бомбей сапфир и клубничный чупа-чупс.

— Целуйте мой контра-а-а… — кто-то падает, не успев допеть строчку, но в другое ухо Глеба ее истошно выкрикивает Сашка, который Аверс. Глеб отталкивает его от себя, оглохнув к чертям на то самое ухо, хотя рукой зажимает почему-то здоровое, а сам не пытается давить лыбу, покачивая головой в такт, пока губы шевелятся, подпевая. По телу искрится ток, музыка не играет, не льется, а словно живая извивается, проникает под кожу, крутится вокруг и отравляет каждого, пуская в бесконтрольные оргии, называемые людьми танцами. Лирик на баре пасет его бомбей сапфир, бутылка которого неожиданным образом оказывается последней на все разнообразие напитков. Глеб за него ебла покрошит, потому добрый друг и отгоняет всяких желающих от его бутылки. Прям целиком — Глеб урвал ее за двойную цену, но был доволен драгоценным бомбеем больше, чем оргией в десять человек, которую однажды устроил Букер. Прямая цитата, мгм. Глеб почти впечатывается в стойку, поскальзывается на мокрой жиже под ногами, матерится на клюворылых особей, разливших что-то на пол. Вмещает свою тощую задницу на кругляш стула и оборачивается к соседу. — Может криворылых? — включается в диалог собственно сосед — Айко, попивающий свой вискарь. Глеб качает головой и поясняет, что свиньи тут не причем, рыло всё-таки клюво, а вместо «потому что» молча кивает за спину Влада; там какие-то бро с горла хлещут джин, но пьяные уже настолько, что большая часть проливается мимо и пачкает кроме тел и одежды драгоценный пол. Айко, рассматривая сию картину, лишь больше уверяется в своей правоте — клювы здесь совсем не причем, и рыла как раз-таки свиные — по заветам Олежи ЛСП. Но с Глебом благоразумно решает не спорить, что в общем-то даже удивительно. Глеб причмокивает чупа-чупсом, раздражая дражайший взгляд Владика, крутит задницей туда-сюда, локтем чуть не сбивает бокал, а затем летит со стула сам, не удержавшись, когда в очередной раз выворачивается луковкой, чтобы уследить одновременно за всем происходящим вокруг. — Сыбись, — величественно кидает Айко, и Глеб почему-то слушается. На стул обратно не заползает, а отсалютовав, подобно ужу втискивается в танцующие тела. Сегодня аномально много народу даже для того популярного места, но Глеб слегка ледокол, немного камикадзе, процентов на тридцать неосязаемый и на все восемьдесят невидимый, а ещё с батарейкой в жопе — иначе не объяснить, как вообще умудряется перемещаться по плотно забитому пространству и успевает быть везде. Артем сам не понял, как смог выловить его в этой какофонии, но чуйка — не паучья, или интуиция там, какое-нибудь не шестое, а даже седьмое чувство подтолкнули его отвлечься от тарантиновского диалога с Сашей, который уже карат — которых тринадцать, и выйти из угла, неожиданно впечатавшись как раз в Глеба. Тот хрипит, подавившись своим чупа-чупсом, который не в роте, а во рту носит по мнению Монро всегда. «Даже ночью, даже в дрочку». Глеб его переубедить не пытается — не пиздабол, хватается за плечи и утягивает куда-то, перебирая ногами слишком даже для Артема, привыкшего к быстрому шагу Юрочки-играющего-в-ангела. Пьяное марево ощутимо давит на мозг — Артемин, потому как у Глеба там не на что давить. Дождевик на это высказался бы тирадой о том, что это членом давить надо в правильные места, а алкоголь это, простите (мы подумаем), охуительно и очень освободительно от пиздостраданий скучной настоящей жизни. Потому он и сосет свой леденец — член собственный сосать не выходит, а он попытался, луковкой выворачивая все тело; про члены других умолчим, там все и так понятно, как мир. В общем сосет леденец, глушит сапфир бомбей, отрывается, короче, по-полной, успевая доебать каждого и в перерывах даже поебаться — разочек уже подрочил Серафиму в туалете, а затем улизнул, пока не поймали и не выебали самого. Знает, проходил, от Серафима потом не отделаешься одной выебанной жопой — вся туса коту под хвост пойдет, а он ещё не наигрался, не напился, не дососался, не до всех доебался, список «не» ползет уже который час. Ластится к Артему как кот, едва ли не мурлычет гортанно, прижимаясь всем телом ближе. Монро рефлекторно обхватывает его за талию и закатывает глаза на попытки Глеба залезть ему в рот. Впрочем, тот своего все равно добивается — за шею притягивает к себе и целует. Поцелуй приторный до скрежета зубов, химозный клубничный привкус въедается в слизистую, сапфир скрипит и искрится на языке, а Глеб уже мажет легко языком по краешку губ, почти облизывает Артему щеку, пихает в рот чупа-чупс и пытается привычно ускользнуть. Тот не теряется, сжимает руки крепче, и Глеб возмущённо и жалко скулит, признавая поражение. Расслабляется и кладет голову на грудь Артема, прижимаясь обратно. Тот цыкает, а затем угрожает Глебу рассказать все Серафиму. Тот, приличия ради, пытается изобразить испуг-раскаяние-вину-жалость. — В актерское не примут, — кислотно уведомляет Монро, и Глеб обиженно сопит, толкая сладкий шар на палке за щеку. Через мгновение уже хихикает, елейным тоном прося Артема ничегошеньки Мукке не говорить, а глаза, глаза-то! Как у кота из Шерлока. Тьфу, из Шрека. Возможно всё-таки и примут, хуй его знает, этого Глеба. Буквально. Видя, что нихуяшеньки на Артемушку не работает, он меняет линию поведения в черт-ногу-сломит-какой-раз и бросает кривое «рассказывай, хули он мне сделает». И улыбается по-чеширски, ведя носом по шее Артема. Тот инстинктивно отодвигается, но кудашеньки денешься от Глеба, которого буквально в крепких объятиях держишь? Монро шипит, пытаясь увернуться от липкого языка, что норовит облизать ему шею, и грозит Глеба с рук на руки сдать лично Серафиму. Вот это уже действительно страшно становится, и Глеб успокаивается немного, елозя в кольце рук. — Ну Монрошенька, ну пусти меня, — ноет он, и Артем подозрительно соглашается, с какой-то яркой хитринкой в глазах наблюдая за лицом Глеба типа «а че так просто что ли?». А ситуация-то быстро проясняется. И развивается тоже — Серафим возникает за спиной, и Глеб в его руки шагает задом сам. От неожиданности пищит, потом охает, ловит взгляд темный-темный и даёт деру. Серафим нарочно не мешает, позволяя в кошки-мышки-хуишки играться дальше, а сам падает на освободившееся место рядом с Артемом. — Ну как, Артемий Андреевич? — серьезным тоном выдает он, а затем гыгыкает и растекается на месте своем, прикрыв глаза. Глеб по ощущениям пробежал марафон — сердце явственно грозит пробить защиту лёгких и упорхнуть куда-нибудь. На Мальдивы было бы хорошо… соленая вода, чайки, песочек горячий… Кудряш мечтательно прикрывает глаза, а затем шагает в кучу танцующих, позволяя потоку утянуть себя и контролировать, направлять, затанцёвывать. Время потеряло свое значение уже давно, но в такие секунды теряет его ещё больше и через долгие минуты, а может короткие часы и даже маленькую жизнь — поток выталкивает его мягко на край, вновь к бару, но не к Айко — тот видимо ради этого молился богу или кто там на небесах, а к Лирику и… бомбею. — Дай-дай-дай, — как маленький тянет ладошки Глеб и получает себе свой сапфир. — Моя преле-е-есть. Тянет явно не ту букву в слове, но его это ни в жопу, ни в рот не ебет; присасывается к горлышку с жадностью и насыщается, кажется, не только градусами, но и силами на жизнь, на пиздоблядство, всякие в общем страшные деяния. В стиле Глеба. — Мне нужен не ты, мне нужны ключи от бара-а, — пьяно и абсолютно не в ритм тянет он, ложась на барную стойку. Лирик с привычным охуеванием наблюдает за его состоянием, мягко забирает себе бутылку — Глеб даже не злится, лишь провожает ее тоскливым взглядом и обещанием вернуться с клубникой в декабре в глубине зрачков. Из ниоткуда возникает Юра, бьёт кулак Лирику и переводит лишь после взгляд на Глеба. Тот смотрит в ответ, и какая-то очень радостная и довольная ухмылка расползается по лицу Ангела. — Го покурить сходим, братан, — зовёт Юра, но Глеб недовольно хнычет, отказываясь покидать почти родные пенаты. Ангел хмурится, хватает Глеба под ручку, буквально стряхивая со стойки-стула и сопротивляющегося тянет на улицу. Морозный уличный воздух заполняет лёгкие с особой необходимостью, и Глеб уже даже почти благодарен, что его сюда притарабанили. Он ворует несколько затяжек у друга, ленясь поджигать свою и не видя, в общем-то, в этом смысла-необходимости. У друга не спиздить — грешное дело. У друга пиздить сам бог велел. Или кто там на небесах. Глеб бы не отказался посмотреть, но умирать не хочется. К тому же шанс, что ебнется в ту же секунду в преисподнюю, стремится к красивой круглой циферке в один и два нуля. — И всё-таки пиздато знать, что где-то в мире есть люди, которые всегда тебя поймут, — неожиданно выдает философскую мысль Юра, эстетичненько так выдыхая дым. Сигарета тлеет в пальцах, тушится о близлежащую поверхность и гаснет. — А вот звёзды так просто не пропадают, — то ли проследив за взглядом, то ли мысли прочитав — экстрасекс что ли? — произносит Юра, — они, знаешь ли, вообще взрываются, оставляя за собой ну, всякую пыль космическую, частицы там, вся хуйня… красиво. Глеб философски молчит, разглядывая вместо звёздного неба грязный асфальт под ногами. Неоновая вывеска и свет дальней лампы рисуют на нем узоры, которые ему кажутся важнее и интереснее звёзд. Асфальт ближе, создан руками человека, чем-то похожего на него — в общем почти самим Глебом, а ведь ручная работа всегда особенная, с частичкой души. И продолжая размышлять о том, какой же человек на этом свете оставил лоскут своей души именно в этом куске асфальта, он проскальзывает внутрь обратно, ведомый рукой Юры — чтоб не потерялся, маленький. И вновь начинает закручиваться мир тел, музыки и алко вокруг, вытесняя какие-либо мысли о высоком, о булыжнике, кусках каких-то и… звёздах. Сейчас они только иллюзорные, мгновенные перед глазами кружатся от светомузыки, ргб-систем и опьянения. Глеб явственно начал ощущать себя одиноким и пустым, рассматривая подозрительным взглядом серый асфальт, потому сейчас окунается в атмосферу почти с отчаянием. Прокручивает ассортимент людей, до которых было бы можно-нужно доебаться, и форсирует толпу с той же целеустремленностью, с которой Титаник двигался на встречу со своим айсбергом. Зашипперить их, что ли? Таких плоттвистов можно наделать… Выходит окольными путями на Карата Сашу, и тут же начинает веселиться, подбадривая почему-то парня. Глебу вообще-то бывает… странно рядом с Сашей. Он как-то слишком сильно напоминает ему себя. Какой-то тоскливый больно, серый, грустный, как тот чёртов асфальт с куском души, и глаза каратовы всегда почему-то печальные, будто из них все тепло и радость однажды выпили. Глеб себя, конечно, клоуном не назовет, хотя так и есть, он всё-таки Саши намного веселее и оптимистичнее, особенно угашеный, но не может блин отделаться от чувства, что в зеркало смотрит, причем на самое нелюбимое, что составляет его личность, и потому рефлекторно пытается все исправить — веселится сам и старается тринадцатого расшатать. Длится это долго, но все имеет свой конец, и Саша отчаливает искать брата-почти-близнеца — Аверса. А Глеб дрейфует дальше, выходя нежданно на Серафима. В этот раз сбежать не пытается, наоборот почти прыгает в объятия и улыбается счастливо — глуповато, но искреннее и тепло. Серафим по спине его гладит, к себе прижимая, и обдает горячим дыханием, в котором Глеб угадывает, что он пил. Ощущение парня заземляет — он за это благодарен, хоть и никогда вслух не скажет. — Си-им, а Сим! — теребит ему рукав Глеб, почти телом об него потираясь, — а я к Артему приставал, веришь? Серафим прыскает от смеха и взгляд глаза-в-глаза ловит. Глеб явно плывет, причем очень хорошо — и пойми, в алкоголе дело и усталости или в присутствии Серафима? Зная Глеба — комбо-набор три сыра. Дор-блю, голубой и чеддер. Угадайте, кто есть кто. — Плохой мальчик, — почти смеётся Серафим, но Глеб все равно довольно кивает, подтверждая свой статус; виснет на шее, Серафима в челюсть целует липко и сладко — едких чупа-чупсов у него полный карман. — И че с тобой делать, а? — Наказать, — настоятельно рекомендует он и кусает Серафиму ухо, — грубо так, нещадно, ну Серафи-им… Или я опять к Артему пойду! — Кто бы тебя отпустил, — хрипловато отвечает Серафим, улыбаясь, но Глеб даже в полной темноте реакцию на свои слова увидит-почувствует — у Серафима сменились нотки в голосе, да взгляд изменился едва уловимо. Ревнует, всё-таки, а Глебу того и надо. — А я са-ам пошел, — тянет он и выползает медленно из рук. Ну то есть пытается. Кончается это закономерно — Глеб оказывается прижатым спиной к груди, с заведенными назад руками и резко ослабевшими от напора ногами. Серафим давит и аурой, и словом, и крепким телом, Глеба нещадно плавит, почти приходом от ЛСД — яркими разноцветными пятнами и размывающимся за грань сознанием. В туалете они оказываются с завидной скоростью, забиваются в дальнюю кабинку, пока людей нет, а места и выбор есть. Глеб тут же ползет Серафиму в рот языком, облизывает, оставляя на каждом кусочке приторный привкус клубничного чупа-чупса и слабо ощутимую из-за химозы травянистость бомбей сапфира. В поцелуй прямо вздыхает, пока Серафим крепко сжимает пальцами ягодицы и прижимает к себе ближе. Глеб пружинит на пока ещё крепко держащих ногах, и Серафим кивает, оторвавшись от его губ. Глеб подпрыгивает и обхватывает его бедрами поперек, держась за шею, чтобы не ебнуться в первые секунды, а после сильные руки обхватывают бедра, фиксируя на месте. Серафим прижимает Глеба спиной к стенке кабинки и целует до кружащейся головы, будто мало было до. Глеб загнанно дышит, водит язычком, слизывая поцелуй с припухших губ, а Серафим спускается ниже, целует и покусывает кожу на шее, оставляя метки: наливающиеся алым засосы, следы от зубов и влажные поцелуи. Брюки натягиваются ощутимо и давят на возбуждение, на уже колом стоящий член, да и Глеб перевозбужденный хнычет и скулит несдержанно громко, будто уже трахают. Серафим отпускает на пол, разворачивает и профессионально стаскивает с него низ с бельем. Раздвигает бледные ягодицы, звонким шлепком окрасив в лёгкий малиновый, и завороженно смотрит на красивый кристаллик пробки внутри Глеба. — Какая ты блядь последняя, — на выдохе хрипло комментирует он, пуская разряды тока по телу, а затем тянет пробку на себя, почти вытаскивая, но неожиданно толкает обратно, до отчаянного скулежа в ответ. — Весь вечер таким ходишь для меня? Шлюха. Глеб скулит, подаваясь бедрами навстречу, жар бьёт по щекам и стекает ниже, а Серафим резко начинает шевелить пробкой внутри, заставляя удерживаться едва-едва на дрожащих нещадно ногах. Плывет сильно, возбуждение скручивает внутренности, концентрируется обжигающий жаром внизу живота и член болезненно требует к себе внимания, но пьяная голова отказывается соображать даже до базовых потребностей коснуться себя. Он всхлипывает, пытаясь разжалобить Серафима, а потом чувствует, как пробку из него вытаскивают, позади что-то шуршит, и мокрые прохладные пальцы занимают ее место, начиная подготавливать. Стоит пальцами войти по основание — Глеб чувствует себя насаженным, полным и гортанно стонет от ощущений, собственных мыслей и желаний, алея скулами. Три ощутимо и с силой растягивают податливые стенки, но по времени мало — член у Серафима толстый, распирающий всегда сильно, до слез и громких стонов. Плевать обоим — Серафим вытаскивает пальцы, вновь шуршит, и красный, мокрый вход расслабляется, почувствовав влажную головку на себе. Глеб тянется назад, будто желая сходу запрыгнуть и не слезать больше никогда. Серафима обхватывает бедра и медленно толкается внутрь, наблюдая за тем, как мышцы послушно растягиваются вокруг, принимая в себя его член. — Восхитительно заполненный, наконец-то, — комментирует он, с звонким шлепком тел входя по основание. — Растраханный и насаженный на член, как шлюха. Грязная, вечно желающая в себя член шлюха, — Серафим усмехается, ощущая, как крепко его сжимают мышцы, растянутые до лёгкой боли, а тело в руках дрожит сильнее и ощутимее от грязных слов, пока Глеб прикусывает губы, что совсем не мешает ему стонать жалобно. Серафим двигается вперёд-назад, удерживая крепко, до синяков, за бедра, продолжая комментировать и сыпать на Глеба грязные слова о его блядстве. Прикрыв глаза — все равно взгляд плывет и сил никаких, Глеб прогибается в пояснице и пытается двигаться навстречу, почти умоляя всем своим видом о резкости, грубости и безумном, животном сексе. Серафим наращивает темп, ощущая, как легко становится скользить по растянутым мышцам; одну руку перемещает в темную кудрявую копну и сжимает до боли, натягивая, и ускоряется, размашисто двигаясь назад-вперед. Глеб извивается, бесстыдно всхлипывая, стонет и пытается двигаться сам, а Серафим лишь усмехается на это и сильнее тянет на себя. Глеб расплывается, член горит, все тело требует разрядки, а сил нет ни на что вообще. Он успевает подумать о том, что глаза у Серафима голубые и красивые, намного лучше, чем любимый бомбей сапфир в небесно-голубой бутылке, а потом в него начинают рвано, резко и жадно вбиваться, что остаётся только отдаться и плакать от ощущений, выстанывая чужое имя и поскуливая на каждое удачное попадание головкой члена по простате. Серафим прижимается крепким, горячим телом к нему, на мгновение замирает внутри, войдя до упора, а затем срывается на бешеный темп, выходя меньше, чем на половину и мелкими, быстрыми толчками вбивается в набухшую от возбуждения простату, толкая Глеба к разрядке. Тот бессильно плачет и срывается на хриплый скулеж, и стоит Серафиму накрыть ладонью и сжать головку члена — как он кончает, забрызгивая спермой стенку кабинки и плитку под ногами. Серафим хрипло стонет от узости сжавших его мышц, двигается ещё и кончает следом, изливается обильно и глубоко внутрь Глеба, что с довольной пьяной улыбкой отслеживает разливающееся внутри тепло. Серафим выскальзывает не сразу, после дразнит пальцами опухший вход и неожиданно проталкивает него пробку. Глеб всхлипывает жалостливо, а потом умудряется изобразить возмущение на сие действие. Серафим разворачивает к себе, приобнимает и целует долго-долго. Сначала в губы, а потом по лицу мягко и нежно, поддерживая телом, иначе Глеб бы уже скатился на пол в лужу собственной спермы. Глеб осоловело воспринимает мир и почти засыпает прямо в его руках, успевая почувствовать, как из кармана воруют все химозно-клубничные чупа-чупсы. …А бомбей сапфир оказывается выпитым Айко на пару с Артемом.