Devil town

      Ветер пробирает до костей с легкостью справляясь с дутым пуховиком. Щеки морозит квадратная оправа очков. Трамвай опаздывает уже на четыре минуты. И мигающий фонарь действует на нервы. Местечко паршивое: крыша остановки треснула, вокруг помятого железного бака куча мусора, всё разрисовано каракулями, а круглосуточный магазин закрылся по прихоти продавца. Чонин впивается ногтями в ладони до отрезвляющей боли. Не то чтобы это сильно помогло, ведь причина его беспокойства стоит позади в тени. И сколько бы парень не твердил себе успокоиться, становилось только хуже. Сердце разгонялось, а кровь галопом стекала к пяткам, словно у него получится сбежать. Глупый, наивный организм. Делая вид, что ничего не замечает, Чонин разминает ноги, переступает с одной на другую, крутясь вокруг себя. Будто бы на самом деле он не хочет узнать, насколько близко к нему подобрались. Иногда он задумывается, насколько человеческое тело громкое: дыхание, сердцебиение, кровообращение. Можно застыть каменной статуей, твоё тело все равно тебя выдаст. Пакет с продуктами выскользнул из руки, и Чонин дернулся от шипения открывшейся банки газировки. Он смотрит на пакет несколько долгих секунд, почесывая кожу на шее через воротник свитера. «Когда купил все к ужину, и сам стал ужином,» — Чонин нервно хмыкает над всплывшей в голове шуткой. Трясущимися руками он вытаскивает лопнувшую банку и не глядя выкидывает её куда-то за спину. Обругав себе под нос, что всё теперь липкое, он решает пройтись туда-сюда, оставив покупки лежать на мокром асфальте. Трамвайные рельсы проходят через улицу со старыми домами. Они все как один в два этажа и расположены так близко, что перелезть к соседям через окно не составит большого труда. А если и так разваливающаяся железяка проедет слишком громко, то в неё может прилететь бутылка или что похуже. Сжирающий взгляд пропал и больше не жёг спину. Чонин сдавленно выдохнул, поднял пакет, отряхнул от налипшей грязи и перехватил поудобнее. Из-за поворота появился трамвай, светя фарами. Перекатываясь с мыска на пятку, Чонин неотрывно следит за вагончиком, который едет чертовски долго. Рука добралась до кожи под воротом. Ногти, хоть и были подстрижены под ноль, оставляли красные полосы с кровавой пунктирной. Почему он не может ехать быстрее? Ну пожалуйста. Мерзкая дрожь пробегает вдоль позвоночника от тихого копошения за спиной. Возможно именно это чувствуют люди за мгновение до смерти. Этот загоняющий в тупик страх. — Молодой человек, — Чонин отрывает глаза от носков своих кроссовок и медленно поворачивает голову, — вы обронили. Взгляд цепляется за упаковку арбузной жвачки, зажатую меж бледных пальцев. Медленно перебирается на рукав кожаного плаща, из-под которого торчит краешек белой рубашки. Потом прыгает до розовых губ, растянутых в «дружелюбной» улыбке, и Чонин одергивает себя, заставляя не смотреть выше, в глаза. Хотя до коликов хочется. Чуть ли не необходимо. Он тянется за жвачкой, крепко хватает её и рассматривает напечатанный на упаковке арбуз. Сочный, красный, пропечатана даже капелька, стекающая по темной корке. Фрукт будто зазывает впиться в него зубами до хлюпающего звука, до испачканных в соке рта и шеи. Трель трамвая врезается в уши будто из-под толщи воды. Он не покупал жвачку, тем более арбузную. Чонин их не ест. — Это не моё, — голос дрогнул, из-за чего выговорить с первого раза не вышло. Чонин отталкивает от себя вампира, что есть мочи, и залетает в освещенный вагончик трамвая. Дверь захлопывается перед его красным носом. Путаясь в своих ногах парень заваливается в лужу от давно растаявшего снега. Стекла линз в момент запотевают, и он, поверх очков, с замирающим сердцем следит за пустой остановкой, что остается всё дальше и дальше. Чонин поднимается и озирается, в попытке выцепить что-то необычное. Но трамвай оказывается пуст, хотя ощущение чужого взгляда так и не пропало. Он садится к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу, уговаривает себя, что ему показалось. Но испытав эти ощущения однажды — больше никогда их не забудешь. Мурашки сбегают от затылка к копчику от шепота на ухо: — Да ладно тебе, — холодные пальцы заправляют прядку осветленных волос. — Ты же не думал, что сможешь удрать? Ну, Господи, ну за что? Ну за что, он родился именно в этом городе, где из общественного транспорта лишь три старых трамвая, которые ездят по одному пути? Почему он пошел в магазин именно сегодня, и за ним увязался этот клыкастый чёрт? Почему? — Мне выходить на следующей, — горло сдавило, и выходит лишь шепот. Но Чонин знает, его услышат. Он поудобней перехватывает пакет и встает. Кожа зудит все сильнее и вызывает желание содрать её заживо. Так что приходится сильнее давить ногтями в ладони. — Айщ, Чонин-а, зачем же врать? — вампир явно наслаждается ситуацией, лениво улыбается и вальяжно растекается на кресле. Что за нахер? Откуда он знает? Чонина пробирает дрожь, из-за которой колени подкашиваются, и он оседает обратно. Ногти впиваются в кожу шеи, под шелест упавшего пакета, сильнее расчесывая красные полосы. — Ну, тише-тише, — вампир мягко ловит его за кисти и опускает руки к коленям, поглаживая костяшки, — ты же не хочешь привлечь ненужное внимание? — он поднимает подбородок Чонина указательным пальцем, чтобы тот посмотрел вперед. Тошнота подступает к горлу, и Чонин давиться вдохом. В начале вагончика, где парой мгновений назад никого не было, сидят трое, такие же бледные и, кажется, голоднее чем этот рядом. И смотрят прямо на него. Кровь отливает от лица к ногам, щекоча живот. Только бесполезно — убежать он не сможет. Сердце ускоряется и ускоряется, до заложенных ушей. Мозг все ещё думает, что это поможет. Что он сможет спастись. Что делать? Что делать? Что делать?! Глаза метнулись к рядом сидящему, в иррациональной надежде на помощь. На спасение. А в итоге — потонул в теплоте снисходительного взгляда. Ловушка захлопнулась. — Вот так, — холодные руки гладят скулы, очерчивают челюсть. Они такие нежные, как он раньше не заметил? — И совсем не страшно, правда? Чары туманят рассудок, делая Чонина податливым и на всё согласным.       Вампир выводит его на нужной станции, словно телёнка на привязи. Здесь остановка отделана получше — фонарь не мигает, нет граффити, и всякие объявления не занимают всё возможное пространство. Да и эта часть городка чище и «безопаснее», как любят говорить в новостях. Безопаснее, как же. Чонин точно припоминает пару потасовок со смертельным исходом. Да и если прямо сейчас присмотреться в темноту за остановкой, можно увидеть, как кто-то стал ужином. Кажется, Чонин уловил голодный взгляд из темноты на себе, и съёжился от предупреждающих мурашек. — Давай я тебя провожу, — Кристофер, как представился вампир, поворачивает его голову к себе, поправляет на нём пуховик, застёгивая его до конца. — Я могу сам дойти, — язык еле шевелится, и сопротивление выходит слишком вялым. В голове щёлкает осознанием — его нельзя вести домой, там мама, которой только-только начало становиться лучше. И появление вампира может уничтожить весь прогресс. Но глаза периодически возвращаются к переулку, где, кажется, упало тело, и Чонин всё меньше верит в свои слова. Может, если он проводит его совсем чуть-чуть, ничего не случится? — Уверен? — Крис, явно видя сомнения парня, решает добить его — он теперь вообще ни в чем не уверен. Дойдёт, не дойдёт; проснётся завтра, не проснётся. Всё это стало столь незначительным, что оказаться съеденным кажется не таким уж и плохим вариантом. Крис пару секунд смотрит прямо в глаза, а потом демонстративно отводит взгляд за спину, вынуждая Чонина обернуться. На противоположной стороне, в метрах десяти, под козырьком, стоит человек. Нет, не человек, а такой же как Крис. Стоит и что-то дергано крутит в руках, будто нервничает. Из тени многоэтажки, на несколько секунд, появляется ещё один и, понимая что его заметили, скрывается обратно. Выжидают, пока он останется один. Чёрт, их много. И как часто за ним так ходили? Как часто были так близко? От осознания, что его давно могли сцапать, а он не замечал, становится тошно. Чонин прижимает руки к себе и, сделав шаг назад, врезается в грудь Криса. Чонин, в голове Криса, походит на испуганного оленёнка, которого хочется погладить, а потом отвести к маме, чтоб та его приласкала, и малыш больше ничего не боялся. Только Крис не добрый волонтёр, что спасает милых зверушек. Он — охотник, который долго и терпеливо выслеживал свою цель. Искал действительно годный трофей, для своей стены с отрубленными головами. Но парнишка, цель, которая теперь в его руках, будит в нём древнее чудовище, что приятной щекоткой переворачивается в грудной клетке. И руки чешутся сжать Чонина прямо тут, разодрать и упиваться его кровью, а потом бросить холодное тело на глазах многих. Крис знает — они смотрят. Они чувствуют его силу, его власть. И завидуют, ведь у них такого нет, и никогда не будет. Город принадлежит дьяволу. И он сейчас жадно втягивает запах своей жертвы. Запах страха. Но боятся нужно не тех в темноте, а того, кто за спиной. Ведь он уже обнажил клыки над беззащитными телом, что так доверчиво жмется. — Ну если ты настаиваешь, то конечно, я не буду провожать, — его губы расплываются в очередной улыбке, а в голосе слышится издёвка. Он играет с ним, и выигрыш уже вручили. Крис ещё приучит парня к себе. — Нет-нет-нет, — он быстро поворачивается и хватает Криса за рукав плаща, пару раз обернувшись. Чонин поправляет съехавшие очки. — Пожалуйста. Уже начал. Улыбка больше напоминает оскал, и Чонин ёжится, но рук не опускает. Вампир ерошит его волосы: — Ну тише-тише, прекращай трястись.

***

      Всю дорогу Крис идёт впереди, ведет к дому. «Он знает дорогу» — проскальзывает в голове. Они молчат, и тишину между ними перебивают шуршание пакета и поскрипывание кожаного плаща. Парень чувствует на себе десятки взглядов и нервно смотрит по сторонам, но никого не находит. А паранойя не дает расслабиться. — Часто.., — вместо голоса выходит тихий свист, и Чонин прокашливается, — часто за мной такая толпа ходит? Крис оборачивается, замечая вдалеке вампира: — Всегда, — отвечает просто, продолжая идти. — За одиночками всегда кто-то ходит. Чонин нервно усмехается и покрепче перехватывает пакет, чтобы тот не выскользнул из ослабевшей руки. — Почему ни разу не напали? Ему не отвечают. Возможно, ответ он и не хочет знать. Кристофер останавливается, и Чонин врезается в его спину. Они пришли. Чонин даже не заметил как оказался в родном дворе у своего подъезда. Он нехотя достает ключи, прикладывает чип, и дверь приветливо пищит. — Я пойду, — зачем-то оповещает и проскальзывает внутрь, в тепло. Но дверь ожидаемо не хлопнула, а мягко закрылась, будто кто-то её придержал. Было бы слишком наивно полагать, что его оставят в покое. Чары потихоньку спадают, и освобожденные эмоции кроют до белого шума в голове, будто Чонин целиком залез в старый пузатый телевизор. Парень замерзшими пальцами перебирает ключи. Но те цепляются за выбившуюся нитку на рукаве и выпадают на плитку громко звякнув. Плечи трясутся в такт вырвавшемуся смеху. Чонин поднимает ключи, и с очередной попытки открывает дверь. Они проходят в квартиру. И Чонин дергается, когда за его спиной щелкает засов. Он старательно делает вид, что ему не страшно, что все как обычно. Но стоит зайти в свою комнату, как голову заполнили мысли. И каждая хуже другой. — Может договоримся? — Чонин не оставляет надежды остаться живым сегодня. Он просто не может умереть. Ему нравиться жизнь, какой бы тяжелой она не была, какие бы испытания не подкидывала. Он не может оставить маму, когда она только начала поправляться. Его смерть добьёт её. — Легко. Либо ты, либо твоя мать. Чонин замирает и удивленно поворачивается. Вот же черт клыкастый. Выбор без выбора. Идеально. Страх прошел, и ему на смену пришла злость. — Хорошо, —выговаривает он, стискивая зубы. Руки снова дрожат, и теперь холод обвинить в этом не получится — дома греют батареи. Они дрожат от жалкой беспомощности. И из-за раздражения на эту беспомощность. Он противоречит сам себе: хочет снести голову этому вампиру, что посмел посягнуть на него, и хочет упасть в его же ноги и просить пощады. Не постесняется даже слез. Но стоит трезво оценивать свои способности, и Чонин это умеет. Он знает, что у него нет шансов противостоять. Так что остается лишь бессмысленная мольба и лживая покорность. Свитер летит на стул, к груде неразобранных вещей. Там смешалось и постиранное и грязное. Мама, в моменты просветления, ругала его, что он ленивый барахольщик. Чонин окидывает вампира высокомерным взглядом, но встречает голодный и тушуется. Кристофер стоит, оперевшись на дверной косяк, и заинтересованно наблюдает за каждым движением Чонина. Едкая улыбка трогает его губы, когда Чонин садится на кровать и упирается руками за спиной. Пальцы сжимают одеяло до белых костяшек. Кристофер отталкивается от стены и проходит дальше в комнату. Он стягивает плащ, аккуратно складывает его и вешает на захламленный стул. А Чонин, не шевелясь, следит за ним краем глаза. — Многие так жаждут укуса, — Крис расстегивает несколько пуговиц рубашки, ослабляет галстук, — что сами вешаются на вампиров. Но таких редко кусают. Как думаешь, почему? — рукава закатывают до локтя. Он останавливается позади кровати, за спиной Чонина, отмечая, как у того выпрямляется спина, и он весь подбирается. — Нет того ощущения охоты, — продолжает говорить, не дожидаясь ответа. Он ему ни к чему. Вопросы — это так, просто способ извести свою жертву. — Если хищника постоянно подкармливать — в итоге он превратится в домашнюю скотину. А кто захочет таким стать, м? Матрац за спиной прогибается под чужим весом. Сердце начинает стучать сильнее, закладывая уши. — Таких, неприспособленных к поиску корма, наш мир долго не держит, — он медленно проводит пальцами по спине, разгоняя мурашки по телу. Глаза наливаются кровью, затапливая белки. Никому не пожелаешь такое увидеть. А Чонин лишь слегка повернул голову в сторону зеркала, замечая облизывающего вампира. Он не успевает даже пискнуть, когда его утаскивают назад за талию, зажав рот. Клыки, словно ударив током рвут кожу шеи. Чонин дергает ногами, хочет отползти. Но его с большей силой прижимают к холодной груди. Чонин кусает руку вампира, лишь бы сдержать крик, так и рвущийся наружу. Как нечто подобное вообще может кому-то нравиться? Кто те сумасшедшие, что мечтают быть укушенными? Чонин сдавливает зубы сильнее. Он силой сдерживает вой в горле, не давая ему проскочить. От укуса, дальше по руке расползается жар, будто ему прижгли рану. Чонин опять дергается, запрокидывая голову, смотрит в потолок, надеясь, что это не даст слезам скатиться вниз. Но они брызгают из глаз. На любую попытку Чонина вырваться, он прижимает его плотнее к себе, угрожающе порыкивая. Кристофер размазывает выступающие капли языком, сглатывает горячую кровь, прикрывая глаза в наслаждении. Кипяток красного марева стекает по горлу, обжигает стенки желудка. Холодное замерзшее сердце У Чонина кружится голова, и все плывет перед глазами. Он умоляет Криса остановиться, но получается лишь скулить. Крис отпускает его, позволяя упасть на кровать тряпичной куклой. Он поднимается, доходит до стола; проводит пальцами по разбросанным тетрадным листам и книгам, собирая их в кучу, рассматривает каракули, которые Чонин в шутку называл «шедеврами». Стоит ему заметить, что Чонин начал спокойнее дышать, Крис садится рядом, весь чистый, ни капли не пропустивший мимо рта. Педант чертов. Он сдвигает пряди со взмокшего лба парня, накручивая одну на палец, завороженно рассматривает. — Не думай, что мы остановимся на этом, — Крис берет его руку, подносит к носу и втягивает запах, оставляя поцелуй на выпирающей косточке. — Я же только начал. Он кусал его снова и снова. Шея, плечи, запястья, ключицы покрывались отметинами с невероятной скоростью. И почти каждый раз Крис смотрел в безвольные глаза, в которых читалось «лишь бы не умереть». Чонина тошнило. Сердце гулко стучало в ушах. Когда вампир подтянул его ноги к себе закидывая их на свои плечи, и ловко стягивая штаны, сил даже пискнуть не осталось. Когда клыки порвали кожу, пуская щекотные струйки вниз по бедру, Чонин лишь отвернулся. На секунду показалось, что в дверях стоит мама и смотрит своим пустым взглядом. Как обычно. Когда он моргнул, с тяжестью разлепляя веки, в дверях никого не было. Как и в комнате. Была лишь тяжесть одеяла и тиканье часов в гробовой тишине.

***

      Чонин еле-еле открывает глаза. В висках стучит, как по наковальне. Тело словно чугунное, сложно пошевелить даже пальцами. Он поворачивает голову к часам на тумбочке. Шесть утра. Радости от того, что он выжил — нет. Любое движение отдается болью во лбу. Он проснулся довольно рано. Маме принимать лекарства только через три часа. И до будильника еще было время. Дергая рукой одеяло, чтобы накрыться с головой, Чонин собирается повернуться на бок, но прикусывает подушку, тихо завывая от резкой боли в ноге. Давно у него так не сводило икру. Приходится плавно перекатиться на спину, впиваясь пальцами в окаменевшую мышцу. Он жмурит глаза, застывая, и прислушивается к тишине. Врач-психиатр сказал, что у мамы положительная динамика. И что возможно скоро она перестанет быть… Чонин делает глубокий вдох. Прошло уже три года, а он все ещё не может смириться с тем фактом, что глубокая депрессия сделала из его матери недееспособного овоща. Но последние несколько месяцев она выходила из ступора стабильно один-два раза в неделю. И Чонин с замиранием сердца ждал, когда же она придет в себя окончательно. А придет ли она в себя вообще? Сон не шел. Боль отступила, но, кажется, еще несколько дней Чонин будет хромать. Стараясь больше не делать резких движений, он свешивает ноги на пол, и натыкается на мягкие тапочки. Чонин их точно не ставил. Но сейчас его это особо не волновало. Из головы как-то совершенно вылетело, что тапочки носила только мама, а он обычно ходит в теплых носках. Шаги до ванной сопровождаются громким шарканьем. Останавливаясь в коридоре, он кинул быстрый взгляд на дверь маминой комнаты. Игнорируя сосущее в желудке чувство, щелкает выключателем и запирает дверь. Хотя обычно всегда оставлял открытой. Чонин секунду смотрит на свою руку, пытаясь осознать этот странный жест. Но в теле было настолько гадко, что обдумывать свои движения попросту не хотелось. А хотелось побыстрее со всем закончить и полежать ещё немного в кровати. Отражение не шокировало. Чонин ожидал чего-то более ужасного. Оторванного мяса, гематом, он накрутил себя даже на активную стадию гниения. Но укусы покрылись сукровицей и выглядели чем-то простым и неважным. Он так и не смог подобрать слово получше. Да и важно ли это? Считать не было смысла — и без того понятно, что много. За аптечкой пришлось наклониться. В спине стрельнуло, и Чонин, с тихим свистом сквозь зубы, поставил коробку на раковину. Флакон антисептика пылился на полке перед зеркалом. Чонин покрутил его в руке и поставил рядом на бортик, а тот потерял сцепление с гладкой и скользкой керамикой и покатился. Туда-сюда, туда-сюда. Гадкий пластик. Обезбол, таблетки при высоком давлении, при низком, какая-то жижа в бутыльке, градусник, спринцовка… Где эти чертовы пластыри? Как же это все надоело. Все следы, до которых дотянулся, Чонин обрабатывал как-то отстранено. Залипнув на белую брызгу зубной пасты, он втирал мазь и клеил пластырь. Собрав аптечку, он щелкнул замочком на крышке, и наклоняясь, чтобы запихнуть её обратно, ударился лбом о бортик раковины. В любой другой день он бы просто потер ушибленное место, сжав зубы, лишь бы никого не тревожить, но сегодня… Зеркало с громким звоном разлетается на осколки. Зубная паста, щетка, крем падают на пол. С пальцев густыми каплями стекает кровь. Они давно могли отсюда уехать. После смерти отца их тут больше ничего не держало. И денег было достаточно. Но эта женщина решила, что не может. Что лучше она будет здесь, где память, и сына тоже никуда не пустит. Они же семья — всегда должны быть вместе. Друг без друга они и дня не протянут. Не хочет так жить, так пусть сдохнет к чертям собачьим! По щекам текут горячие слезы. Под пальцами крошится белая керамика. — Как же я тебя ненавижу, — шепчет одними губами. — Ненавижу. Как долго стучали в дверь, он не знает. Чонин шаркая по полу, чтобы узнать кто там, по пути натягивая свитер. Пара полицейских и бабка из квартиры рядом вваливаются внутрь, не пожелав доброго утра. — Вот, это он. Он убийца, — кричит старуха. Мужчины, в грязных ботинках, оставляя кляксы по полу, проходят дальше, заглядывают в каждый уголок. А старуха продолжает проклинать Чонина, говорить что он сущий дьявол, неблагодарный выродок, раз поступил так с больной мамой. — Это все ваша проклятая порода! Отец грохнул свою мать, и его щенок такой же. Не убить эту старую суку не дает офицер, который появляется в коридоре, хватает Чонина под локоть и тащит куда-то. Окно на кухне открыто настежь, занавески колышутся под редкие порывы ветра. Внизу столпились люди. Медики заносят в машину тело его матери, под возмущенный гул соседей и редкий лай какого-то пса. А Чонин даже не заметил, что в квартире похолодало.