Auguries of Innocence

Тёмные тучи стояли высоко, покрывая землю, как беспросветный плотный купол. Ветер замер в ожидании. Природа ждала. Высокая статная женщина в белом кимоно стояла на краю помоста рядом с незажжённым фонарём и хмуро всматривалась вперёд. Взгляд её журавлём летел дальше горизонта, над холмами и лесом. Белоснежные еловые верхушки очерчивали точно на пергаменте нарисованные тушью голые ветки деревьев. Назревала буря. Алые губы её, как кровавые следы на снегу, выпустили облако теплого пара. Её тонкая ладонь мягко поймала белый пар и обернула вокруг себя, превращая в нежное изящное кружево. Аккуратно сложив кружевной платок на ладони, женщина, отведя от глаз алые волосы, поднесла своё творение поближе к лицу и легонько подула на него, окрашивая в оранжевый цвет рассвета. Довольная улыбка коснулась её губ, и она повернулась ко всему миру спиной, заходя в пагоду и закрывая за собой дверь. Внутри было темно и пусто. Все сёдзи были плотно сдвинуты, оставляя доступным лишь общий зал. На полу на футоне укрытая большим покрывалом лежала пожилая женщина. Её худое лицо с запавшими глазами выражало спокойствие. Губы, испещрённые трещинами старческих морщин, благоговейно улыбались. Когда в пагоду вошли, она приоткрыла глаза и приподняла голову. — Коё… — выдохнула она и улыбнулась чуть шире. Вошедшая торопливо подошла и осторожно присела рядом, склоняясь над ней. — О мой сенсей, — ласково прошептала Коё, поглаживая пальцами впалые щеки и морщинистый лоб. Её глаза нежно смотрели на наставницу. Их взгляды встретились. Коё осторожно поправила седые волосы на чужих висках, — о мудрость моя. Наставница умиротворенно прикрыла глаза, отдаваясь ласковому поглаживанию. Боль постепенно проходила. Её губы чуть дрогнули от зародившегося где-то внутри смеха. — Ты будешь исполнять роль до конца, — прошептала она, снова приоткрыв усталые веки. Её жилистая рука медленно приподнялась и осторожно легла поверх чужой ладони, чуть сжимая. — Впрочем, до конца осталось недолго… — Вы правы, — по-матерински нежно улыбнулась Коё. — Но вы не можете встретить конец здесь, мой сенсей. Нам надо уходить. Время истекает... Старуха медленно кивнула, не возражая, и, приподнявшись на локтях, неторопливо села. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы открыть глаза и осознанно посмотреть вокруг, её взгляд благодарно коснулся тонкого и отчего-то печального лица ученицы. Коё достала из рукава платок и разложила у себя на коленях, бережно разгладив кружево пальцами, а потом осторожно повязала его вокруг шеи наставницы. — Этот платок будет всё время согревать вас. Сенсей осторожно прикоснулась к кружеву у себя на шее, чувствуя, как приятное тепло действительно разливается по всему телу, а потом со странной, вопросительной серьёзностью взглянула на ученицу. —Теперь нам пора уходить, — ответила на её взгляд Коё, чуть хмурясь. — Надвигается вьюга. «В течение дня ожидается сильный снегопад. Ветер усилится до 20 м/с, порывы могут достигать 30 м/с. В связи с ухудшением условий движения, рекомендуется воздержаться от поездок», — нажав кнопку на пульте, Йосано выключила телевизор и тяжело вздохнула, тревожно вглядываясь в темноту за окном. Её лакированные черные ногти постукивали по кухонной поверхности. Это его любимый цвет ногтей. Чёрный маникюр и элегантное чёрное атласное платье. Со свежей стрижкой и красными накрашенными губками она хорошо смотрелась на фоне тёмно-фиолетовой кухни с нежно-кремовой плиткой — он покупал под цвет её глаз. Её лакированные новые туфельки слегка постукивают по полу, отражая свет люстры высоко под потолком; светло-сиреневый фартук, повязанный вокруг тонкой талии, выигрышно щеголяет чистотой на чёрном фоне платья. Весёлый звонок духовки — это сработал таймер, пора доставать куриные крылышки. Весёлый голос из гостиной — это началась реклама между таймами. Пока ничья. Выключить духовку, надеть прихватки, вытащить противень с курицей, выложить курицу на блюдо — Йосано задумчиво развязала фартук и открыла очередную банку пива, чтобы разлить по чистым стаканам с логотипом его любимого футбольного клуба. Она никак не могла запомнить его название. Подхватив блюдо с красиво выложенными, подпекшимися куриными крылышками, она мягко вышла из кухни и, миновав слабоосвещенный коридор, вошла в светлую гостиную. На чёрном кожаном диване расположились трое мужчин, ещё один сидел в кресле рядом. Небольшая гостиная создавала ощущение простора и чистоты: у дивана стояла высокая напольная лампа, освещавшая журнальный столик и стеклянный комод у французского окна с видом на ночные огни города. — Курочка готова, — чуть замерев в дверном проёме, тем самым обращая внимание всех присутствующих на себя, она подошла к центру комнаты и аккуратно поставила курицу на столик. С игривой улыбкой обернувшись на мужчину, сидевшего в кресле, чуть тряхнула темной челкой и выпрямилась, — мальчики. — Спасибо, дорогая, — благодарно улыбнулся мужчина в кресле в ответ и протянул к ней руку, приглашая сесть к себе на колени. Йосано обняла его руку своей, но на колени не села, увильнув в последний момент и приземлившись на широкий подлокотник кресла. Мужчина усмехнулся, приобнимая её за талию. Его правильное, красивое лицо выражало искреннюю сердечную доброту и душевную нежность. Линии роста его волос мог бы позавидовать любой. Тёмные глаза с россыпью светлых вкрапинок наверняка сразили наповал много женщин. — Ну, Кудара, — сидящий ближе всего к ним с Йосано мужчина положил кости съеденного первого крылышка к себе на тарелку и утер рот салфеткой, довольно ухмыляясь, — хозяйка у тебя что надо. Курица великолепна, Йосано-сан. Его взгляд осторожно скользнул по тонкому девичьему лицу. Она мягко кивнула ему в знак благодарности, кокетливо прижимаясь к тёплой руке у себя на талии. — Спасибо, Нанаши, — широко улыбнулся мужчина и поднял глаза на Акико в своих руках. — Милая, принесёшь пива, пожалуйста? — Конечно, дорогой, — кивнула Йосано и поднялась с подлокотника его кресла, послушно уходя на кухню. За её спиной снова загремели голоса футбольных комментаторов по телевизору. — Ну что, Кудара, — его друг нагнулся поближе, переходя на заговорщицкий шёпот, — когда сделаешь её счастливой Най-сан? Уже год скоро. Пора бы, не думаешь? Вторую такую не найти, это точно. — Скоро, — ухмыльнулся Кудара, поправляя тёмные волосы. Тонкий серебряный браслет блеснул у него на руке. — Совсем скоро. Йосано стояла на кухне, задумчиво всматриваясь в своё отражение в тёмном окне. Она познакомилась с ним почти полтора года назад на дне рождения общего знакомого. Он сразу ей приглянулся, она тоже ему понравилась. Их отношения развивались поначалу медленно: шаг за шагом, в игре, в которую они негласно решили играть, делал ход то один, то другой. Они пересекались порой будто бы случайно, иногда даже не разговаривали с друг другом, просто наблюдали издалека. Несмотря на то, что они редко виделись, Йосано не ходила гулять ни с кем другим, и она отчего-то знала, что Кудара тоже виделся только с ней. Медленно подступаясь друг к другу, они будто рисовали картину, в которой каждый мазок должен был быть идеален. Потом он пригласил её на свидание, и они перешли на новую ступень — вместо таинственных незнакомцев, предрешенных быть любовниками судьбой, они стали роковой парой. Она — кошка, которая гуляет сама по себе, но всегда верна хозяину; он — убьёт за неё любого. Он добивался её красиво и уверенно. Она убегала от него ровно на столько, чтобы ему хватило сил её догнать, поджигала в нём огонь предвкушения. После первого секса всё снова поменялось: теперь они были вместе. Теперь она была ему почти женой. Они быстро съехались, но Йосано все ещё проводила много времени в своей съёмной квартире, где они раньше жили вместе с братом. До того, как его призвали в армию. У Кудары было много знакомых и друзей, у него была престижная работа, и они регулярно выходили на мероприятия вместе. На светских вечерах Йосано вела себя скромно, но с достоинством — всегда позволяла ему молча хвастаться ею перед другими. Он показывал её своим коллегам, как дорогое украшение. Без лишнего пафоса. Без напыщенности. Он заставлял их замечать Йосано и думать о ней. А потом и о нём самом. Дома, когда приходили его друзья или родственники, она была примерной домохозяйкой. Всегда в чистом новом платье, со свежим маникюром, она вкусно готовила и мило улыбалась, поддерживала тёплую семейную беседу за общим столом. Его мама её обожала. Её мама с ним никогда не была знакома. Она не успела. Около года назад, в начале декабря, она умерла в больнице. Утрата тяжело далась всем, и Йосано медленно отдалилась от отца. Им не о чем было общаться, нечего обсуждать, кроме бытовых вопросов и проблем, — её отец не питал тёплых чувств к Кударе, но он чувствовал облегчение, ведь Йосано теперь не его ответственность. С коллегами — загадочная красотка; с друзьями — умная хранительница домашнего очага; с семьей — лучшая дочь; в постели — пылкая страсть, знающая все его секреты. Она взялась исполнять все эти роли сама. Её никто не просил и не заставлял. И сейчас, в этот поздний час, она стояла и думала, смотря в тёмное окно, — а как звали всех этих женщин, которыми она была? А каково это на самом деле — быть Йосано Акико? Лёжа рядом с ним в ночи, на одной кровати, в шёлковой сорочке, в шёлковом чепчике, чтобы проснуться завтра с идеальной укладкой, она иногда, закрыв глаза, чувствовала будто чёрное пространство, в котором она оказывается за закрытыми веками, безгранично. Оно больше, чем границы её тела. Оно может быть круглым, квадратным, размером с комнату или с весь дом. Она могла гулять в этой темноте, сколько хотелось. Она могла в этой темноте летать. В том пространстве никого не было. Но, может, ей хотелось найти там кого-то? Может быть она искала там… себя? — Акико, милая, парни уходят, — ласково позвал Кудара из прихожей. Вздрогнув и проснувшись от задумчивости, она улыбнулась и торопливо выпорхнула в коридор к своему будущему мужу, чтобы пожелать его друзьям спокойного вечера и хорошей дороги до дома. На одном игроке партию не выстроишь — ведь он тоже исполнял свою роль на отлично. Они оба на славу постарались ради их общей красивой истории любви. Когда было нужно, Кудара был щедрым и галантным с её подругами и знакомыми, но не слишком открытым. Когда требовалось, он был надёжным, храбрым, принимал решения за двоих; когда ей этого хотелось, он мог утешить её волнение нежностью, мог поддержать веселье своей игривостью. У них всегда были общие темы для разговора — и всё же, порой, Йосано казалось, что она никогда по-настоящему не говорила с ним по душам. Не о чем-то интересном, философском, насущном, а именно что о сокровенном. В такие минуты сомнений она спрашивала себя, а было ли у неё что-то по настоящему сокровенное? Такое, чем нельзя поделиться даже с самыми близкими? Кажется. Вроде как. Наверное было. Но что? Он всегда хорошо пах. Иногда по утрам, когда он уходил на работу, она лежала в ещё теплой постели, и во рту у неё оставался странный привкус. Будто она выпила весь флакон мужского одеколона сразу. Когда дверь за ними закрылась, и последние шаги на лестнице стихли, Кудара мягко притянул её в свои объятия и ткнулся носом в шею, вдыхая аромат тела. — Ты останешься на ночь? — проурчал он, заглядывая в тёмно-накрашенные глаза Йосано снизу вверх, осторожно выцеловывая её шею. Акико улыбнулась губами в помаде и покачала головой, зарываясь пальцами в его густые волосы. Было всего восемь вечера. Зимой темнело рано. — Нет, милый, — проворковала она, поднимая тонкими пальцами его лицо к себе. У него были как будто бы умные глаза, — мне нужно сделать кое-какие дела дома. Папа что-то писал с утра про почту. Надо посмотреть. Кудара разочарованно фыркнул и поцеловал её щеку, скользя пальцами по тонкой талии. — Ну, хорошо. Езжай, дорогая. Вся эта игра шла к замужеству — Йосано чуяла, что с каждым днём оно приближалось. Её это, впрочем, не пугало, ведь она знала, что красивое предложение руки и сердца станет завершающим идеальным мазком на их совместном портрете. А потом они начнут писать новый — семейный. Она будет хозяйственной женой и прилежной матерью, он будет учтивым мужем и строгим отцом. Они станут той семьей, про которую все их друзья скажут: «Идеал. Это судьба». Она знала, как его будоражило слово жена. Оно сквозило властью. Что ж, она была вполне готова ей стать. Но перед этим ей хотелось убежать от него и посмотреть, как красиво и захватывающе он догонит её в последний раз. Небосклон укрылся плотным одеялом высоких туч, скрывая свет молодой луны. Ночь, тёмная не по возрасту, смотрела на землю свысока. Верхушки холмов, покрытые лесом, чуть покачивались в преддверии вьюги. Коё выставила зажжённые фонари вокруг храма, расставляя огни почти на самую границу поляны, и посмотрела на пагоду посреди замёрзшего озера далеко внизу. Маленькая и покинутая. Теперь единственным источником света на многие километры вокруг был храм на холме. Лес стоял мрачный и беспристрастный, в деревне всё тоже было тихо. Редкие фонари освещали, мигая, пустынные улицы, а плотно задёрнутые занавески окон не выпускали свет кухонь и спален наружу. Коё повернулась лицом к храму, позволяя его тёплому милостивому свечению озарить её спокойное бледное лицо, и подобрав полы белого кимоно, вошла внутрь. В храме было тепло и безмятежно. Все свечи и лампы были зажжены, благовония тонким дымом витали у алтаря, перед которым покрытая одеялом лежала Сенсей. Её руки крепко прижимали кружевной платок к сердцу. Когда вошла Коё, она медленно повернула голову и улыбнулась ей сухими губами. Та опустилась перед ней на колени и взяла тонкую старческую руку в свои тёплые ладони. — Мой последний час истекает, — прошептала сенсей, её морщинистые губы и тяжёлые веки подрагивали. — Я это чувствую. — Да, — мягко шепнула Коё и, взглянув на алтарь, улыбнулась небольшой статуэтке старца — так жители деревни представляли себе её божественный облик. Дымчатые нити благовоний сплетались между собой в тонкую серую паутину и напоминали, что время на исходе. Коё со спокойной улыбкой огладила сухие старческие щёки сенсея и уложила её голову к себе на колени. Наставница с усилием открыла глаза, стараясь сфокусироваться на чужом лице. — Моя самая большая радость в жизни… — прошептала она с хрипом, еле шевеля губами, — что мне довелось… не только увидеть вас хотя бы на миг, во сне, но что вы… вы снизошли до меня. Коё, благостно улыбаясь, покачала головой и приложила палец к губам, призывая к молчанию. «Не мучайся, не стоит. Я и так слышу тебя», — молча произнесла она, и губы старухи дрогнули в улыбке, а на глаза выступили слёзы радости. «Я слышу вас! О, это высшее благо моей жизни, я слышу вас, вы здесь, в моей голове, вы внутри меня. Какое же это счастье и какая это честь для меня — быть знакомой с вами и умирать у вас на руках!» — радостно взмолилась сенсей, прикладывая ладонь к своему лбу в благодарственном жесте. Её сознание наполнялось светом. «Я умираю с мыслью о вас, я буду вечно чтить и помнить вас. Как мне жаль, что я оставляю вас совсем одну в этой вьюге… Скажите же мне, доведётся ли мне в следующей жизни ступить там, где в этой жизни ступали вы?» Коё усмехнулась, поглаживая большим пальцем чужой напряженный лоб и чуть качнула головой, смотря в раскрытые молящие глаза наставницы. «Нет, не доведётся», — мягко ответила она. «Это твоя последняя жизнь на Земле. Твоё тело старо и бренно, но душа смогла встать на истинный путь. Ты готова к нему. Ты можешь быть свободна от вечных кругов Самсар. Я направлю тебя. А о вьюге не беспокойся», — её голос заполнял собой всё пространство вокруг, хоть и звучал в одном только сознании сенсея. «Метель есть я. Штиль есть я. Я покровительствую бурей так же, как и безмятежным летним днём. Для меня всё едино». Губы наставницы дрогнули, она закрыла глаза, сжимая в руке кружевной платок, и покачала головой, соглашаясь. Принимая. Тело показалось ей вдруг очень тяжелым и непослушным. Во тьме закрытых глаз вдруг загорелся свет. Мягкий и тёплый, он засверкал где-то вдали и дрогнул. Потом появился второй. Они заплясали друг с другом, когда появился третий. Наставница узнала в беспокойных огоньках светлячков. Постепенно их становилось больше, и они собирались вокруг неё, нетерпеливо дребезжа крылышками и мерцая огоньками. «Когда же он начнётся, мой путь?» — спросила сенсей, открывая глаза. Это оказалось легко, она больше не чувствовала тяжести в теле. На сердце было спокойно и радостно. Светлячки, оказывается, собравшиеся в храме на самом деле, игриво летали под потолком. Коё всё так же сидела рядом, держа её голову у себя на коленях. Один светлячок запутался у неё в волосах. — Прямо сейчас. Вы должны решиться и сделать шаг вперёд. И всё начнется, — благоговейно произнесла она и опустила чужую голову на подушку, после чего поднялась на ноги. Широким махом длинного рукава кимоно Коё протянула руку сенсею, приглашая последовать за собой. Наставница медленно подняла свою морщинистую ладонь и поднесла к лицу, чтобы рассмотреть получше, это было легко: кисть больше не дрожала, суставы не болели. Она в замешательстве взглянула на Коё. Светлячки собрались вокруг, подсвечивая стройный силуэт, а глаза её совсем потемнели, и на секунду сенсею показалось, что она видит в них свет звёзд. Она осторожно ухватилась за протянутую руку и поднялась, внимательно следя за каждым движением своего тела. И это оказалось удивительно просто: голова больше не кружилась, ноги благодарно отдавали силой. Одеяло не шуршало. Тьма отступила. Сенсей вздрогнула и обернулась, взглянув вниз, туда, где она лежала ещё мгновение назад. Она увидела себя со стороны: старую, высохшую и безжизненную — но видение это не вызвало в ней страха, только глубинное понимание и ощущение покоя. — Пойдем. Я провожу тебя, — спокойно сказала Коё и, ласково переплетя их пальцы, неторопливо вышла на улицу. Сенсей последовала за ней, не оборачиваясь. Светлячки окружали их светящимся облаком. Снаружи воздух показался ей удивительно тёплым, каким он бывает ранним летним вечером. Плотные снежные тучи уже окружили озеро и взирали на всё с суровой мрачностью. Коё остановилась у самого края поляны, перед зажжёнными фонарями и провела перед собой рукой, очерчивая вид на долину. — Почувствуй плотность воздуха и ступи на него. Тёплый ветер развевал её волосы, светлячки нетерпеливо плясали вокруг, указывая путь наверх. Голос обнимал, подобно нежным солнечным лучам. — Тебе нечего бояться. Однако первый шаг ты должна сделать сама. Сенсей неуверенно посмотрела вниз: перед ней простирался длинный склон холма, уходящий к самому озеру вдалеке. Собравшись с мыслями, которые почему-то непослушно расплывались в разные стороны, и закрыв глаза, она решилась. Доверилась. И сделала шаг. Воздух поддержал её, ощущаясь под ногой, как что-то очень мягкое и одновременно плотное. Сквозь него, казалось, невозможно было упасть. Она распахнула глаза и удивленно взглянула на Коё, которая всё так же стояла на поляне и с лёгкой улыбкой смотрела ей вослед. Посмотрев вниз, она обнаружила, что спокойно стоит где-то в полуметре над землёй. Ощутив куда меньше удивления, чем ожидала, сенсей снова подняла глаза на Коё и неловко улыбнулась: — Кажется, у меня получилось. Коё молча кивнула и, с благородной статью ступая по воздуху, как по лестнице, подошла к ней. — Теперь нам пора. Здесь недалеко, — промолвила она и, взяв её ладонь, продолжила неспешный подъем, устремляясь к самому центру образованного из снежных туч кольца в небе. Миновали еловые верхушки леса. Чем выше они поднимались, тем легче давался шаг, и, когда Коё остановилась высоко над серым полем облаков, сенсей вдруг с удивлением обнаружила, что кожа на руках разгладилась, а пальцы снова налились детской полнотой и румянцем. Тогда она прикоснулась к своему лицу — щёки были упругими и нежными, на лбу не было ни единой морщины. Она снова была маленькой девочкой, какой была много лет назад. Коё отпустила её ладонь и сделала шаг в сторону. Над одеялом вьюги, покрывавшем землю беспросветно, не было ничего, даже ветра — только ночное небо завораживающе глубокого, не чёрного, но синего оттенка, сияло россыпью звёзд. Луна казалась совсем близкой, такой большой и яркой она была. — Здесь я распрощаюсь с тобой, — ласково улыбнулась Коё, чуть склонив голову и сложив руки на груди. Её белое кимоно светилось луной. — Дальше ты пойдешь сама. Не бойся, ты не собьёшься с пути, ибо любой избранный тобой путь будет верным и приведёт в одно и то же место. Место это очень далеко отсюда, и когда ты окажешься там, ты забудешь всё, что было с тобой на Земле. Но не волнуйся, это будешь всё ещё ты. Такая же, как сейчас. — Я совсем всё забуду? — вкрадчиво спросила девочка. — Да, — мягко кивнула Коё, — место, куда ты направляешься, так прекрасно, что жизнь на Земле покажется тебе страшным мучительным сном. Ты забудешь, как дети забывают свою жизнь в теле матери до рождения. Место, куда тебе предстоит попасть, стоит каждого пройденного тобой шага на Земле при жизни и на пути туда. — А вы? Я никогда не вспомню о вас? — О нет, — усмехнулась Коё, — я всегда буду с тобой. Я буду с тобой на протяжении всего твоего пути. Я встречу тебя, когда путь будет окончен. Я буду с тобой… — До самого конца? — Конца больше нет. Есть только вечность, — Коё сделала шаг к сенсею, и та увидела, как ярко сияют её глаза, не отражая, но излучая солнечный свет. Алые волосы заколыхались, как ветви вишни на ветру, тёмные ресницы дрогнули, точно взмах чёрных крыльев в небе, ладонь коснулась лба девочки, и в ту же секунду, всего на миг, всё вокруг озарило вспышкой света. Образ сенсея распался на множество маленьких светлячков. Они тут же устремились к луне. Коё осторожно поймала последнего из них и ласково погладила пальцем, провожая в путь, а потом повернулась к свету спиной, взирая на мрачную землю внизу. Губы её плотно сомкнулись в резкую напряженную линию. Свет глаз погас. Осталась тьма. — Пора начинать бурю. Ветер, подобно ретивому жеребцу, забил копытом и взвыл, получив разрешение своей хозяйки. Чёрная гладь озера не отражала лунного света. Воды в нём больше не было — всё поглотили тени. Слизкая масса погребла под собой лес, просачиваясь между камней и разъедая корни деревьев, свисала с еловых ветвей и медленно стекала в лужу, некогда бывшую озером. Тени — некоторые совсем размытые, некоторые в более отчётливой человеческой форме — подбирались к самой пагоде, стараясь забраться на деревянный помост, но каждый раз, касаясь дерева, издавали глухой скрип и отпадали в сторону. Вероятно, это был крик боли. Тени толпились у освещенного храма, пытались затечь в выставленные вокруг поляны фонари, но свет заставлял их отшатываться назад, точно ужаленных. Змеи, мыши, лягушки и птицы собрались все вместе на ветвях дерева вишни, ища последнего убежища. Там они будут в безопасности. Коё сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Тучи постепенно стягивались, просвет над озером становился всё меньше и меньше. Когда казалось, что не осталось ни одного чистого пятнышка на небе, сквозь пелену прорезалась яркая искра — по всей долине тут же раскатился громовой удар гонга. Смерть. Белый дракон стрелой упал с неба в самый центр тьмы. Раздался глухой измученный скрип. Где-то в деревне, в одном из домов, проснулся младенец и заплакал.

The doors — End of the night

В коридоре было холодно и пусто. С тех пор, как она ушла отсюда вчера днём, ничего не поменялось: так же висела раскрытая сумка на вешалке в прихожей, так же приоткрыт был шкаф; упавший с зеркала стикер с запиской лежал нетронутый на полу под полками для обуви. Свет во всей квартире был погашен, ибо некому было его включить. Последние девять месяцев Йосано жила здесь одна. Хидэтаро ещё в старшей школе решил пойти по стопам отца и стать военным. Решение это он принял самостоятельно, без какого-либо влияния со стороны родителей — и оно пришлось им по душе. Выбор этот, однако, оставался не принятым Акико до сих пор. Сколько было слёз, сколько было криков, обид, споров, уговоров, но всё тщетно — Акико не могла понять. «Зачем?! Во что?! Ты хочешь стать военным? Значит, ты хочешь стать мёртвым! Зачем отдавать вот так, просто, свою прекрасную, нежную, как цветок, жизнь, скажи мне! То, что наш отец военный, ещё не значит, что ты должен быть им! Мама, папа! Скажите же ему, что мы семья купцов», — казалось Йосано кричала всем телом. «Ведь бабушка, дедушка, все наши тёти и все наши дяди, ведь мы не воины! Ты не самурай, зачем же, Хидэтаро! Зачем?!» — она умоляла брата одуматься. Пусто. Выбор был сделан. Йосано не могла его принять, но она могла с ним смириться. Несколько лет назад они переехали в эту квартиру. Место было отличное: близко к работе, и аренда невысокая. Обставили всё своей мебелью. Скромно, но со вкусом. Без четверти год, как брат ушёл в армию, в особое подразделение, откуда он регулярно присылал письма, поскольку телефонная связь была запрещена, и свою долю платы за квартиру. Ответные письма Акико писала редко и Кудару в них не упоминала — брат его не любил. Сегодня Йосано доехала на такси. Несмотря на то, что у неё были водительские права, она старалась не садиться за руль при Кударе: едва ли возможно выглядеть элегантно, когда ноги заняты газом и тормозом, руки на руле, и хочется всех вокруг обозвать козлами — да и зачем лишать жениха возможности галантно заказать своей даме такси? На улице совсем разыгралась метель. Йосано торопливо вышла из машины и забежала в парадную, тут же отряхиваясь от налетевшего снега. Одета она была не по погоде. Часы на запястье не показывали и полночи — не так уж и поздно, — но в доме стояла спящая тишина: этот жилой комплекс славился своей «порядочностью», так что настоящий шум поднимался разве только по праздникам. Она обстучала ботинки от снега на пороге и прошла в холл, поправляя причёску. — Йосано-сан! — пожилая консьержка выглянула из своего окошка. — Йосано-сан, вам почта пришла. Акико обернулась на женщину и с вежливой улыбкой забрала протянутые письма. Почта давно вышла из моды, все серьёзные новости можно было легко узнать в интернете; счета за квартиру только недавно оплачены — значит, там либо реклама, либо письмо от брата. В памяти всплыло сообщение от отца с утра о почте, и сердце тревожно ёкнуло. Она, не смотря на письма, сжала конверты в руке и, попрощавшись с консьержкой, прошла к лифтам. В холле всегда был красивый мягкий бежевый свет. Нажала на кнопку. Изображение стрелочки вверх почти стёрлось. На стене справа тикали часы. Пора перестать замечать всё вокруг. Назойливый шум. Ладони неожиданно вспотели — она пыталась прощупать конверты и по их плотности определить, что внутри — уж она знает, сколько обычно пишет Хидэтаро. Страницы 3-4. Не больше. Один конверт совсем лёгенький, даже подозрительно тонкий. Наверное, реклама. Почему лифт так медленно едет? И почему в виске стучит? Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Совсем с ума сошла, из-за почты себя накручивает. Ну а второй конверт? Нет, слишком плотный. Вряд ли брат написал так много. Может, приложил фотографию? Наверное. Надо успокоиться, пока консьержка не услышала, как громко у неё стучит сердце. Кто-то у самой стены уронил фантик от конфеты. Вон валяется затоптанный. Надо успокоиться, это просто письма. Да где этот лифт, чёрт возьми?! Раздался звонок, и двери открылись. Лифт приехал. В лифте всегда ужасный белый свет. Почти как у зубного в кабинете. Йосано прошла в кабину и нажала кнопку седьмого этажа. Никогда раньше не замечала, что кнопка тринадцатого этажа отсутствует. Вот глупое суеверие. Письма не прощупывались. Идеи переполняли голову, будто она сейчас лопнет. Надо. Надо успокоиться. Ты же взрослая, неужели боишься писем? Не боишься, конечно. Тогда почему не смотришь их? Ждёшь до квартиры, конечно. Ну хоть отправителя? Акико осторожно опустила взгляд и чуть двинула рукой вперёд. От сердца отлегло — толстый конверт это просто реклама телевидения. Вон на конверте их штамп. Или тарифов вай-фая. Или ещё чего-нибудь. Ну а почему второй конверт не смотришь? Страшно? «Не страшно», — сказала себе она и перевернула в руке второй конверт.

Страшно.

Значок военного министерства. Йосано показалось, что сердце оторвалось от груди и упало вниз. Но это просто остановился лифт. И открылись двери. Она едва смогла заставить себя выйти из кабины. Может быть, это простое скучное письмо. Или уведомление о зарплате брата. Уведомление? Акико старательно отогнала от себя это слово и перебрала в руке ключи, чтобы найти нужный. Скрип дверного замка. Клик выключателя. Мягкий свет озарил коридор. Наивное, глупое сердце разочарованно кольнуло — пусто, никто не пришёл, никто не ждёт. Йосано прошла внутрь квартиры и закрыла дверь. Она думала, что теперь уж сердце успокоится, но, оставшись одна в тишине, ощутила лишь страх: тёмная тень волнения подошла и сжала своей холодной рукой ей горло, а паника ласково поцеловала в затылок. Скинув куртку, стащив с ног ботинки, Акико откинула в сторону письмо с рекламой и взяла в дрожащие пальцы заветный конверт. Холодно. Острие ключа по бумаге. Обёртка с лёгким шорохом падает на пол — в руках остается самое ценное. Йосано, дрожа, будто её сносит сильным ветром, привалилась спиной к стене. Заледеневшие руки не слушались, пальцы, кажется, начинали синеть. Пустую квартиру заносило снегом. Прямо перед ней, на полу, вырастали сугробы, через которые ей было ни за что не пробраться. Леденеющие, несгибающиеся руки медленно подняли раскрытое письмо на уровень глаз. На ресницы налип тяжелый снег, почти ослепляя Йосано, но всё равно её упрямый живой взгляд коснулся письма и тепло погладил колючие строчки. И умер. В глазах — нет зрачков, в глазах лишь голубоватые льдинки. Раздался не крик — жуткий свист метели.

Пройдет много лет,

Чёрные волосы почти посидели. Их заметало. В горле застрял снег. Полумёртвые пальцы выронили письмо. Оно упало и тут же утонуло в сугробе.

и она вспомнит тот далекий день,

когда мать повела её смотреть на цветение сакуры.

Это было её первым воспоминанием о том месте. Весна, свет, детство — её память заблестела в солнечных лучах, отражая сотни граней льдинок в глазах, и по стенам коридора заплясали солнечные зайчики. Почти светлячки. Память ласково провожала её в давно забытые места, напоминая о том, что было. Было ведь. Теперь она знала — она помнила ответ. Было! Было то самое, дорогое сердцу, сокровенное! О чём нельзя рассказать ни подруге, ни брату. Сокровенное. Брату? Свет памяти растопил снег, и теперь весь коридор залило водой. Вода затекала в щели пола, уносила с обувной полки ботинки и тапки. В этой воде не водились черти. Что это за вода на лице? Йосано поняла, растаявший на ресницах снег — её слезы. Что это за странный шум в ушах? Не свист метели — это её раздирающий глотку рёв. Но что-то же свистит? В плаче, когда кончается крик, лёгкие выпускают последний воздух и просятся наружу. Мир кружился вокруг неё слишком быстро. Жизнь прошла мимо слишком быстро, и вместе с ней прошёл мимо брат. Его больше нет. Нигде. Нет Хидэтаро ни здесь, ни в том далёком сокровенном месте, о котором память напоминала ей. Его больше негде было искать. Ему больше не о чем сказать. Ведь, это она его выпросила у судьбы. Йосано вдруг ясно вспомнила, как молила того бога из того места о брате. И о чём-то ещё?

«И пускай у моей семьи,

нет, вообще у всех,

всё будет светло.

Пусть будет светло».

Небо дало. Небо совершило. То, о чём просили, то, о чём мечтали. Но в решительный миг, когда о небе забыли, оно взяло свои дары назад. Акико теперь ясно это видела: оно забрало всё, что было подарено, назад. Свет, счастье, брата. Всё унесло. Она с трудом поднялась на ноги и шатнулась в комнату, наткнулась на стену, уперлась руками в стол, обернулась к шкафу. Подарки. Был у неё ещё один подарок, о котором она забыла. Лежал где-то в шкафу, в каком-то кармашке какой-то сумки — вспомнить бы, как он выглядел, и было бы легче его найти. В темноте, без света, тяжело искать. Йосано почему-то была уверена, что если подарок этот попадётся ей на глаза, то она сразу же его узнает, поймет, что это — то самое. Самое сокровенное. Единственное, что было в жизни настоящего. Над головой, на вешалках, висела одежда, Йосано начала нетерпеливо срывать её, обшаривая карманы, а потом откидывая на пол в сторону. Пальто, платье, брюки, снова пальто. Кому, кому всё это было надо? Эти бесполезные тряпки, мода-мода, стиль, тренды, Акико ведь помнила, как две недели поглядывала на это платье на витрине магазина, а сейчас что? Не то. Лежит поверх других шмоток в куче, ненужное. А ведь они с Кударой тогда поссорились из-за этого платья, ведь он сказал, что Акико в нём выглядела «мило» — мило, но не красиво! Мило, но не шикарно! Мило, а если бы оттенок был другим, было бы лучше? Йосано обессиленно упала на колени и забралась в шкаф. Обняла себя за голову. Кудара. Далёкое воспоминание о нём — будто бы и не было его никогда. Дверца шкафа медленно закрылась. Акико ясно увидела в темноте — она его не знала. Никогда не знала его настоящего, не знала и не любила, нет, всё, что она любила — их историю. Их отношения. Но не его. Единственные, кто были в её сердце, сейчас были мертвы. «И вот опять», — пронеслось у неё отчего-то в мыслях. Вот опять? «Вот опять себе врёшь», — ответил внутренний голос. «Очень интересно», — подумала Акико, усмехаясь сквозь слёзы, — «столько лет молчал». Врёшь… А ведь и правда. Не единственные. Да, мама, Хидэтаро, да — мертвы, но не единственные в сердце: был кто-то ещё. Кто-то? Йосано удивлённо вздохнула, прикрыв рукой рот. Она совсем забыла, зачем полезла в шкаф. Задумалась о своей жизни, о мужчинах, и совсем забылась. Ведь надо, надо было найти! Непременно! То, единственное, что ещё было живо в сердце. Её рука начала шарить вокруг в темноте, пытаясь дотянуться до дверцы шкафа, чтобы приоткрыть её и впустить внутрь хотя бы немного света, но пальцы лишь слепо хватали непроглядный мрак. Кажется, её шкаф не был настолько глубоким, так где же дверца? Стенка шкафа, подпиравшая ранее её спину, вдруг пропала, и Акико неловко упала на лопатки, больно ударяясь головой. «Это ещё что такое?» — возмутилась она, оглядываясь. Оглядываться, впрочем, было бесполезно, так как глаза её не видели ничего, кроме единой беспросветной мглы кругом. — «Не помню, чтобы у меня был настолько большой шкаф…» Йосано перевернулась на живот и неуклюже поползла вперед, руководствуясь тем, что темнота в шкафу, в конце-то концов, когда-нибудь должна была закончиться. Через некоторое время, неприятно натерев локти и совсем запыхавшись, она обессилено упала лбом на руки, закрывая глаза. Бесполезно. Мрак не кончался. Шкаф не кончался. Та тьма, в которой она порой бродила на грани сна, теперь была её реальностью. И из неё было не выбраться.

«Говорят, дух этого озера обитает здесь».

Давно затихший мамин голос позвал откуда-то сверху, и Акико подняла голову, прислушиваясь. Теперь она помнила. Дух. Тот самый, что спас её у северного берега, тогда, под водой. Змеиная чешуя под ногами. Змеиная чешуя под ладонями. Йосано показалось, будто её пальцы до сих пор ощущают этот мокрый холод больших чешуек. Тогда она была маленькой и так напугалась от падения, что даже не задумалась о том, кто её спас. Кто смотрел на неё из леса. Она была маленькой. Не знала и не помнила, что у змей есть клыки. А у клыков есть яд. Йосано взвыла в плаче и сжала руками раскалывающуюся от боли голову. «Глупая-глупая-глупая!» — змеи жалят, змеи душат! Как можно было довериться одной из них? Акико прорычала во тьму что-то нечленораздельное и схватилась за первое, что под руку попалось, вставая на ноги. В крепко сжатом кулаке болтался кулон на почти истёршемся шнурке. Змея. — Гадюка, — прошипела с ненавистью Йосано, смотря в светящиеся глаза деревянной змейки.

«У меня много имен».

— И все они гадкие, — оскалилась она. Слепые глаза видели одно: Хидэтаро, утопающий в кольцах проклятой змеи. Забрала. Всё забрала. Теперь она ясно видела цель. Она знала, кто виноват в смерти брата; кому мстить. С удивительной решительностью Акико толкнула дверцу шкафа ногой и вылезла наружу. Слёзы на её щеках высохли, и она чётко видела опустевший бардак квартиры вокруг. Неужели столько лет она могла хоронить свою ядерную натуру под горами шмотья, лежавшими на полу? К чёрту все. А ведь так тщательно румянила и закрашивала консилером, завешивала юбочками и платьями свой жгучий яростный характер. На столе лежал телефон. Она подошла к нему и взяла в руку, быстро набрала знакомый номер и прислушалась к гудкам. — Слушаю? Голос по ту сторону был медленным и будто сонным. «Сейчас глубокая ночь, точно», — вспомнила Акико. — Отец. Это я. Я видела почту. — Да, Акико? — Мне надо уехать. Скажи остальным. — Надолго, Акико? — Я не знаю. Может быть, навсегда. Я не знаю. — Что ж, — по ту сторону звонка на миг повисла задумчивая тишина, — тогда доброй дороги, моя девочка. — Спасибо, пап. — До свидания, моя милая… Или вернее, прощай. — Прощай, папа. Никогда ей больше не сдержать своего характера. Жгущий, ядовитый, он вынес её в коридор; он, своими колкими руками, схватил ключи от машины на полке, и Йосано вдруг с удивлением обнаружила, что всё ещё держит в кулаке деревянный кулон. — Ты приведёшь меня туда, — с уверенностью сказала она, смотря на вещицу, а про себя подумала: «Что я вообще несу? Это просто безделушка». Но врать себе больше не было смысла — внутри жгла уверенность: эта змейка приведёт к своей хозяйке; к той, кто жестоко отнял у неё самый ценный подарок. «Забрала его?» — подумала Акико. «Тогда и подвеску свою забирай». Она вылетела из квартиры, накинув первое попавшееся пальто. То, в котором пришла. На ногах — натянутые в последний момент сапоги на каблуке. Те, в которых пришла. Непрактично, не по погоде, не удобно. Йосано уже и забыла, что вся «практичная» и «удобная» одежда была убрана ею же подальше в глубины шкафа. Кроссовки или, ещё хуже, тёплые зимние ботинки? Упаси боже. В коробку и подальше от глаз. Теперь она жалела об этом. — Й-йосано-сан? —удивлённо приподнялась со своего места пожилая консьержка, когда Акико вывалилась из лифта в хол и пронеслась к входной двери. — Что-то стряслось? — Хидэтаро погиб, — бросила Акико через плечо, не останавливаясь. — Как? — вздохнула, опешив, женщина. — Йосано-сан… Она не стала оборачиваться. Вышла на улицу и вдохнула полной грудью ночной воздух. Метель распахнула её пальто снежными лапами. В мыслях — только одно: алые, точно бархатные глаза, обрамленные чёрными ресницами. В машине, кажется, холоднее, чем снаружи. Йосано вставила ключ и завела, газ просился, чтобы на него нажали, но она благоразумно дождалась, когда отогреется двигатель — кто знает, сколько километров ей придётся проехать. Машина у неё большая, чёрная, специально, чтобы на её фоне Акико выглядела меньше и тоньше. Маленькая девочка и большая машинка — такова была её собственная идея при покупке. Идея сработала; Акико обернулась на пустые задние кресла, вспоминая одну из ночей, проведённых здесь. Поморщилась и отмахнулась. Гори оно всё. Двигатель наконец отогрелся, и она выехала с парковки. Куда дальше? Снег постоянно летел в лобовое, дворники работали без передышки. Уличные фонари не помогали, только подсвечивали напирающий снег и ослепляли. Акико поймала себя на мысли, что она отчаянно мчит по шоссе в неизвестном направлении, будто идёт по реке против течения; против ветра. Метели не снести её машину, не остановить. «Хрен тебе», — думает Акико, сжимая крепко руль. Ей надо туда, где началась эта буря. Ей надо навстречу ветру. Почему она так уверена? Едва ли Йосано могла ответить на этот вопрос. Кольцевая кончилась. Ветер поменял направление, и она повернула на ближайшем съезде. Казалось, будто во тьме за окном кто-то указывал ей путь бледной ледяной рукой. Дорога вилась вперёд. Акико потянулась к телефону, чтобы посмотреть время — сколько она уже в пути? Но бесполезный мобильник лежал холодный и пустой, без единого процента зарядки. Она выругалась и вильнула рулём, когда колёса попали в ложбину. Эту дорогу не чистили. Она была уже далеко за городом, но у обочины ещё виднелись жилые дома. Следующий десяток километров дался труднее. Снега становилось больше. Дома кончились, и начался лес, стоящий тёмной сплошной стеной. Раздался предательский тихий звоночек, и красным замигал значок колонки на дисплее. Кончался бензин. — Чёрт! — закричала Йосано, снова выжимая газ. — Только не это. Только не сейчас! Фонари поредели. С правой стороны появилась возвышающаяся линия забора, а за ней — пустые и заснеженные железнодорожные пути. Акико невольно вспомнила, как в детстве смотрела на машины из окна поезда. Теперь счёт шёл на километры. Бензин убывал, а метель только набирала обороты — Йосано чувствовала, что приближается к цели, хоть и понятия не имела, куда именно она едет. С каждым километром ночь будто густела под колесами машины и не пускала дальше. Бесконечную дорогу заметало, и Акико казалось, что она чувствует, как снег летит ей прямо в лицо. Ни одна машина, созданная человеком, не победит в схватке один на один с природой. Не достигнув цели, приходилось отступать. Йосано съехала на обочину и погасила фары. В баке ещё оставалось достаточно бензина, чтобы поддерживать тепло в салоне до утра. Глаза, казалось, ввалились внутрь и отчаянно просили об отдыхе — Акико была не вправе им отказывать и дальше: она откинула спинку водительского кресла и поплотнее укрылась пальто, наконец опуская уставшую голову. Она сдавалась вьюге, позволяя ей убаюкать себя. За оставшуюся часть ночи вряд ли мимо проедет хоть одна машина. Сон принял её мягкими объятиями, успокаивая. Тишина. На многие километры вперёд только светящаяся нить фонарей, пустая дорога, погребённые под снегом рельсы и чёрный лес. Путь подождёт до утра. Ветер заглянул ей в окно и просвистел что-то насмешливое, тут же убегая. У него этой ночью было много дел: надо было разнести свежую сплетню всем знакомым и непременно рассказать о том, кто наконец вернулся. Солнце ещё не встало над горизонтом, но было уже совсем светло, когда Йосано разбудил настойчивый стук в стекло. Она распахнула слипающиеся глаза и торопливо села, поправляя растрёпанные волосы и вытирая слюну с пересохших губ. После долгой ночи тяжёлая голова раскалывалась, а глаза опухли, не желая фокусироваться на том, кто стучал ей в окно. Мигающий красно-синий свет откуда-то спереди дал ей подсказку: полиция. Акико удивленно охнула и торопливо открыла дверь машины, взволнованно смотря на полицейского. Холодный воздух улицы тут же неприятно пробрал её насквозь. Невысокий мужчина средних лет в полицейской фуражке выглядел таким же встревоженным, как и сама Йосано, и плотнее кутался в свою тёплую куртку. — Мэм, офицер полиции Ашису Танто, — кратко представился он и показал удостоверение. Йосано не смогла достаточно сосредоточиться, чтобы прочитать документ полностью, и решила поверить офицеру на слово. К тому же припаркованная рядом полицейская машина выглядела весьма убедительно. — Йосано Акико, — кивнула она и вопросительно взглянула на полицейского. — Мэм, я проезжал мимо во время утреннего патруля и заметил вашу машину на обочине. Ночью была ужасная буря, и я подумал, что вы попали в беду. С вами всё в порядке? Вам нужна медицинская помощь? Почему вы остановили машину на обочине? Акико растерянно моргнула и посмотрела за спину офицеру на заснеженную дорогу. Вьюга успокоилась, но снег ещё шёл, плавно и неспеша опускался на землю красивыми снежинками. Небо, покрытое пушистыми облаками, постепенно окрашивалось в розоватый оттенок рассвета. Утро выглядело спокойным и мирным, будто и не было ночью никакой метели. — Йосано-сан? — напомнил о себе полицейский и сделал вежливый шаг назад, чтобы не слишком наседать на девушку. — Я направлялась в одну деревню… — прочистив горло, сказала Акико, — но вьюга была так сильна, что я решила не рисковать и переждала её в машине на обочине. Мне не нужна помощь, я в порядке, господин полицейский. Спасибо за беспокойство. — Хорошо, — кажется, такой ответ его вполне удовлетворил. Он вежливо улыбнулся и чуть покачнулся на пятках, смотря в сторону своей машины. — Тогда… Я не буду вас больше задерживать. Йосано кивнула и задумчиво проводила полицейского взглядом. Он уже собирался садиться внутрь, когда одна идея осенила её: — Сэр, стойте! Акико выскочила из салона и хлопнула дверью. Офицер удивленно обернулся на неё и вопросительно замер, наблюдая как Йосано, утопая по голень в снегу, на разъезжающихся в разные стороны ногах подбежала к полицейской машине и нерешительно остановилась рядом: — С-сэр… — Ашису-сан, — подсказал он. Йосано сглотнула ком в горле и перевела дыхание, кивая. — Ашису-сан, простите меня, я не сказала вам всю правду, вы не могли бы отвезти меня до деревни? Мой телефон, он разряжен, и бензин почти закончился… Я потерялась вчера ночью, думаю, пропустила поворот. Вы… — она заглянула ему в лицо и просяще улыбнулась, — вы не могли бы подвезти меня, пожалуйста? Он задумчиво взглянул на Йосано, будто оценивая её искренность, а потом кивнул и широко улыбнулся. — Ты же направляешься в ту деревню, что у станции, да? — Да, именно! — обрадовалась Йосано. — Именно туда мне и надо. — Ну тогда ты не доехала совсем чуть-чуть. Она буквально за поворотом, — улыбнулся офицер и открыл дверь машины для Акико. — Садись. В деревне найдётся кто-нибудь, кто поможет тебе с твоей машиной. Это же деревенские жители, кто-нибудь точно одолжит бензин, не беспокойся. Они меня знают. — Спасибо вам большое, Ашису-сан, — радостно поклонилась Йосано и села в теплый салон. Она знала, что не вернется за своей машиной. Наверняка, через несколько дней кто-нибудь из деревни заметит брошенный джип у обочины и перепродаст его или разберёт на части. Офицер сел за руль и завел мотор. Акико в последний раз взглянула на свою машину. Без сожаления. Она сослужила хорошую службу, но больше она была не нужна. Деревня и вправду была прямо за поворотом. Несколько рабочих усердно расчищали станцию от сугробов, по обе стороны от дороги постепенно возрастали сваленные кучи темнеющего снега. Ашису-сан свернул на узкую дорогу к деревне, легко выруливая по утрамбованному пути. Акико молча смотрела в окно, пытаясь узнать места, которые они проезжали, но тщетно — ей очень хотелось сказать себе: «Вот оно! Как из детства! Я помню этот пейзаж!» — но всё вокруг было чужим и обычным: обычный лес, обычные деревья, обычные дома. Она ничего не могла узнать. Наконец их машина остановилась у одного из двухэтажных зданий. Улица была широкой, с регулярными фонарями по обе стороны, Йосано поняла — это центральная часть деревни. На столбе у ближайшего дома висел разукрашенный знак, который явно хорошенько отряхнули от налипшего снега. Знак гласил: «Озеро лапши» — Акико удивленно моргнула и любопытно заглянула в окна таверны. — Странное название для лапшичной, — заметила она и обернулась на полицейского. Ашису-сан дружелюбно улыбнулся и кивнул: — Да. Хозяин говорит, что это значит, что у них большие порции. А мне кажется, что на самом деле это в честь озера неподалёку. Йосано почувствовала, как по спине пробежали мурашки. То, как этот, казалось, совсем простой мужчина говорил о том самом заветном месте столь будничным тоном, напомнило ей, насколько её поездка была безумной. Она вдруг поняла: ничего не случится — она бросила всё, что было, и примчалась в бурю сюда ради того, что для местных жителей — скучная обыденность. Ничего не произойдет. Там будет снег и лёд и ничего больше. Офицер заметил изломленную линию дрожи в Йосано и чуть подался вперёд, заглядывая ей в глаза: — Йосано-сан, скажите честно… Вам к озеру надо, да? Акико уставилась широко раскрытыми глазами на полицейского, которому отчего-то так хотелось довериться, и чуть сдвинулась назад. Она почувствовала — он что-то знает. Она поняла — что-то определённо точно произойдёт. Наконец, когда ответ и так стал очевиден, она придушенным полушёпотом проронила: — Да. Ашису нахмурился и кивнул, снова становясь по-полицейски серьёзным. Он, прищурившись, всмотрелся в снежную улицу деревни и поджал верхнюю губу, явно рассуждая о чём-то про себя. Через минуту, лишённую бывшей доверительной теплоты, он открыл дверь со своей стороны и, перед тем как выйти из машины, не глядя на Акико, сказал: — Следуйте за мной, Йосано-сан, я помогу вам. Йосано торопливо кивнула и вышла наружу следом за офицером, плотнее кутаясь в пальто. Ноги в кожаных сапожках тут же утонули в снегу. Ашису подошёл к ней, обойдя патрульную машину. — Нам сюда, — он показал на лапшичную и двинулся вперёд, уверенно расправив плечи, придерживая кобуру на поясе. Йосано с сомнением взглянула на двухэтажное здание, потом на покосившуюся вывеску и, решив, что ничего другого не остаётся, пошла следом, перешагивая через особенно скользкие заледенелые участки. Таверна встретила их шумом тарелок, льющейся воды, грудного гулкого говора людей и звоном колокольчика на двери. Внутри было тепло — даже душно, — и с ночи пьяный мужчина за одним из столов рисовал узоры пальцем на запотевшем стекле. Ашису-сан махнул рукой бармену за стойкой и вежливо поклонился проходящей мимо с подносом лапши официантке. Йосано слегка растерянно огляделась вокруг, разглядывая помещение и людей. Она вдруг поняла, что помимо единственной, прошедшей мимо официантки в этой лапшичной не было ни единой женщины, даже сквозь приоткрытую дверь кухни виднелись только мужские руки, раскатывающие тесто для будущих макарон. Пусть таверна и полнилась теплом, атмосфера совсем не казалась радостной — отнюдь, громкий гул разговора пах тревожностью. Вокруг — только мужчины. Акико нерешительно сделала шаг к Ашису-сану, пытаясь спрятаться за его спиной от всё большего количества взглядов, обращённых к ней со всех сторон. Голоса постепенно стихали, и Йосано заметила, как некогда перекрикивающиеся старики с седыми бородами у дальнего стола перешли на сообщительный шёпот. Бармен за стойкой радостно махнул полицейскому в ответ и перекинул полотенце через плечо, прекратив натирать пивной стакан. Йосано вопросительно взглянула на стоящего на месте офицера Ашису, ожидая, что тот сейчас что-то скажет или сделает — самое время было что-то сделать: пусть он закажет выпить или еду, спросит про новости, в конце концов просто поприветствует кого-нибудь или хотя бы сядет за свободный стол — но вместо этого он просто стоял. А потом отступил в сторону, в вежливом полу-поклоне указывая рукой на прятавшуюся за ним Йосано. Акико сглотнула и растерянно посмотрела на бармена, не совсем понимая, что происходит. Бармен же оценивающе осмотрел её сверху вниз, задержав взгляд на кожаных сапогах на каблуке, и снова посмотрел на полицейского, требовательно дёрнув подбородком вверх, призывая того говорить. — Она направляется к озеру, — произнёс Ашису-сан уверенным голосом поверх шёпота вокруг. Вдруг воцарилась давящая тишина. — К озеру? — недоверчиво переспросил кто-то в рядах ближайших столов. — Больно городская… «Городская, да, вон гляди, точно-точно городская,» — прокатилась волна недоверчивого шёпота по лапшичной. Бармен сурово взглянул на переговаривающихся и скрестил руки на груди. — Расскажите, Ашису-сан, — обратился он к офицеру полиции. — Во время патруля нашёл машину неподалёку от станции на обочине, — начал он, — гляжу, внутри она спит. Подумал, мало ли что случилось в бурю-то ночью. А она, оказывается, сюда, в деревню, ехала, бензин ночью кончился. Ну, я и подвёз. — Зачем ей в деревню? — Уж этого не знаю, — развёл руками полицейский, — не спросил. «Пусть она расскажет», — снова шёпотливое пронеслось по залу, — «пусть девушка говорит». Все требовательно взглянули на бармена, будто он руководил процессом. Йосано тоже взглянула на него, смирившись с тем, что ни черта не понимает. Бармен сурово смерил её взглядом и чуть повёл бровью, рассудительно сказав: — Говори, но учти, что правда, сказанная с дурными намерениями, хуже любой выдуманной лжи. Йосано закусила щёку и с сомнением посмотрела на него, потом быстро огляделась вокруг. Замешательство. «Правда с дурными намерениями», — пронеслось судорожно в мыслях и тут же откликнулось чем-то удивительно понятным и простым: «Соври». Акико открыла рот быстрее, чем решила, что именно скажет: — Мне надо к врачу, — уверенно сказала она, — я в детстве была здесь и знаю, что на озере живёт врач. Лекарь. Сенсей. По залу пронеслась волна резкой тишины, миг будто замер. Бармен не поменялся в лице, но спросил: — Ты больна? «Решилась на ложь, так ври до конца», — подумалось ей. Пальцы незаметно теребили края пальто. — Да. Бармен взглянул как-то странно на стоящего рядом Ашису-сана. Акико не поняла этого взгляда, но полицейский от него печально вздохнул и посмотрел себе под ноги. — Я не верно говорю? — наконец спросила она. — Голос твой неверный, — тихо ответил Бармен и расцепил руки. Снял с плеча полотенце, возвращаясь к протиранию стакана, как ни в чём не бывало. Зал отмер, люди вокруг зашептались. Среди этого шума Ашису подошёл к Йосано со спины и мягко взял под локоть, направляя к барной стойке. Бармен почти тепло улыбнулся им и поставил стаканы, доверху полные воды. Полицейский выпил одним большим глотком, будто его мучила жажда, Йосано с подозрением посмотрела на стакан и к воде не притронулась. Налив пива в высокую пинту и отдав её официантке, бармен вернулся к ним и опёрся руками о столешницу, нагибаясь чуть ближе. — Знаю я, куда ты идёшь, — приглушённо сказал он и пронзительно заглянул Акико в глаза, — к озеру. К сенсею. Но не из-за болезни. Йосано медленно кивнула. — Боюсь, ты опоздала,— тихо произнес он и покачал головой. Ашису-сан снова печально вздохнул, — дело в том, что вчера вечером сенсей… покинула нас. Перед бурей били в гонг. Акико сглотнула и приподняла стакан, чтобы подрагивающими губами отпить. Вода показалась ей горькой. — Но мне надо туда, — упрямо возразила она, ставя стакан обратно на стойку, — мне надо, понимаете… Мне надо. Бармен изучающе взглянул на неё, как будто читая что-то новое в её лице, и ответил: — Там больше никого нет. — Но как же помощница сенсея? — О такой не слышал. — У сенсея нет помощников, — вставил слово офицер Ашису, нервно поглядывая на Йосано. — Мужики рано с утра разведывали, у озера сейчас только сугробы и лед, — подтвердил бармен. Воцарилась пауза. Наконец Йосано, чувствуя как мурашки ползут вверх по спине, прошептала: — Но кто-то же бил в гонг. Полицейский вздрогнул и взглянул на бармена. Тот впервые выглядел по-настоящему задумчивым. Помолчав несколько минут, он махнул кому-то в стороне рукой, подзывая, а потом обратился к Йосано: — В таком виде тебе идти нельзя, замёрзнешь. Возьми шубу потеплее, — перед ней на стойку какой-то хмурый мужик среднего роста водрузил тяжелую меховую шубу, непонятно с какого плеча взятую. Акико потрогала мех и благодарно кивнула, сложив ладони вместе. — Мне нужно ружье, — она почувствовала, как Ашису-сан сбоку подпрыгнул от удивления на стуле. — В кого ты собралась там стрелять? — удивился бармен, вскинув брови. — Мне нужно ружье, — повторила уверенно Йосано. — Ну дело твое, — развел руками он и снова подозвал к себе кого-то из толпы, наклонился и что-то шепнул. Через несколько минут рядом с шубой лежало добротное двуствольное ружье. Акико погладила деревянный лакированный приклад. — Ты умеешь стрелять? — любопытно спросил Ашису-сан, разглядывая оружие. — Папа военный. Учил в детстве. Как-нибудь справлюсь, — ответила она и посмотрела на полицейского с благодарностью. Губы дрогнули в улыбке, она повернулась к нему лицом и прошептала: — Спасибо, что привели сюда, Ашису-сан. Спасибо за помощь. Полицейский тоже улыбнулся и кивнул, принимая благодарность, а потом наставительно сказал: — Он, — глазами махнул на Бармена, — прав. Там не в кого стрелять. Будь осторожна. — Мы сегодня весь день и всю ночь, коли буря не поднимется, дежурим у леса, — под руку сказал мужик, что принёс шубу, почёсывая почти лысую голову, — если услышим выстрел, отправимся в лес, на разведку. —Зачем? — удивилась Акико, чуть поворачиваясь к нему. — Стрелять там не в кого, кроме вас.