Звездное небо, кристальный мет

             Треск сахарной карамели неожиданно разнесся по классу, нарушая только что устоявшуюся тишину. Как он еще не сломал все свои крошечные зубы об эти твердые сладости на палочках?       Джерарду принадлежало почетное место — в самом конце кабинета, на крайнем ряду, возле окна. Можно было наблюдать птиц и греть руки о батарею. Его рот вечно был занят какими-то леденцами, жвачками и прочей дурью. Я связывал это с зависимостью от курения, которую парень никак не мог перетерпеть, сидя на вялотекущих уроках. Но велика вероятность, что делалось им это и просто так, ради пафоса.              Мое место было не таким привилегированным, хоть и располагалось на ряду по соседству, что позволяло беспрерывно пялиться, подперев щеку рукой, когда лекция оказывалась особенно скучной. Признаться, я был безмерно счастлив, иметь такой объект для наблюдений. Единственная интересная душа в нашем классе, которую, можно было, вот так откровенно рассматривать, и даже не испытывать угрызений совести, если наши взгляды случайно пересекутся. Парню было все равно, что на него смотрят, ну а мне было спокойно.       Спокойно, следить за тем, как он протягивает через низ большого свитера провод наушников, вынимая его через ворот, а дальше, прячет за своими, выкрашенными в черный, волосами, среди которых, в солнечный день, можно было разглядеть грязно-синие и, почти не различимые, темно-фиолетовые пряди. Музыку он слушал всю подряд, от девчачьей попсы, до рока, и так громко, что наушники можно было вовсе не скрывать.       Спокойно, видеть, как на его парте, вместо учебников, лежат какие-то, весьма загадочные книги, совсем не относящиеся к предмету, и как он, чаще всего спит, положив голову на их твердые обложки, нежели читает.       Спокойно, подозревать о том, что он был из благополучной семьи, когда парень залипал в свой айфон последней модели, в причудливом чехле с плавающими блестками, а после уроков часто уезжал на машине, пока мне приходилось, зачерпывая изношенными кроссовками снег, плестись домой, и пользоваться звонками за цент в уличном таксофоне.       На прошлой неделе, опаздывая на занятия, я, задыхаясь ледяным воздухом, бежал по опустевшему школьному двору, стараясь заглянуть в окна кабинета математики, чтобы окончательно убедиться в том, что урок уже начался. На пороге школы стояли двое — Джерард, вместе с какой-то розововолосой девчонкой из параллельного класса.       Парень курил так расслабленно и отчужденно, словно это не у него сейчас проходила контрольная по алгебре, на которую всем обязательно нужно было явиться. Казалось, одним своим видом, он мог убедить всех в том, что колечки ядовитого дыма, плавно летящие в небо, были куда важнее логарифмов и квадратных уравнений.       Школа у нас была самая обычная, общественная. От того, всем было наплевать, кто и где курил. В столовой давали разбавленное молоко в картонных пакетах и раскрошенные в пыль вафли, а социальным мероприятиям отводилось слишком много времени. Никого даже не отчитывали за внешний вид, что было только на руку таким личностям, как Джерард и его приятельница.       В тот день на парне было длинное кожаное пальто, отделанное на рукавах и воротнике черным мехом. Уверен, оно было женского кроя, и смотрелось так, словно он стянул его из шкафа своей старшей сестры, если та вообще существовала.       Когда я уже поднимался по лестнице к входу, девичий голос окликнул меня, сообщив с ухмылкой о том, что куртка на мне рваная. Рваной она была уже третий год. Большая дыра от правого локтя до поясницы, из которой периодически выглядывал синтепон. Я правда зашивал ее, неоднократно. Но на этот раз, нитки закончились, и все, что мне оставалось, прикрывать дыру рюкзаком.       Джерард тогда сказал ей — «перестань», совсем тихо, но я услышал. А затем, он выкинул недокуренную сигарету куда-то в сугроб, отряхнул свалявшийся от влаги мех на своем пальто, и зашел за мной в здание. В итоге, в кабинет мы прибыли одновременно, от чего, замечание за опоздание, разделенное на двоих, уже не казалось таким устрашающим, и я, не знаю почему, улыбался сам себе весь урок.       Незримый мир, что существовал в пространстве между нашими партами, с одной стороны был границей, которую не стоило пересекать, а с другой, чем-то, что нас объединяло и было непостижимо для всех остальных.       В классе Джерарда не особо любили. Точнее, не понимали, считали кем-то, вроде фрика, старались лишний раз не связываться, чтобы ненароком не напороться на колкость, что обязательно вырвется из его рта. До сих пор помню, как в пятом классе девочка, что сидела тогда рядом с ним, вытащила из его пинала ластик в форме сердечка, демонстративно положила его себе в рот, медленно прожевала, и выплюнула прямо на парту. Глядя на пережеванные розовые кусочки, парень даже бровью не повел. Но я догадывался, что ему было обидно, уже тогда, периодически поглядывая на одноклассника и зная, кажется, чуть больше, чем другие.       Если бы люди были планетами, Джерард был бы Нептуном.       Я стал часто об этом задумываться, когда в этом году нам ввели урок астрономии. Можно подумать, что до десятого класса астрономия была никому не нужна. Но, похоже, этот предмет в принципе считался бесполезным, судя по тому, каких размеров был кабинет, где проходили занятия. Помещение это, настолько маленькое, что сидеть за партами по одиночке, было бы просто невозможным. Тогда, меня впервые посадили с Джерардом.       Я все время вел себя тихо, внимательно разглядывая плакат с изображением Солнечной системы, что красовался во всю, не широкую, стену, слушая, как парень медитативно грызет пластиковую трубочку от леденца. Если придвинуться чуть ближе, можно почувствовать, как от него исходит запах карамели со вкусом сахарной ваты.       Нептун на плакате отливал таким приятным лазурно-голубым тоном. Планета была такой обтекаемой и гладкой, такой нежной и манящей, я верил, она шепчет колыбельные на своем языке, глядя на меня откуда-то сверху.       Мне искренне нравился этот предмет, несмотря на то, что я практически не слушал, о чем в другом конце класса, монотонно растягивая каждое предложение, вещал учитель. Астрономию ставили последним уроком, от чего до нее доходили не все, а присутствующие обычно спали, погружая класс в гробовую тишину, один лишь трудяга проектор жужжал где-то под потолком, пуская луч синего света на электронную доску.       Я же, обычно проводил весь час утопая в своих мыслях, разглядывая звезды и галактики, плавая в своем собственном космосе, где, кажется, пока что был только Нептун. Все эти грезы, навеянные общей интимной атмосферой, царившей в классе, были совсем не сопоставимы с моей реальностью. Я понимал это, и даже не мечтал стать космонавтом.       Иногда, кабинет и вовсе окутывала полная темнота. Оставался один единственный лучик света, и фильм об очередном космическом явлении. Я отводил глаза от экрана и наблюдал, как напротив меня, Джерард каждый раз мирно дремлет, положив голову на руки, как за прядями его разноцветных волос виднеется лицо, невинное, как у ребенка, с неаккуратно размазанными по скулам блестками, что мерцают в электромагнитном излучении.       О Нептуне я думал чаще, чем о других космических телах, чаще, чем о каких-либо телах вообще. Даже за пределами кабинета астрономии, даже за пределами школы. Даже, когда занимался вещами, в которых мысли о планете были бы совсем неуместны. Даже, когда получал за это по лицу.       Нептун является ледяным гигантом, Нептун содержит в основном водород, Нептун окружен очень слабыми кольцами, Нептун совершает один оборот вокруг солнца за 16479 земных лет, Нептун…       Он не всегда был таким. Я перешел в эту школу в третьем классе. И в третьем классе, Джерард был обычным пухлым ребенком, который, разве что, был слишком увлечен рисованием и супергероями, из-за чего казался отстраненным и тихим, только и всего. Но с годами, что-то менялось, и пока все шли прямо, стремясь быть приближенно похожими друг на друга, следуя тенденциям, что проверялись годами, он шел куда-то в сторону. Туда, где не было остальных, туда, где никого не было.       Из-за того, как плавно происходили эти изменения, никто особенно не удивлялся. Все лишь кидали косые взгляды, когда, в очередной раз, на физкультуре, вместо того, чтобы заниматься, парень валялся посреди зала, растянувшись, как кот на солнышке, раскинув длинные худые руки в разные стороны. Когда, в очередной раз, какая-то вызывающая одежда была натянута на его тонкое тело. Когда, в очередной раз, на желание учителя по английской литературе сжечь его сочинение за непригодность, он отвечал цитатой из Брэдбери. И когда, в очередной раз, за последней партой раздавался хруст сахарной карамели.       Учебный день подходил к концу, и я с нетерпением дожидался последнего урока, сидя на подоконнике перед кабинетом астрономии. За окном с повышенной интенсивностью валил снег, я восхищался тем, как невесомые снежинки кружат в воздухе, обращая весь город в большой снежный шар, в котором мы — лишь замерзшие фигурки. От одной мысли о том, что мне предстоит возвращаться домой, пробираясь через сугробы, сражаясь с морозным ветром не на жизнь, а на смерть, хотелось оставаться в школе как можно дольше. О том, что могло ждать меня внутри дома, думать не хотелось и подавно.       Раздался звонок. Утомленный учитель открыл дверь в кабинет, запуская всех желающих, которых можно было по пальцам пересчитать. Я занял свое излюбленное место, поглядывая на пустующий рядом стул. Все говорило о том, что сегодня лекции не будет, только очередной заумный фильм о пустотах и штормах. Преподаватель всегда включал такие, когда численность пришедших не превышала десяти человек, и с умным видом кивал, глядя на проекцию, словно сам не желал поддаться искушению провалиться в сон.       Джерард появился минут через десять после начала урока. Его было трудно узнать в темноте, я различил только по сладкому запаху, когда тот зазвучал поблизости. Оказавшись за партой, он тут же обрушился на столешницу, но вместо привычного погружения в дремоту, стал просто безэмоционально смотреть перед собой, кажется, не замечая всего, что было вокруг.       Меня пугало то, как мелкая дрожь периодически волной проходила по всему его телу, сосредотачиваясь на кончиках пальцев. Как в его темных глазах, где зрачок уже полностью поглотил радужку, тонули все цвета и блики, словно это были цифровые экраны, а не глаза. Такие черные, что в них отражалось, как взрываются звезды, распадаясь на миллиарды крошечных осколков, из которых формируются новые созвездия.       Когда он вовсе перестал моргать, я окончательно запутался в этих голограммах и не знал, как мне действовать. Собравшись с мыслями и отодвинув сомнения, я легонько потеребил его за рукав лилового свитера, на что парень сделал резкий вдох и оторвал голову от стола, тут же хватаясь за нее руками, стискивая так, словно в нее била молния. Вскоре, Джерард начал часто дышать, а на нашей парте стала разрастаться черная дыра, которая, на самом деле, являлась пятном жидкости, что стремительно вытекала из его носа.       Пока я гипнотизировал застывшим взором темную лужицу, что увеличивалась и увеличивалась, Джерард прикрыл лицо рукой и, немного колебаясь, все же, пошатываясь вышел из класса. Я медленно проводил его взглядом, и поднялся следом, не реагируя на какую-то несвязную реплику преподавателя, звучавшую мне в спину.       Опираясь о стену, парень продвигался к туалетам. Я быстро сравнялся с ним, осмелившись открыто посмотреть на происходящее, впервые перейти из миссии наблюдателя, в действующее лицо.       Черная жидкость оказалась кровью, вполне себе красной, а не синей, как думали многие. Пока Джерард умывался, я молча стоял за его спиной, разглядывая в маленьком разбитом зеркале наши, странно искаженные отражения. Смотреть на нас вместе, было чем-то непривычным, мы словно были из разных вселенных. Он — редкое мистическое существо, увидишь, не поверишь. И я, серый настолько, что сливаюсь со стенами.       Закончив, парень сполз вниз, усаживаясь на холодный затоптанный кафель. Он принялся недовольно разглядывать испачканный рукав свитера, будто бы эта мелочь сейчас составляла основную проблему. — Это можно отстирать холодной водой. — Произнес я, так как мне самому приходилось весьма часто таким заниматься.       И, кажется, это были мои первые слова, сказанные ему за весь год. Обычно мы просто обменивались взглядами, в знак приветствия, или вообще игнорировали всякие общественно принятые способы коммуникации. — Что это было? — Мне бы очень хотелось спросить как-то более деликатно и мягко, но я почему-то не смог. — Да так. Все в порядке. — Безучастно ответил парень, не поднимая головы, продолжая фокусироваться лишь на своем окровавленном свитере. — Что-то серьезное? Какое-то заболевание? — Мой голос подрагивал волнением. Я опустился на пол, напротив одноклассника. Какой же он холодный.       Джерард усмехнулся и посмотрел на меня, как на полного идиота, неоднозначно улыбаясь. — Что-то не то принял. Я в порядке. — Принял? — Я был растерян, ощупывая рукой треснутую плитку, в поисках опоры.       Парень снова по-странному улыбнулся и перевел взгляд куда-то в сторону, несомненно делая какие-то выводы обо мне в тот момент. — Только ни с кем не говори об этом, ладно? О таком не говорят. — Он поднес палец к губам, шипя.       На его скуле, смешавшись с блестками, засохла полоска бордовой крови. Вскоре, я осознал, что пялюсь слишком откровенно. Парень резко поднялся на ноги, так, словно ничего и не было, и направился к выходу. — Куда ты? — Растерянно окликнул я, не зная, стоит ли мне в этот раз за ним следовать. — Надеюсь, ты умеешь хранить секреты, Фрэнки. — На секунду задержавшись, произнес Джерард и окончательно скрылся из виду.       В его словах не было ни капли серьезности или угрозы. Думаю, он догадывался, что мне и рассказать то не кому. Думаю, он замечал, что я постоянно смотрю. Думаю, леденец, невзначай оставленный на полу, был мне платой за молчание.       Впрочем, конечно я никому не скажу.