"Ни капельки"

Уэнсдей Аддамс не ревнует. Она не способна на такие чувства — она даже не привязывается к людям, не испытывает к ним никакой эмпатии и сочувствия. Что уж говорить о любви, а тем более о ревности. "Ревность — совершенно иррациональное и нелепое чувство, возникающее из-за неуверенности в себе", — говорила Аддамс. А Уэнсдей всегда уверена в себе, порой даже слишком. Так что она не ревнует. Никогда.

***

— Заказ для столь очаровательной леди, — официант задержал взгляд на светлом лице Энид, одарив её до тошноты омерзительной улыбкой. Уэнсдей почувствовала, как внутри вскипает злость. Её рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели. Когда Энид вежливо ответила официанту улыбкой, не менее приторной, внутри Уэнсдей что-то вспыхнуло и тут же болезненно сжалось. Причём, в плохом смысле. Почему она улыбается ему?! Это раздражало до крайности. Живя с Синклер бок о бок так долго, Уэнсдей привыкла ко всему: к постоянным заливистым смешкам, к ярким цветам в одежде, к широкой улыбке, даже объятия перестали вызывать у неё отвращение и стали более терпимыми. Но сейчас... Сейчас эта улыбка, обращённая не к ней, сводила её с ума. Ей хотелось стереть её с лица Энид, но почему — Уэнсдей понять не могла. Подол школьной юбки оказался смятым в её руке, а взгляд метался между официантом и Энид, пока девушка бросала очередной гневный взгляд на юношу. Однако он, как и прежде, нагло игнорировал её недовольство. Даже когда официант наконец отошёл от их столика, девушка упрямо продолжала сверлить его спину взглядом, пытаясь подавить гнев, который бурлил в её груди. — Эй, ты меня слушаешь? — голос Энид выдернул Аддамс из её мыслей, заставив оторвать взгляд от удаляющегося официанта. — Конечно. Продолжай, — коротко ответила Уэнсдей, стараясь придать голосу свойственную ей холодность. Энид оживлённо продолжила свой рассказ, активно жестикулируя и время от времени посмеиваясь. Уэнсдей кивала в нужные моменты, но её внимание было совсем не на словах Синклер. Мысли девушки вертелись вокруг улыбки Синклер. Этой самой улыбки, которую она видела так часто. Той, что была широкой, искренней, тёплой... такой родной. Она стала чем-то больше, чем просто частью Энид. Но когда эта улыбка была подарена официанту, сердце Уэнсдей сжалось в груди, и не в приятном смысле. Это было новое, пугающее ощущение. Внезапно, тепло окутало её ладонь. Она удивлённо распахнула тёмные глаза и посмотрела на Энид. — Уэнс, ты в порядке? Ты выглядишь... нервной, — голос Энид прозвучал мягко, но тревога в нём была очевидна. Нервна? Нет, Уэнсдей была в ярости. В необъяснимой, иррациональной ярости, которая казалась ей нелепой и совершенно чуждой. Почему она это чувствует? Откуда взялось это жгучее раздражение? — Всё в порядке. Почему ты спрашиваешь? — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость. — Ну, ты уже десять минут пялишься на этого официанта. Он тебя чем-то задел? — Энид удивлённо склонила голову набок, её разноцветные локоны мягко упали на плечо. — Он ведёт себя... непрофессионально. Вечно мерзко улыбается тебе, и не отводит взгляда. Разбрасывается комплиментами. Это неподобает хорошей работе, — сухо пояснила Аддамс, не сводя взгляда с подруги. Но то, что произошло дальше, застало её врасплох. Синклер рассмеялась, что вызвало у Уэнсдей замешательство. Она нахмурилась, выражая непонимание и возмущение. — Почему ты смеёшься? — нахмурившись, спросила она. В её голосе звучало раздражение. Энид ответила не сразу. Вместо этого, она мягко, успокаивающе сжала руку Уэнсдей. Это прикосновение было тёплым, почти обжигающим. Мир вокруг словно остановился. Тепло, разлившееся от этого прикосновения, заставило что-то внутри Аддамс приятно затрепетать. Уэнсдей бы не призналась, но на секунду ей вдруг захотелось переплести пальцы Синклер со своими. — Уэнсдей, — начала она, её голос звучал слегка охрипшим после смеха. Девушка наклонилась ближе, подперев подбородок рукой, словно собиралась насладиться реакцией собеседницы в полной мере. Её лицо светилось самодовольством, а на губах играла хитрая улыбка. — Ты ревнуешь? Вопрос буквально ударил Уэнсдей, словно нож, вонзившийся меж рёбер. Она мгновенно выдернула руку из ладони Синклер, словно это прикосновение обожгло ее. Тёмные глаза упрямо устремились куда-то в сторону, избегая взгляда Энид. Ей казалось, что если она посмотрит на это лицо, встретится с ней взглядом, то потеряет контроль окончательно. Ревнует? Нет. Ни за что. Никогда. Ей плевать. На всех. На каждого. Она равнодушна ко всем, абсолютно ко всем. Ревность — это не её чувство. Она попросту не способна испытывать что-то подобное. — Ревность — это совершенно иррациональное чувство, корнями которого являются... — начала было она, но Энид её прервала. — Ты не ответила, — голос Энид был мягким, но в нём звучала настойчивость, которая начала действовать Уэнсдей на нервы. Вот чёрт. Это уже становилось раздражающим. Но она не отступит. Она покажет этой самодовольной Синклер, насколько та ошибается в своих выводах. — Нет. Нет, Энид, абсолютно нет, — её слова прозвучали чётко, холодно, даже резче, чем она сама ожидала. Каждое слово звучало словно удар. Но оборотень, казалось, вовсе не испугалась. Наоборот, её улыбка стала шире, а взгляд — ещё более игривым. Энид наклонилась вперёд, так близко, что Уэнсдей почувствовала тепло её дыхания. Нарушение личного пространства было настолько вопиющим, что Аддамс инстинктивно откинулась назад, прижавшись к спинке стула. Её сердце вдруг забилось чаще, а под пристальным, почти испытующим взглядом Энид она почувствовала себя… неуютно. — Почему ты спрашиваешь? — её голос дрогнул едва заметно, но она быстро взяла себя в руки. — Ты смотрела на него так, будто планируешь его расчленить, — парировала Энид с лёгкой насмешкой, в ее глазах был заметен опасный блеск. Уэнсдей крепче сжала кулаки. Чёрт возьми, этот аргумент был весомым. Настолько, что ей стало не по себе. Она ненавидела это ощущение — быть уязвимой. — Ты меня поражаешь. Смотреть на окружающих подобным образом — моя обычная манера поведения, если ты не заметила, — голос Уэнсдей прозвучал холодно, но в глубине него, как ей казалось, пробился едва ощутимый оттенок неловкости. Ей отчаянно хотелось завершить этот разговор, вырваться из этого маленького словесного сражения с победой, как она делала всегда. Но почему в этот раз всё было иначе? Почему та энергия, тот азарт, который она обычно испытывала в спорах, вдруг исчезли? Она не могла продолжать. Потому что она не ревнует. Это было аксиомой, не требующей доказательств. Но убедить в этом Энид было совершенно невозможно, и Аддамс понимала это слишком хорошо. Её мысли крутились вокруг одной и той же фразы: «Я не ревную».Она повторяла её снова и снова, закрывая глаза и делая глубокий вдох, словно это могло помочь ей успокоиться, подавить нарастающее раздражение. Только вот, это слабо помогало. А почему она вообще так завелась? Почему её так бесила эта сцена с официантом? Всё просто. Он был очередным улыбчивым придурком, от которого её тошнило. Уэнсдей терпеть не могла таких людей. Да, это объяснение казалось ей вполне разумным. Пусть оно и было слабым оправданием, ведь практически все окружающие раздражали её примерно в равной степени, но никогда — настолько. Однако, она решила поверить в это оправдание. Потому что другого объяснения, которое бы она смогла принять, просто не существовало. — Уэнсдей, можешь не защищаться, я всё понимаю. Знаешь, в ревности нет ничего... — Я не ревную. И не защищаюсь, — фраза прозвучала резко, но в ней сквозила какая-то неуверенность, непривычная для Уэнсдей. Энид снова рассмеялась, заставляя её нахмуриться. Но теперь это было не недоумение. Это было раздражение. Раздражение от того, что над ней смеются открыто, без малейшего стеснения. — Синклер. — её голос приобрел привычную жесткость. — Я искренне не понимаю, что смешного ты нашла в этой ситуации. — Смешно то, как ты отрицаешь очевидное, — улыбка Энид только расширилась, её глаза светились лукавством. — Что именно здесь очевидно? — Твоя ревность, — бросила Энид, словно это было что-то само собой разумеющееся. Если оборотень продолжит повторять это слово, Уэнсдей точно не выдержит. Она чувствовала, как её терпение трещит по швам. Бесит. Просто бесит. — Энид, если ты не поняла, я объясню ещё раз, — Уэнсдей выдержала паузу, словно подбирая слова, которые звучали бы максимально отстранённо. — Ревность — совершенно ирациональное и нелепое чувство, исходящее от неуверенности в себе. Во мне нет ни капли неуверенности или чего-то, что можно назвать иррациональностью. Соответственно, я не могу этого чувствовать. Голос её звучал ровно, холодно, почти безэмоционально. Но внутри всё кипело. Она устала от этого диалога, от этой настойчивости Энид, от её смеха, от того, что это раздражение, это непонятное жжение внутри, никак не желало угасать. — Да ладно? — этот вопрос стал последней каплей. Уэнсдей стиснула зубы так сильно, что в тишине можно было уловить легкий скрип. Её тело напряглось, словно натянутая струна, а щёки выдали её чувства лёгким румянцем. Брови сошлись у переносицы, а в глазах полыхнуло что-то... не в духе столь аналитичной Аддамс. Она словно перестала осознавать, что происходит, что она делает. Её привычная расчетливость, та самая, что позволяла ей заранее обдумывать каждое своё действие, всегда держать себя в руках и не давать эмоциям управлять ею, просто растворилась. Как будто её никогда и не существовало. Аддамс резко поднялась со своего места, обогнула стол и, не давая времени на размышления ни себе, ни Энид, наклонилась так близко, что нарушила все собственные правила о личных границах. Энид, казалось, всё ещё находила происходящее забавным. Она задрала голову, её радужные глаза светились удивлением и легкой насмешкой, а губы расплывались в широкой улыбке. Но эта улыбка исчезла быстрее, чем оборотень успела понять, что происходит. Уэнсдей схватила её за щеки, крепко, решительно, и потянула к себе. Их губы столкнулись. Поцелуй был ярким, страстным, почти собственническим. Уэнсдей будто пыталась не оставить ни единого сомнения в своих намерениях. Словно старалась доказать что-то — самой себе в первую очередь. Она ненадолго отстранилась, на какую-то долю секунды, чтобы тут же вновь наклониться и запечатлеть ещё один поцелуй, на этот раз едва заметно прикусив нижнюю губу Энид. Энид замерла, будто весь мир вокруг них остановился. Её глаза широко распахнулись, а сердце пропустило удар. Она не могла поверить в то, что только что произошло. Но, неожиданно для самой себя, её тело решило за неё. Её губы мягко коснулись верхней губы Уэнсдей. И тут всё изменилось. Губы Уэнсдей оказались мягкими, пухлыми, невероятно приятными. Их вкус был таким тёплым и манящим, что у Энид перехватило дыхание. Ей хотелось раствориться в этом ощущении, настолько оно было захватывающим. Это было настолько хорошо, что внутри оборотню хотелось завыть от переполнявшего её восторга. Её руки, будто сами по себе, скользнули к талии Уэнсдей. Как только они коснулись тонкой фигуры девушки, та отпрянула с такой резкостью, будто её ударило током. Уэнсдей сделала шаг назад, точно испуганный зверёк, застигнутый врасплох. Её дыхание сбилось, взгляд упал куда-то в сторону, как будто смотреть на Энид было для неё чем-то невозможным. Щёки предательски залились ярким румянцем, руки слегка дрожали, весь ее вид был смущенным и несобранным. Её разум, наконец, вернулся, и с ним пришло осознание: она поцеловала Энид. И ей это понравилось. Чёрт. Но Уэнсдей не успела оклематься. Энид не собиралась отпускать эту возможность. Её руки мягко обхватили затылок девушки, притягивая её ближе. Их губы снова встретились, на этот раз с ещё большей силой и жадностью. Вторая рука Энид переплела свои пальцы с пальцами Уэнсдей, словно пытаясь сказать: "Не пытайся убежать, я не отпущу". Поцелуй был страстным, нетерпеливым, наполненным эмоциями, которые она больше не могла скрывать. Энид, наудивление, целовала с напором и в то же время мягко, пытаясь передать ей все чувства. Вишнёвый блеск с её губ теперь остался на губах Уэнсдей, как и вся её нежность, забота и желание. Первой снова отстранилась Уэнсдей. Она уловила на себе несколько любопытных взглядов парней, сидящих за соседними столиками. Это раздражало. Несмотря на то, что Аддамс всегда утверждала, что мнение окружающих её совершенно не волнует, и это было правдой, делиться чем-то настолько личным, сокровенным перед посторонними ей не хотелось. Растерянность. Именно это чувство охватило Уэнсдей сразу после того, как их губы разомкнулись. Она не знала, что делать дальше. Всё её хладнокровие и уверенность, которые всегда служили ей опорой, вдруг испарились. Поэтому, Энид взяла инициативу на себя. Одна рука обвила талию Уэнсдей, другая легла на плечи, притягивая её ближе. Уэнсдей, не сопротивляясь, позволила прижать себя, уткнувшись лицом в шею Энид. Тишина. Ощущение спокойствия, словно весь остальной мир исчез, остались лишь они вдвоём. Слов не требовалось. Всё было слишком очевидным, чтобы пытаться донести это языком. Уэнсдей почувствовала, как её тело расслабляется, напряжение с плеч спало. Её руки слегка приобняли Энид в ответ. — Так ты всё-таки не ревнуешь? — голос Энид прозвучал тихо, почти шёпотом, с лёгкой насмешкой. Она нежно провела ладонью по макушке девушки, оставив на этом месте легкий, почти невесомый поцелуй. Уэнсдей чуть повернула голову, не отрываясь от её шеи. Энид чувствовала, как это действие вызвало мурашки по коже. Голос Аддамс прозвучал тихо, но уверенно: — Ни капельки.