Боги обзавидуются

      Череватый рассматривает в зеркале кадуцей на шее так пристально, как не пытался и сразу после окончания работы мастера.       Не слишком оригинально, не очень качественно выполнено, но не обессудьте — и денег тогда у него было с гулькин нос. Пришлось довериться в руки какого-то сердобольного нарика и молиться, чтобы бич человечества, именуемый ВИЧом, не задел его по касательной.       В итоге татуировка ему нравилась. Ну как нравилась: срослась с его сутью, он уже и не помнил себя без неё. Представлял себя и без зеркала с ней — родинки, карие глаза, широкая улыбка и кадуцей, куда же без кадуцея. Вполне себе видный парень, не писаный красавец, конечно, но и до урода не рукой подать.       «Первую татуировку я наколю, когда у меня будет тело Аполлона».       Тела Аполлона Владику тоже не досталось, увы. Заботило его это тогда, когда он принял решение набить на шее рисунок? Нет. Ни тогда, ни когда бы то ни было ещё.       Зато он знал того, кого точно заботило.       В ретроперспективе намеков на комплексы Олега по поводу внешности было уйма. Чернокнижник даже со скрипом признался, что в глубине души всегда знал правду — Шепс-младший неустанно прятался за коллегами по цеху на селфи, стараясь выглядеть меньше, не возражал против гарпий-визажистов и накладывал на свое лицо такие фильтры, что и мать родная не узнает. Сквозь пальцы на странные закидоны смотрели все, думая, что мальчонка просто с жиру бесится. Дифирамбы светлым глазам и чувственным губам не пел только ленивый, Олежка был красив как греческий бог (не Аполлон, правда, тот вроде обладал золотой шевелюрой), а Влада всё это никаким боком не касалось.       Не касалось на старте их взаимодействия, когда медиум чуть не отпиздил его в Готическом зале и в разгар Битвы, когда конфронтация между ними пошла на спад. В дорогах не касалось, в соседних номерах и на самих испытаниях. А потом бац — и смотреть на разбитого Шепса невыносимо, словно каленым прутом по жилам прошлись. Вот так сразу и в овраг — жил ты себе спокойно, а потом делишь долгожданный приз сам не знаешь почему с вчерашним противником.       И теперь ловишь себя на том, что в сети ищешь-ищешь фото оригинала, а попадаются только равнодушные отфотошопленные копии. Оригинал был живым, дышащим. Чуть наивным для этого мира, чуть вспыльчивым и чересчур честным. Дергал его отчего-то за невидимые струнки — гад! — закатывал глаза и частенько хмурился, сложив руки на груди. И теперь Владику эти слова, ну, про Аполлона, отчего-то невыносимо слышать.       У комплексов всегда должен быть субстрат, та первая маленькая язвочка, разрастающаяся в кровоточащую зияющую рану, а для первой язвочки нужна было прохудившаяся именно в этом месте самооценка. Вот Владик сам, к примеру, услышал раз в свою сторону — картавый урод, и побежал к логопеду, ибо знал, что недоброжелатель прав насчет первого и никак не воспринял на свой счет второе. Ну неправда же, так чего дергаться?       Где Олежка сломался? Кто смог пнуть его так сильно, что аж переплюнуло все влюбленные охи-вздохи любующихся?       У него неожиданно появляется шанс узнать, когда их приглашают в качестве жюри для второго сезона «Реванша».

***

— Тебе очень идет, — глупо и не к месту блеет Влад уже к концу съемки первого выпуска.       Он это обо всем сразу: о вышитой вручную мантии, уложенных кудрях и генетических данных, скрупулезно отобранных кем-то для одного конкретного индивидуума.       И все секунду назад было прекрасно — жуткая смесь неловкости, тепла и юмора, — а потом будто ставни в чужих глазах захлопнулись, оставив Владика где-то снаружи. — Я в курсе, — холодно бросает Олег, отвернувшись.       «Вот и где я прокололся?» раздраженно думает про себя Череватый.       Он не верит? Думает, что чернокнижник обманывает? Почему тогда «в курсе»? Ребус все не хочет решиться, и Череватого это злит.       Одно радует: они сближаются достаточно для того, чтобы Олежка в открытую каждый раз выпускал иглы в сторону оборзевшего напарника и каждый раз спускал всё на тормозах, возвращаясь обратно к состоянию домашнего кота. А самому Владу всё неймется: «родненький, ты выглядишь божественно»; «ты похудел»; «какие у тебя глаза, утонуть можно» продолжает он позориться, идиот. — Хватит! — контейнер с домашней едой подпрыгивает, когда Шепс в гневе стучит по столу кулаком. Над пластиковым ободком на секунду возвышается кусок вареной курицы и брокколи — фу, — чтобы упасть снова на дно. — Что? — Прекрати. Ты что, правда думаешь, что я этого не знаю?       Череватый снова бросает взгляд на содержимое контейнера, рассчитанное на весь съемочный день, потом оглядывает заполонившую всё декоративную косметику, и только потом устанавливает зрительный контакт с собеседником. — Нет? Мне кажется, что нет.       Редкое теперь для них молчание заполоняет собой помещение. Владу оно — помещение, — почти родное, он в свою гримерку только переодеваться и ходит.       Олег на секунду прижимает к глазам ладони, что заставляет напрячься, и наклоняется затем так близко, что их носы почти касаются. — Слушай, люди десятки, нет, сотни раз говорили мне, что я выиграл в генетическую лотерею, слышишь? Я знаю, как я выгляжу.       После этого Владик окончательно отказывается от идеи разгадать этот кубик Рубика. Так даже лучше — знать он знает, что Олег о себе как о страшиле каком-то не думает, а напряжения между ними и без его неловких фразочек хватает.       Они будто малолетние идиоты. Да-да, те самые, у которых передружба-недочувства — варятся в котле из неслучайных прикосновений и пошловатых шуточек, а сдать себя с потрохами отчего-то не могут, страшно. Чего-то всё ждут оба, но ставки слишком высоки, облажаться ой как не хочется. Так и застыли.

***

— «Он ужасно скучный», так ты сказал? — выкрикивает младший Шепс в его удивленную физиономию.       Угрюмо молчал медиум до самой гримерки — Владик почти извелся, пытаясь понять, когда успел все испортить, — а как только захлопнулась дверь, принялся остервенело сбрасывать свои шмотки в сумку, отмахиваясь от чернокнижника, пытающегося вызнать, что пошло наперекосяк.       Молчал, пока Череватому не надоело. Тот за шиворот схватил, к себе развернул и потребовал ответа на вопрос, что происходит. — Конечно, тебе виднее, сука. Только зачем ты парился? Мог и не слушать мои бредни, — продолжает выплевывать Олежка ему в лицо, судорожно схватив руками за кофту, — Принесу тебе свою картонную фигуру в полный рост. Любоваться и ей можно.       «Господи, что ты несешь?» в ужасе думает Влад. Потом решает, что можно и вслух спросить: — Что. Ты. Несешь? — каждое слово он сопровождает ощутимым тычком в чужую грудь. — Ты бы никогда не смотрел на меня так, будь я чуть уродливее, — выдает Олег какую-то белиберду и сам, кажется, удивляется.       Разворачивается на своих двоих прямо у него в руках и устремляется к двери, прибавив ходу.       Позволить так все оборвать кощунственно по отношению ко всему, что они уже пережили, поэтому Череватый без зазрения совести наваливается на Олежку сзади, не позволяя открыть дверь.       Извините, придется потерпеть, пока он эти ничем не подкрепленные пласты ахинеи в голове уложит. — Отпусти, — бурчит Шепс под нос расстроенно. — Не-а, — утыкается он лбом в чужой затылок.       Не сегодня. Никогда.

***

— Это правда ведь. Я не такой харизматичный, как Саша, не такой умный, как старший брат, не такой сильный практик, как мама. Я просто симпатичная мордашка, и всё. Так что если вдруг не станет и этого…       Медиум старается казаться равнодушным, но получается из рук вон плохо.       «Симпатичная мордашка» из его уст звучит особенно издевательски, сквозит застарелой болью и ощущается инородно, будто слова вложены кем-то извне.       Ошибиться смерти подобно. Олежка распластался на диванчике как на сеансе психолога, а сам Владик, кажись, роль врача и отыгрывает, раз сидит на стульчике у изголовья. И вряд ли доктор должен тупо жрать глазами горе-пациента, но чернокнижник в успокоении редкостный профан, да и оглушен он страшной ерундой, которую услышал.       Врать смысла так-то нет. Сам же неделю за неделей млел перед чужой внешностью. — Ты красив так, что Аполлону только завидовать остается, — своей ладонью он накрывает чужую щеку, сдав себя с потрохами. Ну да, он послушно смотрит каждый стрим напарника, ну и что?       Под рукой бархатная кожа, острые провалы скул. Из-под угольно-черных ресниц на него внимательно смотрят бездонные глаза. — Господи, я даже не смогу сыграть в игру «найди изъян», если ты попросишь.       Череватый думал, что ему придется тарахтеть не умолкая после этих слов. Не получив желаемого Шепс стандартно взрывается, но, видно, заверения, что не так уж младший из семейства медиумов хорош собой — это не совсем то, в чем Олег нуждается. Нет в серых глазах протеста ведь ни капли, только удовлетворение от услышанного. — Только вот интересно, — продолжает чернокнижник, склонившись вниз так, что между ним остается сантиметров десять, — Ты думаешь, я совсем дурак?       Олег глупо моргает пару раз, будто на него ушат холодной воды вылили. — Что? — У вас в семье что, все повально ослепли, что-ли? Ты не самый умный, харизматичный и сильный, да?       Нихрена он не будет в полемику по этому вопросу вступать, он в этой семье не рос. Но зато он знает прописные истины о своем… Об Олеге, в общем. — А че, на этом человеческие качества себя исчерпали? Кто из вас самый честный, скажи, будь добр. Или вот, кто самый добрый? Справедливый? Я, в общем-то, могу долго продолжать: смелый, неиспорченный, решительный…       Психологической сессии у них, к счастью не выходит, с облегчением признает Влад. Олег целует его куда то в подбородок, а затем в уголок губ легко и быстро, счастливый откидывается на спину.       И как-то это… ну, почти по-дружески что ли. Непонятно ничего, ощутимой точки в конце их метаний не хватает, так что это недоразумение требует скорейшего разрешения. Череватый без зазрения совести накрывает ждущие улыбающиеся губы своими.       И пока за картонными дверьми снуют туда-сюда люди, собираясь после съемочного дня домой, он, кажется, находит свое собственное пристанище у самого прекрасного человека на свете в объятиях. У несравненно красивого со всех сторон.       И тут уж точно боги обзавидуются.