Кисло-ягодный вкус ненависти

      – Пошел нахуй, Миньярд, – шипит Нил и бьет кулаком по стене. Костяшки саднят, крошка от штукатурки липнет к коже, и Нил кусает губы, чтоб не ударить еще, не оставить кровавое пятно на оранжево-белой стене. Дышать полной грудью получается через раз, чаще – судорожные и частые вдохи, их совсем не хватает, чтоб успокоиться.       Нил отталкивается от стены и стряхивает с костяшек штукатурку и пыль. Кровь приливает к кисти, она нагревается и пульсирует, но Нил сует ее в карман спортивных брюк и, сгорбившись, идет в комнату, пока ебанный Миньярд не вышел. А он точно выйдет, чтоб бросить шпильку под ребра, отвечать ему сил нет, если только не кулаком в морду. Хочется размазать его ухмылку по лицу и выбить пару зубов, чтоб так не скалился.       – Ох, какой молодец, бегунок. Научился стучаться, – нарочито медленно тянет Эндрю, но даже так его голос даёт резкую пощечину и нокаутирует. – Только не в стенку – в дверь. Надеюсь, ты запомнишь.       – Пошел нахуй, Миньярд, – голос срывается, и Нил прикрывает рот рукой, вытирая кровь с треснувшей губы. Трет слишком сильно рукавом, что кожу жжет, а трещинка щиплет.       – Это все, что ты хотел сказать? – Нилу не нужно поднимать глаза, чтобы узнать эту ненавистную им позу. Он почти слышит, как тот барабанит пальцами по бицепсу, опираясь на дверной косяк.       – Просто хотел напомнить, что ты меня бесишь, – защищается Нил и показывает средний палец.       – Теряешь хватку, бегунок, – ухмыляется Эндрю, своим отвратительным больным оскалом, что он готов сорваться и бить. И бить до тех пор, пока... пока что? Нил не понимает, просто зудящее желание ударить оседает на подушечках пальцев. – Это взаимно.       – Хоть что-то стабильное в этом цирке, – бросает Нил прежде, чем дверь с хлопком закрывается, и бежит в туалет. Внутри все чешется, легкие разрывает как при быстром подводном спуске, голова кружится, и темнеет в глазах. На ощупь открыв дверь, он падает на колени. Давится: цветы застревают в горле, липнут к небу, лепестки задевают язычок, вызывая новые приступы рвоты. Желчь разъедает язык.       Приступ заканчивается так же быстро, как и возникает. Коленки саднят от новых синяков, и Нил медленно прислоняется к стенке кабинки и царапает шею, стараясь вырвать горящее горло. Но ногти обгрызаны под самый корень, а горло так глубоко – не достать. Он прикрывает глаза и пытается дышать через нос – ноздри забиваются едким запахом хлорки и рвоты. Тянет туалетную бумагу и вытирает лицо. Отрывает ленту и кидает в открытый мусорный бачок, у которого сломали крышку. Нил поднимается на ватные ноги и нажимает на кнопку слива. Лепестки мака не смываются, плавают и кружатся в водовороте, чтоб потом всплыть.       – Ебанный Миньярд, – хрипит Нил, нажимая на слив, и хлопает крышкой унитаза, уходя. бесит бесит бесит.       Миньярд заноза в заднице, больной зуб. Такой сломанный и гнилой, вырвать необходимо, но язык так привык к каждой острой зазубринке, что остаться страшно без него. Привычка, как курение или алкоголь. В нем хочется забыться, но вредно и небезопасно. Нил понимает, Нил знает, он уже чувствует на себе последствия. Однажды прикуренная сигарета переходит огнем на волосы и сжигает. Нил сгорает и ничего не делает, чтоб спастись. Можно было упасть на землю, затушить чувства, но пожар уже лижет кости. Последняя стадия японского заболевания, спастись никак, так смысл? На его могиле должна быть эпитафия: "Держал язык, когда нужно, а когда нет, то его было не заткнуть".       Скрывать болезнь так же легко, как и пачки от краски для волос. Это даже вошло в рутину, от которой хотелось лезть на стену. Туалет на замок, спрей от кашля и леденцы, чтоб скрыть запах рвоты – все даже как-то слишком просто для заболевания, от которого не нашли лекарства, кроме ответного признания. Сложнее не смотреть на Мэтта, девчонок и тренера как в последний раз. Приближение смерти, когда все наладилось, убивает всю способность врать. Мама им бы точно не гордилась. Еще к минусам он бы записал в тетрадку с лисьими лапками на полях, что есть невозможно. Вся одежда висит мешком, а его недовес увеличился. И, конечно, влюбленность в Миньярда. Хотя это камень в огород его вкуса.       Нил пинает оставленную в коридоре ручку, загоняя ее под батарею, и садится на подоконник между горшками с фикусами. Получается со второго раза, ноги все еще дрожат и еле держат. Он прислоняется к окну макушкой и смотрит на разрисованный откос: карандашные заметки, имена преподов и высказывания о них, особенно жирно написано, что Скотт пидор. Нил хмыкает, узнав в нем почерк Мэтта, он полностью с ним согласен.       – Заснул, бегунок? – Нил устало вздыхает и смотрит на внешне расслабленного Эндрю.бесит бесит бесит.Под ребрами начинает жечь, и Нил готов выть. Этот ебанный идиот доведет его до могилы раньше, чем он рассчитал.       – Сложно выспаться, когда кто-то дрочит за стенкой, – выплевывает он и чешет разбитые костяшки, сдирая липкие корочки. Он автоматически касается сколотого зуба и проводит языком по сбитому краю.       – О, как. А ты видимо любишь подслушивать? Не замечал в тебе интерес к мужским стонам. Удивил.       – Было бы что подслушивать, – безразлично говорит Нил и отворачивается. Он не хочет продолжать разговор. Ни сейчас и ни когда-либо еще.       Эндрю складывает руки на груди, качнув головой, и Нил хочет его ударить. Уже без причины. Просто требуется – и все. Он достает из кармана-кенгуру тик-так и высыпает горстку на ладонь, чтоб опрокинуть в рот. Кисло-ягодные драже хрустят на зубах и щиплют обожженный язык. Нил морщится и поворачивается к Эндрю, что продолжает пялиться.       – Если что, я все еще ненавижу тебя, – он передает конфеты Эндрю. Тот недоверчиво касается груди и переводит взгляд с тик-така на него. – Я думал, ты сладкоежка. Или конфеты из рук бегунка для тебя отрава?       – Ты сказал, что ненавидишь меня. Почему я..?       – Что ты?       – Жив, – Эндрю смотрит и закатывает глаза. – Я всегда знал, что ты тупой, но не настолько же... Я тебя тоже ненавижу, Нил.