронул, — говорит Стёпа. — Тебя — ни разу, — соглашается Михаил. Стёпа мотает головой: — Не может быть. Он к нам всегда одинаково… — Просто ты не просил ремня, а я просил. — Михаил смотрит на брата и смеётся: — Не словом просил, а делом. — Всё равно. — Я себе чуть шею не свернул тогда. Знаешь, что батя сказал? Я на всю жизнь запомнил: «Ты проверяешь, любят ли тебя? Любят. Но по жопе дадут». Стёпа молчит. Михаил говорит: — Он мне, по-моему, никогда больше не говорил, что любит. Один раз, но мне хватило. И Стёпа наконец верит. Пустеют чашки, пустеет конфетница, за Михаилом закрывается дверь. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Стёпа надраивает посудной губкой чашки. Позолота облетает с ободков. А может, она уже давно облупилась, чашки-то старые. С чашек на пожелтевшую подставку стекает вода. Стёпа тянется, чтобы поднять гирьки и заставить часы замолчать. Отдёргивает руку: плохая примета. В последний раз часы стояли шесть лет назад, когда умерла Света. В груди гнездится горячим комом обида. Что упустил, где недодал? Не как батя же, всегда старался вслух, всегда старался быть отцом, а не отчимом. И что в результате? Хоть раз его назвали батей, папой, отцом — да хотя бы просто по имени? Стёпа пытается вспомнить. Он сидит на табуретке и разглядывает пятнышко на скатерти. Тёмное, почти чёрное пятнышко от черничного варенья. Оно и после стирки останется, никуда не денется. Может, поблёкнет, но не исчезнет. Хлопает дверь. — Лёш, ты уже дома? — спрашивает Стёпа. — А тренировка? Сын молча громыхает вешалкой, распинывает по углам кеды, шваркает на пол рюкзак. Только потом суётся на кухню, сразу же заныривает в холодильник и уже оттуда снисходительно сообщает: — Не пойду, надоело. — Что-то случилось? — Не еби мозг. Хлопает дверца холодильника. Сын на ходу лепит бутерброд из вчерашней плетёнки и черничного варенья. Ещё одна тёмная капля падает на край столешницы, нехотя ползёт по ящику. — Дядя Миша говорит, пороть тебя надо, — говорит вдруг Стёпа. — Ну, раз сам дядя Миша говорит, — насмешливо тянет сын и медленно, со вкусом вгрызается в бутерброд. Варенье с плетёнки капает на пол. — Может, действительно, — сам себе говорит Стёпа. Недоеденный бутерброд летит на скатерть. Сын рывком расстёгивает свой ремень, тонкие пальцы порхают суетливо, чем сильнее смазывается красивый жест, тем больше в них злости. Наконец ремень летит через кухню, задевает пряжкой Стёпино колено, сворачивается на полу зловещей загогулиной. — Да на! Сын прерывисто дышит, щёки у него покрываются алыми пятнами, глаза блестят. Стёпа встаёт и поднимает ремень. Сын следит за ним немигающим взглядом. Ремень тёплый и льнёт к руке, будто ластится. — Что, ради этого всё? Чтобы разбудить во мне зверя? — спрашивает Стёпа. — Я хомячков не боюсь! — фыркает сын. Ещё не сдался, ещё дожимает. Стёпе кажется, что отчаянное недоверие в его глазах дополняется азартом. — Я и не хочу, чтобы ты меня боялся, — говорит Стёпа и протягивает ему ремень. — Штаны спадут. Сын шарахается, и ремень падает на пол. Больше Стёпа его не поднимает. Он садится обратно на табуретку и прикрывает глаза. Обиды больше нет, есть чувство окончательного и бесповоротного поражения. Стёпа зарывается лицом в ладони. Сын ёрзает, возится, наконец зовёт неуверенно: — Пап?