Глава 5
27 января 2025 г., 17:42
Схватки начались за три часа до рассвета. Девятый месяц беременности королевы Эйммы завершился точно в срок.
Зима обрушилась на Королевскую Гавань словно кара Семерых, совпав с первыми неделями беременности королевы. На юг, всегда нежившийся в тепле, пришли лютые холода. Узкие улицы столицы покрылись сугробами высотой до колена. С серого неба сутками падал тяжелый, влажный снег, который к ночи сменялся секущим ледяным дождем. Жители города, не имевшие ни теплых очагов, ни толстой овчины, замерзали прямо в своих лачугах. Каждое утро городская стража телегами вывозила из Блошиного Конца десятки окоченевших, посиневших тел.
Даже Красный Замок не мог спастись от стужи. Слуги безостановочно подкидывали поленья в исполинские жаровни и камины, но телеги с дубовыми бревнами из Королевского леса вязли в обледенелой грязи на трактах. Дров катастрофически не хватало. Камень древней крепости промерз насквозь.
Отто Хайтауэр стоял в полумраке коридора у дверей родильных покоев. От узких, плохо заделанных бойниц тянуло пронзительным сквозняком, несущим влажный холод с залива Черноводной. Отто чувствовал эту стылость сквозь плотные шерстяные чулки и жесткие кожаные подошвы сапог.
Он стоял неподвижно, заложив руки за спину. Тяжелая золотая брошь в виде руки, знак Десницы Короля, сжимала бархат его дублета на левой стороне груди. Металл знака был ледяным, словно выкованным из самого льда. Внутри комнаты не было истошных женских криков к каким привык замок. Оттуда доносилось лишь прерывистое, булькающее дыхание королевы, лязг медных тазов, плеск воды и рубленые, сухие приказы Великого мейстера.
Желудочный сок жгучей волной поднялся по пищеводу. Отто сглотнул вязкую слюну, стараясь не поморщиться. Внутренняя поверхность горла горела огнем. Годы выверенных расчетов, сплетенных интриг и терпеливого ожидания рушились прямо сейчас. Умнейшие умы Цитадели клялись ему, что истощенное, истерзанное выкидышами тело Эйммы не перенесет очередных родов. Смерть матери и мертворожденный плод были неизбежностью. На этом строилась вся партия Дома Хайтауэров.
Королева Эймма была жалкой и абсолютно бесполезной для управления Семью Королевствами. Глупая птичка, запертая в золотой клетке. Она проводила долгие месяцы в постели, жалуясь на недомогания. Она не желала изучать толстые амбарные книги дворцовых стюардов, не контролировала расход скудеющих припасов в эти страшные холода. У нее даже не хватило ума собрать вокруг себя свиту из доверенных дочерей могущественных лордов, чтобы плести через них паутину влияния. Эймма Аррен была зияющей пустотой на месте королевы.
Его дочь, его драгоценная Алисента, была слеплена из иного теста. Отто Хайтауэр лично контролировал каждый ее шаг с младенчества. Мейстеры годами вкладывали в ее хорошенькую голову знания о налогах, законах и слабостях великих домов. Алисента обладала безупречным здоровьем, грацией лани, симметричными чертами лица и абсолютным, доведенным до совершенства послушанием отцу. Она умела вести изящные беседы с заносчивыми лордами и трижды в день склоняла колени перед алтарями Семерых. Она была идеальным сосудом для власти. Отто оставалось лишь утешить овдовевшего короля, мягко направив Алисенту в его покои.
Тяжелая дубовая дверь родильни со скрипом отворилась.
В коридор тяжело вышел Меллос. Серая шерсть его просторной мантии покрылась темными, блестящими в свете факелов пятнами от колен до самого подола. От рук мейстера густо несло едким щелоком и травами, но под ногтями виднелась черная запекшаяся кровь. Запах сырого железа, вскрытой плоти, пота и горячей воды выплеснулся в выстуженный коридор.
— Мальчик, – произнес Меллос, тяжело выдыхая облачко пара. – Восемь фунтов. Дышит чисто. Сердце бьется крепко, милорд Десница. Королева в сознании. Кровотечение удалось остановить.
Из глубины покоев раздался громкий, требовательный крик. Звук был чистым, без бульканья и хрипов. Маленькая грудь наследника работала в полную силу.
Отто Хайтауэр медленно, плавно кивнул. Лицо его оставалось маской вежливого облегчения, но под кожей левой щеки яростно дернулась жевательная мышца. Пульс ударил в виски. Пальцы за спиной сжались в кулаки с такой первобытной силой, что коротко остриженные ногти до крови впились в ладони.
— Благая весть. Сообщите королю, мейстер, – приказал Десница. Его голос прозвучал ровно, но сухо, словно шелест мертвого листа.
К вечеру в Великом Чертоге гремел пир.
В огромном зале коптили сотни восковых свечей, в исполинских каминах, пожирая дефицитные дрова, ревело пламя. Едкий дым, смешанный с тяжелым духом жареного мяса, чеснока и немытых тел сотен гостей, скапливался под каменными сводами. Дышать становилось тяжело. Отто чувствовал едкую резь в глазах от серой копоти.
Визерис восседал на Железном Троне. На его коленях лежал тугой шерстяной сверток, расшитый красными драконами.
Отто стоял у подножия помоста, всего в трех шагах от короля. Идеальное место, чтобы видеть весь зал. Визерис тяжело дышал. Зрачки короля были расширены от хмеля и неистового возбуждения. На бледном лбу и над верхней губой блестели крупные капли пота. Пальцы монарха безостановочно, маниакально теребили края пеленок.
— Бейлон! – крикнул Визерис, вскинув кубок. Его голос сорвался на хрип и ударил в стены. – Мой наследник! Кровь от крови дракона!
Зал взорвался ревом. Лорды колотили кубками по дубовым столам.
Отто изучал профиль короля с холодной отстраненностью лекаря, смотрящего на гноящуюся рану. Визерис был слаб. Непростительно, до тошноты мягок. Он ненавидел принимать решения, требующие крови или жесткости, панически избегал прямых конфликтов и отчаянно жаждал, чтобы его все любили. Таким человеком было восхитительно легко управлять. Достаточно правильного, сочувствующего тона за закрытыми дверями Малого Совета.
Но главное – Отто знал великую тайну Визериса. Король носил в себе глубокую, разъедающую душу уязвимость – черную зависть к физической мощи, дерзости и воинской славе своего младшего брата. Отто годами заботливо поливал это ядовитое семя неуверенности.
Десница перевел взгляд влево.
Там, в тени черной базальтовой колонны, презрительно отделившись от толпы ликующих льстецов, стоял Деймон Таргариен. Одет в черную, как безлунная ночь, кожу. Его правая ладонь привычно лежала на эфесе Темной Сестры. Костяшки пальцев принца побелели от страшного напряжения. Узкое лицо Деймона превратилось в каменную маску, челюсти были сжаты так плотно, что казалось, хрустнут зубы.
При одном взгляде на Порочного Принца в груди Отто поднималась горячая волна абсолютной, чистой ненависти. Деймон был воплощением хаоса. Неуправляемый, жестокий, презирающий законы и традиции, на которых Отто Хайтауэр возводил фундамент своей власти. Деймон был угрозой всему миропорядку.
И всё же сейчас Отто позволил себе крошечную каплю мстительного удовольствия. Живой младенец на руках короля – доношенный и без уродств, кричащий мужским голосом – в эту самую секунду лишал Деймона статуса наследника Железного Трона. Пожалуй, это было единственным утешением этой проклятой ночи.
Внезапно гул голосов стих. Из толпы вышел Корлис Веларион. Морской Змей величественно приблизился к первой ступени трона и протянул покрытую шрамами руку к новорожденному, чтобы по традиции коснуться его ножек на удачу.
Визерис вздрогнул, словно от удара хлыста. Он резко дернулся назад, и его спина с глухим стуком ударилась о кованые мечи Железного Трона. Король судорожно прижал сверток к своей груди. Младенец тонко, сдавленно пискнул.
— Назад! – хрипло, по-звериному рявкнул Визерис.
Мышцы на его шее вздулись толстыми жгутами. Король начал часто и жадно хватать ртом воздух, словно выброшенная на лед рыба. Его безумные глаза лихорадочно метались от лица опешившего Корлиса к толпе, выискивая убийц.
— У вас грязные руки, лорд Веларион! – голос короля задрожал от парализующего страха. – На них корабельная гниль! На них нечистоты Узкого моря! Вы занесете хворь моему наследнику!
Оскорбленный Корлис замер, а через мгновение медленно и с достоинством опустил руку.
Визерис, не обращая внимания на повисшую мертвую тишину, повернул голову и уставился на лорда-командующего рыцарей Королевской Гвардии.
— Сир Гаррольд! Оцепить помост! – брызгая слюной, приказал король. – Никто не подходит ближе чем на пять шагов! Ни один человек не смеет дышать на моего сына! Прикажете пробовать всю еду и вино, что подают кормилицам! Охрану детской башни удвоить немедленно! Меняйте караул каждые четыре часа, чтобы они не спали на посту!
Отто Хайтауэр стоял неподвижно, но его цепкий ум фиксировал каждую деталь. Радость короля испарилась, сменившись животным, параноидальным страхом за свое семя. Визерис видел яд в каждом кубке и кинжал в каждой тени. Это сильно усложняло задачу, отрезая прямые пути, но давало Деснице новые, прекрасные рычаги для манипуляций безумным отцом.
Осторожно пятясь, Отто скрылся в тенях зала и покинул Чертог задолго до окончания пира.
***
Шум ликующей толпы оборвался, как только за Десницей закрылись тяжелые дубовые створки. В лабиринтах Красного Замка стояла могильная тишина. От каменных стен веяло ледяной, пробирающей до костей сыростью. Пламя редких факелов дрожало под порывами сквозняков. Факелы чадили на белые стены и разносили запах горелой смолы. Отто поднялся в Башню Десницы и толкнул дверь своего солара, вошел внутрь с силой задвинув тяжелый железный засов. Звук трущегося металла о металл отозвался в пустой комнате резким, режущим ухо эхом. В большом камине тлели лишь жалкие остатки влажных дров, не давая почти никакого тепла. Он подошел к своему рабочему столу из массивного темного дуба, положив обе ладони на шероховатую доску. Отто медленно закрыл глаза. В памяти незвано всплыл холод стали Железного Трона. Годы назад, когда Старый Король Джейхерис лежал в своих покоях, сожранный старостью и горем, бредя во сне, именно он, Отто Хайтауэр, управлял Семью Королевствами. Он – всего лишь второй сын лорда Староместа, не имеющий права на родовые земли и замки – отдавал приказы от имени Дракона. Он помнил, как впивались в спину жесткие лезвия чужих, переплавленных Балерионом мечей. Он познал истинный вкус абсолютной власти. Он держал в руках судьбы миллионов людей. Он второй сын заслужил это своим блестящим умом, преданностью и тем жестким порядком, который выстроил в этом сумасшедшем королевстве. И он не собирался отдавать плоды трудов всей своей жизни крошечному, болезненному куску мяса, рожденному от глупой женщины. Отто открыл глаза. Опыт тысячи людей гласил: младенцы часто умирают. Жизнь только что рожденного ребенка – это пламя свечи на ветру. Смерть не выбирает, течет ли в твоих жилах кровь валирийских владык или грязь крестьянских девок. Детское тело уязвимо. Младенцы не умеют держать тепло. У них были мягкие кости, слабое нутро и узкие горла. А та беспощадная, аномальная зима, что завывала сейчас за окнами Башни Десницы, делала половину работы за него. Прямое насилие исключалось сразу. Задушить подушкой или перерезать горло — глупость. Следы на теле укажут на убийство, и обезумевший Визерис утопит замок в крови. Земляные отравы и экстракты вроде Слез Лиса или Крови Вдовы тоже исключались. Они всегда оставляют след на детском теле: синие губы, горький миндальный запах изо рта, черные, ссохшиеся внутренности. Мейстер Меллос умен, он вскроет тело и немедленно доложит королю. Король удвоил охрану. Белые Плащи не подпустят никого с клинком или склянкой яда. Значит, угроза должна исходить от того, что нельзя проткнуть мечом, на что нельзя наорать или отогнать приказом. Порченое молоко было идеальным вариантом. Визерис приказал пробовать еду женщин, но что если отравить не еду, а саму женщину? Если у одной из кормилиц начнется скрытая горячка или дурная хворь, больное, отравленное самой природой молоко попадет в живот наследника. У младенца начнется кровавый понос, он стремительно потеряет влагу и иссохнет за считанные дни. Зима – его лучший друг, его наемный убийца. Если один из верных истопников “случайно” слишком плотно забьет сажей дымоход в детской, тепло от огня перестанет греть просторную комнату. А если ночью кто-то оставит незакрытой крошечную щель в оконном переплете… Ледяная буря с залива Черноводной бесшумно заползет в детскую колыбель. Младенец замерзнет во сне. Легочная хворь, сжигающая грудь изнутри, убивает грудных детей за два дня. При текущей погоде, когда люди мертвеют на улицах, это не вызовет никаких подозрений. Смерть должна выглядеть как суровая воля Семерых Богов. Хрупкое здоровье. Обычная детская хворь, с которой не справилась слабая кровь матери. Трагедия, в которой Визерису останется винить лишь судьбу. Его дыхание окончательно выровнялось. Ладони согрелись, несмотря на холод в комнате. Жевательная мышца расслабилась, вернув лицу обычное выражение спокойного, мудрого государственного мужа. Острый, холодный мозг Десницы перешел к пошаговому, детальному планированию. Бейлон Таргариен не переживет эту зиму. А весной его прекрасная Алисента наденет корону.***
Самая суровая, изматывающая зима на памяти ныне живущих наконец-то отступила от Королевской Гавани. С тяжелым гулом взламывался лед на заливе Черноводной, а грязные, почерневшие от копоти труб сугробы, месяцами душившие город, стекли вниз бурными ручьями. Красный Замок сбрасывал с себя ледяной панцирь, подставляя башни ласковым лучам весеннего солнца. Вместе со снегом без следа растаял и липкий, сводящий с ума страх Визериса. За эти два года король словно заново родился. Ужас той безумной ночи, когда он в отчаянии призвал лесную колдунью, стерся из его памяти, превратившись в нелепый дурной сон. Визерис искренне уверовал, что та женщина была лишь алчной шарлатанкой, нагнавшей жути на обезумевшего от горя отца. Или, быть может, сами Семеро Богов простерли свой щит над Домом Таргариенов, и темная ворожея попросту забыла о своем чудовищном уговоре. Визерис торжествовал: он обманул саму смерть. Дни короля наполнились ослепительным светом. Его золотой мальчик, его долгожданный наследник Бейлон, рос на диво крепким, здоровым и смешливым. И хотя драконье яйцо в колыбели принца так и не проклюнулось, и остыло, Визерис лишь со смехом отмахивался от обеспокоенных шепотков драконоблюстителей и придворных. Какое ему дело до слухов, когда у него на руках – живой сын? Любовь Визериса к мальчику не была просто отцовской нежностью – это была слепая, всепоглощающая одержимость. Он словно не мог надышаться своим наследником. Король часами не выпускал Бейлона из рук, ревниво отгоняя нянек. Он ползал с ним по дорогим валирийским коврам, подбрасывал его к высоким расписным потолкам, упиваясь заливистым детским смехом. Он позволял маленьким пальчикам дергать себя за волосы, играться с тяжелой короной Джейхейриса, забывая о Малом Совете, просителях и делах государства. Для него существовал только этот смеющийся мальчик – плоть от плоти дракона. Конечно, где-то на самом дне души Визерис понимал, что стал уделять пугающе мало времени своей старшей дочери. Он по-прежнему безмерно любил Рейниру, баловал свою «Отраду Королевства» и гордился ее валирийской статью. Но как бы сильно он ни любил ее, она не была Бейлоном. Иногда, возясь с хохочущим сыном на полу, Визерис ловил на себе тяжелый, не по-детски серьезный взгляд. Пятилетняя Рейнира тихо стояла в дверях покоев, сжимая ручками подол платья, и молча смотрела, как этот крошечный мальчишка безраздельно крадет всё внимание, всю любовь и время короля. В такие моменты Визерис чувствовал легкий укол совести, но разум тут же заботливо подкидывал оправдания. У Рейниры есть заботливая мать, обожающая ее Эймма. К тому же, она девочка. Придет день, она вырастет и покинет этот замок, уйдет в другой Великий Дом, чтобы стать леди и рожать детей другим лордам. А его сын… его сын останется здесь. Бейлон будет править Семью Королевствами. Ему нужен Железный Трон, а значит, ему нужна вся сила, вся защита и вся безраздельная любовь отца. И Эймма дала ему этого короля. Глядя на жену, расцветающую рядом с сыном, Визерис чувствовал, как сердце сжимается от щемящей благодарности. За одно то, что она подарила ему Бейлона, Визерис был готов бросить весь мир к ее ногам. Но самые ужасные испытания приходят внезапно. В одно из первых по-настоящему теплых весенних утр королева Эймма просто не проснулась. Первыми неладное почуяли простые слуги, поднявшиеся с рассветом. В опочивальню королевы неслышно, стараясь не скрипеть половицами, скользнули немой истопник с охапкой дров, молодая горничная и водоноска с тяжелым медным тазом, полным теплой воды для умывания. Переступив порог, они разом замерли. В просторной комнате, залитой бледным утренним светом, стояла не умиротворенная тишина спящего человека, а густая, звенящая пустота. Воздух казался застоявшимся, тяжелым, пропитанным могильным холодом, несмотря на щебет птиц за открытым окном. Не было слышно мерного, тихого дыхания королевы. Горничная, холодея от дурного предчувствия, на цыпочках подошла к огромному резному ложу и отдернула край тяжелого балдахина. Эймма лежала на спине. Шелковое одеяло было идеально ровно натянуто до самой ее груди. Серебристые волосы аккуратными блестящими волнами струились по подушке. Ее лицо, обычно тронутое мягким румянцем сна, сейчас напоминало посмертную маску, искусно высеченную из бледного, матового мрамора. Ни единой капли крови на белоснежных простынях. Никаких смятых в предсмертной агонии покрывал, ни сброшенных подушек, ни малейших следов судорог или попыток вдохнуть воздух. Горничная, дрожа всем телом, протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки своей госпожи, и она почувствовала ледяную и твердую кожу. Девушка резко отшатнулась, с силой зажав рот обеими руками, чтобы удержать рвущийся наружу крик. Медный таз выскользнул из ослабевших рук водоноски, с оглушительным грохотом ударился о каменный пол, окатив ковры водой. Но даже этот резкий звук не нарушил мертвого покоя королевы. В ту же секунду на трех простых людей обрушился парализующий, животный ужас. В первую очередь это был липкий страх перед неизведанным. Смерть в их понимании не бывала такой… идеальной. Здоровая, молодая женщина, наконец-то оправившаяся от родов и цветущая от счастья, просто перестала существовать. Ее жизнь словно задули, как свечу порывом зимнего ветра, не оставив ни капли воска. Это противоестественное, неестественно тихое исчезновение души пугало слуг до тошноты. Но вслед за мистическим трепетом их накрыла вторая волна – ледяной ужас перед реальностью. Перед королем. Осознание того, чью именно жену они сейчас нашли мертвой, пригвоздило их к мокрому полу. Горе Визериса, боготворившего свою Эймму, могло стереть в порошок любого, кто принесет эту весть. Как сказать государю, что половина его души только что исчезла? Слуги жались к стенам, не смея даже дышать, в панике ожидая неминуемой бури. Когда Визерис, разбуженный чьим-то сбивчивым докладом, ворвался в покои, буря действительно началась. Король был в одной измятой ночной рубашке, его волосы спутались, глаза безумно, затравленно блестели от страха, который он гнал от себя всю дорогу до этих дверей. Следом за ним, задыхаясь и спотыкаясь, семенил седой Великий мейстер Меллос. — Эймма! Эймма, любовь моя! – голос короля дрожал от наивной, жалкой, почти детской надежды. Он отшвырнул с дороги замерших слуг так грубо, словно они были тряпичными куклами. Меллос подошел к телу первым. Его узловатые пальцы осторожно коснулись холодной шеи, проверили пульс, прислушались к груди, приподняли веки. Визерис стоял за его спиной, тяжело, со свистом втягивая воздух, словно загнанный зверь. Мейстер обернулся к королю, и на морщинистом лице старика был написан абсолютный, полнейший тупик, граничащий со страхом. — Мой король… – прохрипел Меллос, тяжело оседая на колени прямо в лужу от разлитой воды. – Я… я не понимаю. Нет ни единой видимой причины. Никаких следов удушья, ни крови, ни признаков болезни или лихорадки. Королева была совершенно здорова, она полна была сил. Ее сердце… оно просто остановилось глубоко во сне. Без всякого повода. Как часы, в которых кончился песок. Визерис медленно, словно двигаясь под толщей воды, подошел к ложу. Его ноги предательски дрожали. Он опустился на край постели и взял ледяную, неестественно тяжелую ладонь жены в свои горячие руки. Именно в этот миг спасительная стена иллюзий, которую он старательно возводил два года, рухнула, погребая его под своими тяжелыми обломками. В звенящей утренней тишине спальни Визерис вдруг отчетливо услышал голос — хриплый, каркающий шепот ведьмы из лесной хижины: «Жизнь за жизнь, Ваша Милость. Такова цена». Его пронзило страшное, разрывающее грудь осознание. Ведьма ничего не забыла. Она не была шарлатанкой. Она была гораздо, гораздо страшнее – она была терпеливой. Демоница специально дала ему эту отсрочку. Дала ему два года абсолютного, безоблачного счастья. Дала ему возможность насладиться сыном, подержать его на руках, поверить в свою безнаказанность и расслабиться… чтобы потом нанести удар в самое сердце, когда он будет совершенно беззащитен. Она забрала свою плату безупречно чисто, погасив искру Эйммы в тот самый миг, когда невидимые песочные часы отмерили последний срок отсрочки. И теперь у его маленькой Рейниры, которой он так спокойно пренебрегал, не осталось матери. — Нет… – сдавленно прошептал Визерис. Его лицо исказилось в гримасе чудовищной, невыносимой муки, старящей его сразу на десять лет. – Нет, боги, прошу вас, не надо… Он рухнул вперед, прижавшись мокрым от слез лицом к ее безжизненной, окоченевшей груди. Его накрыло цунами черной, разъедающей вины. Это он. Это он продал ее жизнь в ту ночь ради амбиций и короны. Его слабость, его слова, его сделка убили ее. Он купил жизнь сына ценой жизни той, кого любил больше самого себя. Король закричал. Это не был сдержанный плач государя. Это был первобытный, утробный, полный отчаяния вой человека, которому заживо вырвали сердце. Визерис рыдал в голос, впиваясь побелевшими пальцами в шелковое одеяло, сотрясаясь всем телом от рыданий, которые рвали его горло. Он умолял ее очнуться, проклинал себя, проклинал Семерых, Старых богов и лесную ведьму, в то время как простые слуги, вжавшись спинами в холодные каменные стены, плакали от невыносимого ужаса перед этим концентрированным, разрушительным королевским горем. Долг за жизнь наследника был уплачен сполна.***
После смерти Эйммы Красный Замок погрузился в безумие, но это не был тихий мрак увядания. Это была обжигающая, ослепительная паранойя. Горе Визериса быстро переплавилось в первобытный, липкий страх и исступленную, звериную жажду жизни. Он хотел жить во что бы то ни стало. И больше собственной жизни он жаждал, чтобы выжили его дети. Осознание того, что некая древняя, незримая сила смогла пройти сквозь каменные стены и стражу, чтобы выпить душу его жены, сломало в уме короля некий стержень. Если колдовство таится в тенях, решил Визерис, значит, теней в замке больше не будет. Король издал безумный указ: ни один угол Красного Замка больше не должен утопать во мраке. От подземелий до самых высоких шпилей башен, днем и ночью, должны были пылать тысячи факелов, канделябров, жаровен и свечей. Замок раскалился, воздух в нем стал тяжелым, сухим и удушливым от постоянного дыма и запаха горящего воска. Такого не было даже прошедшей зимой. Визерис лично бродил по коридорам ночами, кутаясь в мантию, с лихорадочно блестящими глазами выискивая малейший намек на тьму. Если сквозняк задувал свечу, или нерадивый слуга забывал вовремя сменить прогоревший факел – расплата была чудовищной. Визерис, всегда славившийся своей мягкостью, впадал в слепую ярость. Слуг, недоглядевших за огнем, жестоко пороли плетьми прямо во дворах замка. Страх перед гневом параноидального монарха заставлял прислугу не спать ночами, лишь бы поддерживать этот искусственный, болезненный день. Но даже свет не давал Визерису покоя. Обычным рыцарям в белых плащах он больше не доверял – что может сделать простой человек со стальным мечом против магии? В приступе отчаяния король призвал своего брата. Деймон, обычно своевольный и дерзкий, был поражен видом изломанного, трясущегося Визериса. Король не просил. Он умолял и приказывал одновременно: Деймон должен неустанно, не смыкая глаз, стоять у кровати малолетнего наследника. И Порочный Принц подчинился. Ночами напролет он замирал у детской постели племянника, положив ладонь на эфес Темной Сестры, вглядываясь в дрожащее пламя свечей, готовый разрубить саму смерть, если та посмеет явиться за ребенком. И посреди этого душного, оглушающего ада, пропитанного страхом, Визерису нужно было хоть что-то, что заглушило бы панику в его собственной голове. В одну из таких бессонных ночей память услужливо подкинула ему образ из прошлого. Он вспомнил последние дни своего деда, Старого Короля Джейхейриса. Великий монарх увядал, снедаемый тоской и призраками ушедших любимых, но было лишь одно лекарство, приносившее ему покой. Юная леди Алисента Хайтауэр. Визерис ясно помнил, как дочь Десницы приходила в покои деда, садилась у его кровати и часами читала ему тяжелые, пахнущие пылью и пергаментом фолианты из Староместа. Она прогоняла мрак смерти своим тихим, мелодичным голосом. Именно это воспоминание заставило Визериса приблизить Алисенту к себе. Он отчаянно, до дрожи в руках нуждался в том же самом утешении. Она стала приходить к нему каждый вечер. Как и тогда, с дедом, Алисента приносила старинные книги: трактаты по истории Вестероса, легенды Эссоса, стихи на Высоком Валирийском. Ее ровный, бархатный голос заполнял залитую неестественным светом комнату, работая лучше любого макового молока. Слушая ее, король медленно, но неотвратимо цеплялся за нее, как утопающий за обломок мачты. Он ждал каждого ее прихода с болезненным нетерпением. В его помутившемся рассудке юная, пахнущая лавандой Алисента перестала быть просто чтецом – она виделась ему Спасительной Девой, спустившейся с небес, чтобы укрыть его своим сияющим плащом от демонов. Только рядом с ней Визерис переставал задыхаться от страха. Но Алисента не только читала книги. Заметив, как измучена душа короля, она мягко, не навязывая, взяла его за руку и вывела из душных покоев в замковую септу. До этого Визерис считал, что боги отвернулись от него, но Алисента показала ему путь обратно. Они стали часто приходить туда вдвоем. Стоя на коленях в облаках сладкого фимиама, король искренне молился вместе с ней. А когда наступала глубокая ночь – время, когда тени пытались подобраться к его горлу, Алисента откладывала фолианты Староместа. Она опускалась на колени прямо на жесткий пол возле его постели, складывала изящные руки и начинала молиться вслух. Сначала она возносила молитвы Старице и Неведомому за упокой души королевы Эйммы, и эти слова приглушали разъедающую вину в сердце короля. Затем она просила Матерь о здравии и защите для маленького Бейлона и принцессы Рейниры. Визерис лежал, глядя на ее склоненную голову, освещенную десятками неугасающих свечей. Слушая, как она искренне и любовно просит богов о жизни его детей, он чувствовал, как разжимаются ледяные тиски ужаса. Он погружался в сон только под звук ее шепота. Если она замолкала, он вздрагивал, и тогда Алисента начинала читать молитвы заново, стоя на коленях до самого рассвета, пока измученный король не проваливался в спокойное забытье. Спустя год этой изматывающей, связывающей их воедино близости, Визерис принял решение. Несмотря на то, что у него уже был здоровый наследник, несмотря на недовольные шепотки Великих лордов, король объявил, что берет Алисенту Хайтауэр в жены. Свадьба должна была стать не просто праздником. Она задумывалась как абсолютное, оглушительное торжество света над всепоглощающей тьмой. Великая септа Королевской Гавани в тот день преобразилась, превратившись в пылающий маяк. Повинуясь воле короля, слуги установили тысячи хрустальных призм и зажгли бессчетное множество толстых восковых свечей. Визерис приказал, чтобы ни одна, даже самая крошечная тень не посмела упасть на алтарь. Воздух в септе дрожал от теплого золотого сияния и густого, сладкого аромата благовоний. И когда тяжелые дубовые двери распахнулись, впуская невесту, Визерис замер, забыв как дышать. Алисента не просто шла к алтарю, она словно плыла в этом золотом мареве, сотканная из самого света. На ней было платье из плотного белоснежного шелка, богато расшитое жемчугом и золотыми нитями, которые вспыхивали при каждом ее шаге. В лучах тысяч свечей ее юное, безупречное лицо казалось неземным. Огромные глаза сияли спокойствием и кротостью, а огненные кудри тяжелой волной спадали на плечи. Визерис смотрел на нее сквозь слезы, подступившие к глазам. Вот она, его прекрасная, бесконечно благочестивая Алисента. Король поднял взгляд на возвышающиеся над ними гигантские Лики Семерых богов, искусно вырезанные из дерева и камня, и ясно увидел отражение их божественной милости в лице своей невесты. Эта хрупкая девушка не просто спасла его от безумия; она своими молитвами, своим терпением и тихим голосом буквально взяла его за руку и вывела из липкого, ледяного мрака обратно к свету, к жизни. Пока Верховный Септон читал священные тексты, связывая их судьбы воедино, Визерис держал в своих дрожащих руках маленькие, теплые ладони Алисенты. Он не слушал долгих речей священнослужителя, он всем своим измученным существом чувствовал. От Алисенты исходили волны искренней, неподдельной нежности. Визерис верил, что за этот год изматывающих ночных чтений и совместных молитв она полюбила его не как короля, а как человека, нуждающегося в утешении. И, что было для него важнее самой короны и собственной жизни, он кожей ощущал ее безграничную любовь к его детям. Смотря на Алисенту у алтаря, Визерис вспоминал, с какой материнской лаской она укачивала маленького Бейлона, защищая его покой, как тепло улыбалась Рейнире, расчесывая ее серебряные волосы. В этой девушке чудесным образом слились воедино чистота Девы и всепрощающая, оберегающая любовь Матери. Сердце короля сжалось от невыносимо острой, звенящей благодарности. Стоя на коленях перед алтарем под пение хора, Визерис мысленно возносил истовую хвалу Семерым. Он благодарил богов за то, что в самый темный час его жизни, когда магия и страх почти сожрали его рассудок, они не отвернулись от него. Они ниспослали ему величайшую благодать, воплощенную в леди Хайтауэр. Когда пришло время обмена плащами, Визерис бережно снял с плеч Алисенты плащ цветов ее дома. Приняв из рук Деймона тяжелый королевский плащ из черного бархата с вышитым на нем красным трехголовым драконом, король мягко укрыл им плечи своей невесты. Его руки больше не тряслись от параноидального страха перед тенями – они дрожали лишь от благоговения. Скрепив клятвы поцелуем, Визерис посмотрел в зал. Свадебный пир, последовавший за церемонией, был воистину грандиозным. Столы ломились от яств, менестрели играли самые веселые мелодии, а вино лилось рекой. Великие лорды Вестероса поднимали кубки, прославляя новую королеву. Но посреди всего этого шума, блеска и ликования Визерис видел только ее. Свою сияющую Алисенту, свой персональный свет, свою святую защитницу, подаренную небесами.
