Дальше только «мы»

Ещё полгода назад Дима стрессовал, когда ссорился с мамой. Уходил в комнату, выразительно хлопая дверью, а потом за десять минут приходил в себя и начинал накручиваться: зачем, почему, а что теперь будет… Потом привык. Споры стали обыденностью, а серьёзные конфликты пусть и не повседневной рутиной, но частым явлением в их с Машей доме. А причины, думал Димка, совсем пустяковые, мол, посуду не помыл — скандал, в школу вызвали — скандал, так и причём начинался он ещё до того, как мама узнавала причину! Нередко оказывалось, что вызывали её для сбора средств на обустройство трещащей по швам школы, в которой из года в год не брезговали денег понасобирать на всякое, а благоустраивать это чудо-строение что-то никто не спешил. Вот-ж, денег правительство недосылает им, а страдать Диме. А мать, главное, даже не извинилась за то, что высказала сыну все невзгоды, и за оценки, и за поведение успела нагнать, да слова не давала вставить! Тогда было обидно, сейчас уже всё равно — как есть. И как прикажете одинокому подростку без эмоциональной связи с родителем справляться со всем этим? Способы были хоть и достаточно очевидными, всё же далеко не самыми приятными для растущего организма. Курит Дима много и часто, скрывать это становилось тяжело уже на второй месяц, когда за тяжёлый день (к критериям тяжёлого дня Дима относит: ссору с мамой, спор с минимум одним учителем, забытые дома наушники, слишком жаркую или слишком холодную погоду и отвратительную кашу с комочками на школьный обед) парень мог спокойно выкурить половину своей стандартной пачки дешёвых сигарет с ларька под школой. Но были и дни, когда после ссор курить совсем не хотелось. И вроде ведь сели спокойно поужинать вместе, как нормальная семья, но нет, надо было начать лезть со своими распросами о личной жизни. Какой подросток с натянутыми на тонкую-тонкую леску отношениями с предками станет действительно честно выкладывать матери всю свою личную жизнь? Дима не станет, никогда. Он знал, что у мамы какая-то помешанность на «найди девушку, скоро семью заводить» или «почему с девочками не общаешься», может, детская травма какая, но если на чистоту, парню её проблемы с одиночеством были не сильно интересны, у него и в своей голове иногда такие цепочки мыслей выстраивались, что от себя противно становится. Димка отмалчивается, как может, сдерживает порыв гнева, а Маша всё не отстаёт, «я надеюсь, ты детей скоро планируешь», «стакан воды в старости»… Сдался ему этот стакан воды, ещё немного таких вопросов и он сам встанет, нальет себе не стакан, а кувшин, и не воды, а чего-нибудь покрепче, лишь бы отстала наконец. «Ма, отстань. Хватит меня донимать, сам разберусь.» Сквозь зубы Дима снова пытается отстраниться от бесконечного шквала критики в сторону своей интровертности, уйти от этого, не раздувая очередных скандалов. Мать заладила одно и то же, мол, я же как лучше хочу, неужели самому не хочется иметь близкого человека рядом… Хочется, конечно, всем хочется. Но сейчас больше всего Димке хочется чтобы ему дали нормально поесть и не лезли в его личную, повторяюсь, личную жизнь! Не выдерживая, парень выходит из-за стола, оставляя картофельное пюре на тарелке, но быстрым глотком допив компот, любезно подаренный Маше соседкой справа сегодня утром. Она пытается договорить что-то в след, но даже пытаться вслушаться не хочется. Дима берёт телефон, надевает любимые уличные штаны, в карманах которых, как казалось, уже лежит всё необходимое для выживания в условиях пост-апокалипсиса и выходит в подъезд, игнорируя маму, выглядывающую с кухни. Он не собирался убегать, не в этот раз. Просто нужно свободное время. Признаться, если бы это был обычный конфликт, какие происходили часто, Дима бы просто закрылся в комнате и включил тяжёлую музыку, забыв негативные эмоции уже через полчаса. Но в этот раз случилось что-то, что задело его глубже, чем обычно. Дима сел на лавку у подъезда, рефлекторно ощупал задний карман, нашёл сигареты, но доставать не стал — совсем не хочется. Тогда он сделал глубокий вдох и выдохнул, словно ожидая, что изо рта выйдет облаком табачный дым, чего не произошло. Сентябрь — не июль, хоть ещё и не сильно похолодало, редкие завывания ветра давали о себе знать, били по голове, оглушительно призывая вернуться в дом и одеться потеплее, чего Димка делать категорически не собирался. Ему не хочется пересекаться с Машей, сейчас ещё сделает вид, будто волнуется за него, а потом так, невзначай, спросит, не гей ли он? Нет, конечно она бы такого не спросила, или наверняка не так прямо, на неё это не похоже. Может, она бы спросила что-то вроде «мне всё ещё стоит ждать девушку в нашем доме», и это бы означало «я уверена, что ты гей, и я в тебе разочарована». Но он же не был геем? Нет, не может быть такого, это какой-то бред, наверное, Дима просто ищет в себе какие-то изъяны от скуки, не иначе. Но тогда как объяснить то, что за свои 17 лет у него ни разу не было интереса к девушкам? Он считает некоторых своих одноклассниц красивыми, изредка оборачивается на приятных глазу женщин на улице, но романтического интереса не испытывал никогда. К мужчинам тоже он не замечал за собой влечения, в том смысле, что не влюблялся в парня, да и на улицах на мужчин Дима не оборачивается. У него под матрасом лежало два порножурнала, которые он ещё в свои 15 нагло забрал у друга со школы, будучи у него дома. Да, это были обычные снимки с полуобнажёнными женщинами и да, Дима использовал предметы по назначению, с чем у него всё вполне себе успешно выходило. Но ведь и на мужчину лишний раз посмотреть в ином, непривычном обществу ракурсе он не пробовал. Не потому что нет возможности, фантазию всё же никто не отменял, а потому что страшно — ему ведь может и понравиться. Дима всë-таки достал одну сигарету из пачки и сразу же поджёг, поместив между губ. Первая затяжка результатов не дала, а вот от второй эффект никотина уже начал проявлять себя. Парень закрыл глаза, выдохнул дым и постарался забыть всё, что его стрессующий мозг сейчас напридумывал. Это всё не имеет смысла, разве он не может не влюбляться в женщин до 17 лет просто потому что ещё не нашлось подходящей кандидатки? Конечно, конечно он может. Не нужно было себя так накручивать. После наполовину выкуренной сигареты стало легче. И надоедливый мамин допрос, и все последующие напрягающие трезвую голову мысли забылись, в голове остался только белый шум и что-то ещё. Осталась эмоция, которую сам Дима не сумел распознать в себе, потому не стал грузиться и затянулся последний раз. Сигарета выпала из подрагивающей правой руки, приземлившись прямо на левую, которая в тот момент лежала на бедре, переминая ткань штанов. Стало на две секунды больно — секунду на поморщиться, и секунду на осознание. По ладони расползлись угольки от всё ещё горящей сигареты, и почувствовалось, будто рука затекла, ей резко пошевелили и появилось вот это знакомое ощущение сотни хвойных иголочек, легонько входящих в кожу, но сопровождалось это неприятной горечью, как будто при всём этом рука держалась высоко над горящим лесом, и только тепло от пламени доходило до самой ладошки. Это было почти не больно, только слегка непривычно. Дима быстро убрал стимулятор этой странной совокупности чувств с левой руки и потряс её, скидывая угли на землю через решётчатую лавку, а потом подул на место, где через несколько секунд проявился маленький, почти незаметный румяный ожог овальной формы, который плавно становился всё более и более красноватым. Дима подул снова, место обдало прохладой, оно не болело, но «шрам» оставался на своём месте. Тогда Дима задумался. Вернее, постарался задуматься, потому что разум всё ещё был затуманен легкой никотиновой пеленой. В правой руке по-прежнему оставался окурок, который нужно было затушить и выкинуть. Дальше парень действовал неосознанно, как будто выучил определённый порядок действий, и повторял это из раза в раз, как робот, хотя на деле эта цепочка движений использовалась им впервые. Он зажал сигарету между указательным и средним пальцами, тремя свободными пальцами закатал рукав кофты до локтя, обнажив предплечье. Дима отвернулся на секунду, вздохнул, повернулся обратно к своей бледной руке и затушил окурок по правой части конечности, параллельно запястью. На моменте соприкосновения кожи с горячей материей пальцы свело, отчего кулак на левой руке сжался ещё крепче, практически втыкая ногти в ладонь. Было больнее, чем в прошлый раз, но одновременно с этим было приятно. Это ни с чем ни сравнимо, это ощущение похоже на прыжок с обрыва в ледяную воду в каком-нибудь каньоне, когда обдает холодом, несмотря на то, что палит солнце и на улице жара. Это как первая проба наркотика. Контраст эмоций, что Дима испытал, дал толчок чему-то поистине ужасному. А самое ужасное — ему это доставляло удовольствие. *** По утру мамы дома уже не было. Димка устало потер глаза, он не ощущал себя выспавшимся, хотя и спал, вроде как, даже больше своей нормы. Вчера как солнце зашло за горизонт — так и вырубился, спал как младенец. Парень нехотя вылез из-под тёплого одеяла, с третьего раза попав в штанину надел домашние брюки, просто чтобы ноги не так мёрзли, ведь по утру, как назло, всегда холодно. Он побрёл на кухню, нагло пропустив этап с умыванием, отложив на потом. На столе стояла тарелка с омлетом, а на плите — грязная сковородка, видимо, из-под него же. Дима присел на столовую табуретку полубоком, потыкал завтрак вилкой — уже остыл. Благополучно пропустив вчерашний ужин, он удовлетворённо уплел за обе щеки холодное блюдо, параллельно запив утреннюю сухость в горле водой из-под крана, хотя на кухне уже стоял простенький фильтр, Димка не заморачивался с этим. Часы в зале показывали 8:10. Так вот, почему так подозрительно светло на улице. Вызубрив наизусть школьное расписание, исключительно, чтобы знать, в какие дни можно прогуливать, Дима выдохнул — первая физкультура, в посещении не нуждается, а итоговая оценка как-нибудь сама с собой разберётся. До школы путь недалëк, а торопиться было не в его стиле, потому в своём темпе парень собрался, не забыв запихать порядком запутанные наушники в карман штанов. Школа никогда не встречала его чем-то светлым, а сегодня и вовсе казалось, что из распахнутой и подпертой камнем железной двери так и сочился мрак. Вахтерша, как обычно, спала у себя на импровизированной стойке, а охранника и вовсе не было на месте, либо он в отпуске, либо, что вероятно, уволился, ведь его не видели в школе уже неделю как. Сегодня, несмотря на утреннюю прохладу, погода порадовала, и после окончательного рассвета из-за навесы облаков вышло приятное осеннее солнце, потому, пропустив часть с гардеробной, Дима сразу прошёл внутрь школы, только расстегнув свою теплую кофту на молнии. Коридоры пустовали, что не удивляло, поскольку сейчас лишь подходил к концу первый урок. Класс Димы, как и всех классов старшей школы, находился на третьем и последнем этаже, благо, здание было не настолько большим, чтобы тратить на путь к кабинету слишком много времени, или, более того, заблудиться. Противный и визгливый звонок с урока встретил Димку прямо у класса, сигналя о начале перемены, а в это же мгновение, будто заранее стоя у двери и поджидая знака, из класса выбежали два парня, чуть ли не снося Диму своими набитыми рюкзаками, что болтались на плечах. И куда они каждую перемену так торопятся? Дима тяжело вздохнул, предвкушая, как еще примерно две минуты из класса будут выползать сонные девятиклассники, а за ними и их учитель. Отошел на янтарный диванчик слева от класса — школа любезно поставила на этаже парочку таких, после того, как администрация пришла с внеплановой проверкой и увидела толпу сидящих на холодном полу подростков, видимо, испугавшись, что школота нахватается болячек от такого времяпровождения, а им потом отчитываться. Смиренно наблюдая за тем, как девчонки парами выходят с классов, мальчики, те что помладше, выбегают из кабинетов, сшибая какого-то учителя, а те, что постарше — матерят «бешеных дебоширующих подростков», только-только перешедших на третий этаж со второго, где заканчивали среднюю школу. К середине перемены, когда диван, на котором сидел ранее Дима, заполнился народом, и он послушно ушел, не желая вступать в контакт с другими ребятами, начал подходить к кабинету и его класс — 11Б. Признаться, на физкультуру решил не идти не только Димка, но и еще добрая половина класса. Самыми первыми переоделись и явились на этаж, как их принято называть, заучки. Те, которые ради золотой медали не смеют пропускать ни одного мероприятия, даже того, на которое их никто не звал. Потом подошли и спортивные ребята, которые учились-то не очень, но зато на физкультуру ходили с удовольствием. Какой-то рыжий высокий паренек протянул руку Димке, тот нехотя пожал, а девочка, идущая хвостиком за рыжим одноклассником, приветливо улыбнулась, на что Дима кивнул, здороваясь в ответ, а потом еще пару секунд посмотрел уходящей парочке в след. Девушка над чем-то посмеивалась, и взяла парня за руку, а тот по-доброму сжал её в ответ. Дима закатил глаза и отвернулся, пусть назовут эгоистичным, но он терпеть не мог, когда идёт буквально где угодно, а повсюду одни парочки, аж блевать тянет. Скажете — зависть, но сам парень считает, что это просто «живые стимуляторы рвотного рефлекса», а никакой зависти он и подавно не испытывает, только жалость ко всем этим людям, не умеющим удержать свои чувства в стенах квартир. В толпе школьников Дима заприметил соседа по парте — такого же заучку, как и все другие, но парень, вроде как, веселый. По крайней мере, на самых скучных уроках не прочь поболтать с ним — не по душам, разумеется, зато общие темы вполне себе успешно находятся. Из недавнего — оказалось, что ребята слушают несколько одинаковых групп. А Димка думал, что такие, как его сосед по парте, тяжелой музыкой не увлекаются. Он вообще не думал, что такие чем-то увлекаются, а оказалось — если пообщаться, то и собеседником увлекательным окажется. Хотя те группы, что Толя — так его зовут — слушает, для Димы достаточно легкие, он все-таки предпочитает, чтобы музыка была агрессивной, но стоит признать, вкус у парня имеется. Толя заприметил парня и тут же помахал ему, тяжело дыша, видимо, на физкультуре класс сегодня особенно загоняли — хорошо, что Дима проспал. Он тут же отодвинулся от стены, чтобы тверже встать на ноги, раздвинул скрещенные на груди руки, опустив их по швам и помахал в ответ, пока одноклассник подходил к нему. — Ты чего не пришел? — Толя поправил блондинистую челку и под небольшим углом из-за разницы в росте смотрел на Диму, выжидая ответа. Это был чистый дружеский интерес. — Проспал, — врать соседу по парте не было смысла, он же не староста, чтобы потом классному руководителю докладывать о прогулах. Старосту и правда не любил никто, кроме двух её подружек, которых она услужливо отмазывала от прогулок каждый раз, когда им это понадобится, а весь другой контингент класса беспринципно отправляла в список «ПРОГУЛЬЩИКИ», который отлеживался на столе у математика в конце каждой недели. В лицо претензий никто не высказывал, а то возьмет, да наплетет класс руку о курении в школьном туалете, а было или нет — неважно, поверят-то ей, почетной старосте, а не какому-нибудь случайному халтурщику. Толя понимающе покивал головой: — Я тоже проспал сегодня, а все равно на первый урок успел, отец перед уходом на работу увидел, что я еще сплю, и разбудил, блин. — Понимаю. Понимаю и сочувствую, — блондин хихикнул на шутливый ответ Димы и отошел к кабинету, намереваясь занести тяжелый рюкзак в класс и освободить свои плечи от этой ноши. Это был обычный сухой диалог, а-ля случайно встреченный на улице старый знакомый. Эмоций от таких разговоров обычно не испытывалось, но Диму все же позабавила добрая улыбка Толи и его тихий смешок. Звонок заставил пройти в кабинет к своей последней парте, где уже успел разложить тетрадь товарищ по парте, ища что-то в своем пенале. Дима бросил рюкзак на пол, куда-то под стол, и стал пролезать к стене через щель между шкафом в углу кабинета и спинкой Толиного стула, пока второй отзывчиво двинулся вперед и облокотил кресло на две передние ножки, пропуская соседа на место. В класс с глухим стуков каблуков зашла учительница истории, самого бесполезного, как считал сам Дима, предмета. Хотя были в учебнике и интересные темы — пока Толю не подсадили к нему, приходилось от убийственной скуки читать единственную лежавшую на руках книжку, — учитель отвратительно подавал материал, так, будто докладывает о самом занудном деле в мире, вроде кражи конфеты подростком. Или пьяного бомжа, уснувшего на обочине, мешающего дорожному движению. Впрочем, с того момента, как Толик присоединился к его скромной компании, проживать уроки, вроде этого, стало в разы веселее — по крайней мере, от скуки уже не хотелось лезть на шкаф. На лекции парни снова разговорились о музыке, Дима очень оживленно стал рассказывать Толе о всех жанрах и поджанрах тяжелой музыки, об отличительных чертах и самый известных группах, а второй, в свою очередь, особо ничего не понимал, но кивал головой, ведь слушать такого увлеченного темой Диму было приятно. Есть ведь иногда такое, когда смотришь на малознакомого, а может и незнакомого человека, на то, как он радуется, и самому веселее на душе становится — такое же Толик испытал, наблюдая за эмоциями обычно спокойного, как камень, и хмурого Димки, сам заулыбался. К примерно середине урока друг немного присмирел, договорил за какую-то блэк-мэтал зарубежную группу, и закончил затянувшийся монолог, против чего, к слову, никто из них не возражал. Толя снова улыбнулся, сказал, что хотел бы послушать их — если одноклассник так завороженно о них рассказывал, значит их музыке действительно нужно дать шанс. Прервал разговор недовольный возглас преподавательницы, мол, никакой болтовни на уроке. Ну а что еще она предлагает делать, смотреть в стену? Или, может, очередной раз перечитать свою тетрадь по истории, где на первой стране трижды написано «Классная работа», и ничего более? Впрочем, упрек учителя заставил замолчать только на две или три минуты, после чего диалог возобновился с того же места, как ни в чем не бывало: — Я знаю один магазин, недалеко от площади. Там можно поискать и пластинки, и диски, и атрибутику всякую… неформальную, — Дима начал, ожидая, что на это скажет его товарищ, но не услышав ответа, а только поймав заинтересованный взгляд, продолжил — может, зайдем как-нибудь? Ты же хотел, ну, поглубже в тему вникнуть, вроде… На последнем предложении парень как-то замялся, но все сомнения в своем предложении рассеялись, когда Толя еще шире улыбнулся и ответил: — А я не против. И прогуляемся, и покажешь мне эту вашу атрибутику, неформальную. Димке радостно на душе стало — может, и друг в кои-то веки появится. Но это еще предстоит узнать. Звонок снова ударил по ушам, но чуть тише, ведь классная комната глушила звук от адских, противно трещащих механизмов на стенах по всему коридору. Он, одновременно с соседом по парте, закидывает вещи в рюкзак, вешает его на одно плечо и пропускает Толю вперед, проходя за ним к выходу из кабинета. Делать на второй перемене было по-прежнему нечего, в столовой наверняка уже очередь длинною в три урока, отчего, кстати, диванчики на этаже опустели. Толик тоже это заметил, предложил однокласснику присесть там и продолжить беседу, а тот, не видя причин отказываться, дал добро. — Может, — Толя сел вполоборота к Диме и начал — прямо сегодня дойдем? Если у тебя получится. Дима подумал немного, взвесил все «за» и «против», и снова не нашел причины отказать. Маму ждать не рано, а даже если и рано, после вчерашнего не очень сильно хотелось с ней пересекаться. Так-то он планировал остаться дома и весь вечер ничем не заниматься, как это обычно делал, но Толина компания привлекала куда больше. Он согласился, парни решили, что встретятся после восьмого урока у большой березы в школьном дворе — она находилась правее главного входа, и если намеренно не выглядывать из-за железных школьных дверей, дерево увидеть практически невозможно. Во дворе вообще постарались — поздней весной все околошкольное пространство было засажено разными кустиками и зеленым газоном, наверняка это все сажали такие же бедные дети, которых летом заставляли приходить и работать по школе за бесплатно — даже не за «спасибо». Сейчас все еще так делают, но звали только шестые, седьмые и восьмые классы — младшие не смогут сделать ничего толкового, а старшие просто никогда не приходили, и школа оставалась ни с чем. Даже осенью голая береза смотрелась внушительно, притягивала взгляды, как самое большое и красивое дерево во дворе. Теперь оставалось только ждать встречи, и надеяться на то, что время будет проведено по-настоящему хорошо.