Глупому дурачку

Свеча почти догорает — капли воска наслаиваются, мешают друг другу в спокойном течении вниз, растекаются по тарелке, пониженной в статусе от обеденной до подставки. На улице глубокая ночь, а он тут, сидит, скрючившись над маленьким напольным столом в свете одной крохотной свечи, и все с усердием работает. Спина затекла, в шее боль от напряжения, а пальцы дрожат, если на них обратить внимание. Глаза напрочь высохли, потому что приходится их с усилием напрягать в недостатке света, и ситуацию не спасают даже частые промаргивания. Штришок за штришком. Ровные линии, где-то плавнее, где-то резче. Они переплетаются, кружатся, четко выстраиваются в ряд — из беспорядочных мазков получаются скрупулезно прописанные буквы. Ему дали задание до конца следующего (уже сегодняшнего) дня, и мыслей о том, чтобы отдохнуть, совсем нет. Новые вывески ко дню сельского праздника, зазывающие жителей окружных деревень, сами себя не сделают. Субин испуганно вздрагивает от тихого стука в окно. Дрожащие пальцы не рушат его с потом и кровью вырисованные буковки, потому что он привык бороться с напряженными усталыми руками. А вот крупное дерганье — другое дело, так что случайный мазок успевает образоваться раньше, чем парень приподнимает в спешке руку. С пера капает тушь — ставит финальную точку в и так уже испорченной работе. Субин вымученно откидывает перо и поднимается с пола, слыша еще пару стуков, уже настойчивее и нетерпеливее. Его размеренная четкая жизнь как и его каллиграфия каждый раз оказывается прерванной ночным незваным (но всегда желанным) гостем. Шипение вырывается сквозь зубы, потому что в ногу впиваются тысячи колючих больных иголок, а бок отдает деревянной закоченелостью. Противный стук при этом не прекращается, лишь усиливается, пока парень еле передвигается к окну. Едва створки приоткрываются — в комнату юркает что-то темное, пригибается к земле и дергает за собой следом за рукав просторной ночной рубашки. — И что ты на этот раз натворил? — Субин устало вздыхает и уже привычно бегло осматривает темную ткань на наличие прорех и сочащейся оттуда крови. Темные глаза совершенно необычной формы — серьезно, каллиграф ни в одной из деревень не видел ничего похожего — метко стреляют в ответ. Субин не видит ничего, кроме них, пока парень рядом облачен в темное одеяние. Ниндзя вслушивается в движения за окном, и вдруг кивает собственным мыслям. — Идут, — коротко изрекает он, быстрыми передвижениями оказывается возле шкафа, стягивая с себя капюшон и собственное облачение. Достает субинов комплект одежды, в считанные секунды оказываясь в ней. — Притворюсь больным. Скажешь, что друг из другой деревни. Слег по пьяни, с вечера был в притоне, — добавляет он, откупоривает непонятно откуда взявшийся пузырек и залпом выпивает, предварительно пару капель разбрызгав на чужой рубашке. В комнате тут же начинает висеть отвратительный спиртной запах. Субин шумно выдыхает, когда переодетый юркает на его матрац. Вот так всегда, никакого продыха и никакой спокойной жизни. В дверь тут же стучат. На пороге — городничие. Осматривают мерзко и страшно с ног до головы, отодвигают в сторону, без разрешения входят в крохотную комнатушку. Субин видит разводы грязи, оставленные после них, и шумно вздыхает. Ниндзя вот никогда не оставляет следов. — Почему не спим? — гадко так, с издевкой и подозрением. — Работал, — чистая правда. Мужчины кидают взгляд на маленький столик и подходят ближе. Улики налицо: догорающая свеча, разведенная тушь, перья разного размера, разложенные на полу готовые листы и сохнущие на стенах другие. — Еще кто-то есть в комнате? — спрашивает один, кидая взгляд на вторую пару обуви возле двери. Когда ее успел там поставить ниндзя — хороший вопрос, но Субин перестал пытаться уследить за каждым движением ночного гостя. — Друг… приехал из села сегодня вечером… то есть, вчера уже… ну, вы поняли, в общем… Скоро уедет, — устало тянет Субин и кивает на матрац на полу. Парень трет усталые глаза, пока городничие подходят к его постели. Мужчины без церемоний срывают покрывало и тормошат спящего за плечи. «Пьяный» парень реалистично мычит и стонет, причмокивает губами, шлепает по прикасавшейся к нему руке, переворачивается на бок и сворачивается клубком, показательно рыгнув и икнув. Городничие переводят вопросительный взгляд на Субина. — Кутил… — тут же вздыхает он и мнется. Нужно ответить, где: ниндзя не просто так дал четкое указание, только вот… — У него в селе нет… ну сами понимаете… а он неженатый еще, — совсем уж смущенно договаривает и отчаянно краснеет. Городничие весело переглядываются и кивают. — Тогда мы там спросим. Простите за беспокойство, — вежливо кланяются и выходят за дверь. Субин закрывает за ними и оборачивается к постели. «Пьяный друг» все еще лежит в том же положении, и каллиграф уже думает о том, что тот реально уснул. И, конечно, сразу после этой мысли парень резво вскакивает и как ни в чем не бывало поправляет постель. — Что ты сделал? — устало повторяет вопрос Субин, смотря на то, как ниндзя, нисколько не стесняясь, спокойно переодевается обратно. Жилистое накачанное тело, весь он какой-то тощий и худенький, но столько мышц на нем — любой городничий, охрана и воин позавидуют. Субин вот завидует тоже, и лишь потому всегда так пристально смотрит. — Украл, — спокойно отзывается парень и не смотрит в глаза, пока натягивает обувь. — Енджун-хен, — укоризненно одергивает Субин, и ниндзя морщится. Вот ни черта не верится, что только украл. — Ну и убил… кое-кого, там неважно, заказ был, — пожимает плечами, отмахивается, пока каллиграф тяжело вздыхает. Удивлен? Нисколько. Уже привык, и даже от слова «убил» не корежит, как будто это что-то естественное. Когда и как Енджун начал к нему вот так через окно влезать в ночи, никто из них уже не помнит. Субин, конечно, точно знает, что ниндзя еще как помнит, но спрашивать не хочет. Ему не скажут. Енджун плавно скользит по крохотной комнате, не может пересилить любопытство, заглядывает в листы на полу и на стене и плюхается за столик. Берет сразу же в руки испорченный плакат и тихонько присвистывает. Вообще-то ниндзя не прикасается к его работам, зная, сколько труда и усидчивости стоит даже крохотное красиво выведенное письмецо. — До сих пор не понимаю, как ты так делаешь, — с таким удивлением и восхищением, зазвеневшими в воздухе, как будто это не он сам по ночам бесшумно прыгает и убивает всех так, что никто никогда не видит и не слышит. Субин снова горько вздыхает: уходить ниндзя явно не собирается, так что новая свеча оказывается в больших ладонях, и каллиграф поджигает ее, ставя на стол. — Просто берешь и пишешь, — пожимает плечами он и утыкается в насмешливый взгляд. Теплый и ласковый, в него бы завернуться целиком вместо пледа и уснуть спокойным глубоким сном. Когда люди вдруг раз в несколько лет видят пойманного ниндзя, то обычно чувствуют страх и панику, а Субин вот… спокойствие и душевное равновесие. С Енджуном всегда как-то по-домашнему уютно и легко. Вообще в жизни не скажешь, что этот смешной неуклюжий простофиля — вор, похититель, убийца и пойми, чем еще тот там занимается. — Чай будешь? — Буду. Так и сидят по итогу. Енджун с края стола, отхлебывая чай и ругаясь на то, что он такой горячий. Еще и хрумкает только купленным с утра в лавке печеньем, сыплет крошки везде, куда только можно, и Субин беззлобно стряхивает их со стола прямо на пол, пока переписывает испорченный плакат. Уже так привычно, что кто-то сидит рядом в ночи за работой. — Спать-то сегодня собираешься? — Не успею, наверное… — трясет головой Субин. Рука от усталости и напряжения дергается, и новый лист летит на пол неоконченный. — Надо хотя бы час поспать… но я боюсь, что не успею. — Тебе платят гроши. — Не начинай. Субин на три села в округе — единственный каллиграф. Работы всегда много, выходных не бывает, потому что к нему каждый день приходят с заказами. Только вот… платить много никто не собирается. К нему обращаются не как к мастеру писаного слова, а как к никчемному подмастерью, хотя Субин учился у лучших. Он пытался сначала что-то доказывать, а после просто смирился. Или так, или вообще без денег. Ему одному для жизни хватает, а то, что у него случаются время от времени истерики и всплески нежелания жить такую жизнь — это пустяки вообще. Субин тут заложник. Денег не хватит, чтобы переехать куда-то, а повысить цену он не может. Пытался как-то — его оставили вообще без заказов, он поголодал и прозрел. Енджун постоянно твердит о том, что это неправильно. Субин прекрасно это знает. А что поделать? — Может, отдохнешь? — Енджун на этот раз не продолжает гнуть свое дальше и перехватывает вновь занесенную над листами руку. — Мне из отдыха сейчас только спать. А я боюсь, что провалюсь в сон и продрыхну до обеда. Ты меня не разбудишь, потому что тебе будет меня жалко, и по итогу я не успею закончить, — факты. Енджун относится к нему как-то по-особенному. По крайней мере, Субину нравится так думать. Ниндзя никогда не обижает, не делает больно, не принижает письменное мастерство, относится с глубоким восхищенным уважением. Шутки шутить может, конечно, но те всегда безобидные. — Ладно… но отдохнуть надо… отвлечься хотя бы, — задумывается Енджун и стучит пальцем по подбородку. Капюшон у него снят, лицо открыто сейчас, так что Субин видит, как надуваются в раздумьях пухлые губы. Каллиграф слишком долго всегда вглядывается в них — те необычной красивой формы. — Напиши мне письмо! И хитрые глаза вспыхивают такой бурной идеей, что Субин дергается назад как от резкого порыва ветра. Енджун тем временем проворно отодвигает створку шкафчика, где каллиграф хранит все принадлежности, и возвращается с мелкими листами в руках. Ну все, процесс запущен, теперь ниндзя не остановить. — Я не буду тебе ничего писать, ты достал, — бурчит Субин, но послушно освобождает рабочее место и принимает новые листы. — В прошлый раз ты заставил меня писать какую-то муть… — Видел бы ты лицо Бомгю, когда ему пришло письмо от городского главы с целью выступить на празднике с танцем! Тот аж рванул в город сказать, что ошибка это, а его грубо развернули! — хихикает Енджун, и Субин по инерции улыбается тоже. О другом ниндзя каллиграф наслышан. — Что за письмо? Кому? — сдается он и раскладывает все на столе. Енджун не отвечает, и Субин переводит заинтересованный взгляд. Смущается. Аж кончики ушей красные. Субин замирает. Неужели… — Любовное письмо хочу написать, — вздыхает Енджун и прикусывает губу в задумчивости. И выглядит при этом так по-простому: как будто влюбленный по уши в красавицу-танцовщицу сельчанин, а не хладнокровный расчетливый ниндзя. Субин ежится от неприятного ощущения в груди, медленно ползущего по телу. Они не обсуждают романтические жизни друг друга, и каллиграф, оказывается, сделал ошибочный вывод о том, что обсуждать-то и нечего. А тут вон, оказывается… — Так что пиши прям очень красиво! — Хорошо… Енджун еще, как назло, слишком пристально вглядывается в него. Даже голову склоняет чуть вбок, следит за мимолетными реакциями зорко, с какой-то хищнической меткостью. Субин пытается справиться с комом эмоций в груди, пока расставляет все на места и разводит заново тушь. Интересно, а кто украл сердце этого странного ниндзя? Серьезно, все представляют этих темных убийц как хладнокровных, расчетливых, жестоких созданий, почти как демонов. Енджун проявляет иногда эту сторону, например, как сегодня, когда внимательно вслушивался в шаги за окном и молниеносно и бесшумно исполнял план перевоплощения в гулявшего пьяницу. В остальном… парень с необычной формой глаз лишь на год старше каллиграфа, при этом характер имеет такой простецкий и даже немножечко чудаковатый. Несмешно шутит, часто хихикает, осыпает комплиментами, постоянно жмется ближе, но при этом спокойно может поддержать любой диалог, а от его мимолетной заботы и искренней заинтересованности щемит где-то в сердце. И к кому такой необычный что-то почувствовал? Счастливица, должно быть, спасла в прошлой жизни всю страну, если не весь мир. — Что пишем? — переводит взгляд на притихшего парня Субин, и тот в ответ лишь трет в задумчивости лоб. — А что обычно пишут?.. — Ну… — каллиграф устало вздыхает. Тяжелый случай. — Каждый по-разному, но обычно начинают со всяких комплиментов или обращений по типу «Любовь моя», «Моя дорогая», «Милая», «Любим-…», — с каждым словом лицо рядом все больше и больше кривится, и Субин не сдерживает легкого смеха. — Не оценит? — А ты оценишь? — каллиграф немного подвисает и отрицательно мотает головой. Такие штучки нравятся только хрупеньким изящным девушкам с осиной талией и нежными руками. Субин на такую совсем не похож: ростом он выше всей деревни, даже на ниндзя смотрит сверху вниз, плечи широкие, ладони большущие, да и характер… К чему ему такие жесты в виде слащавых фразочек в письмах? Получить такое будет… ну, Субин подумает, что это розыгрыш и несмешная шутка. Хотя некоторые парни и любят нечто такое, но точно не каллиграф. — Тогда нет. — Пиши от сердца, хен, — советует Субин, и Енджун поднимает на него внимательный заинтересованный взгляд. В необычных глазах бликует свет от зажженных свечей, и есть что-то очень интимное в том, как из темноты выхватывается только одна сторона точеного острого лица. — Не нужно пытаться превратить письмо в романтические сопли. Будь собой и попытайся передать то, что чувствуешь. А если твоя избранница что-то чувствует в ответ, то она оценит такой жест выше, чем наигранные красивые обороты. — Избранник. — Что? — Избранник, говорю. Не избранница. В остальном ты прав, — фыркает беззлобно Енджун и с искорками озорства в глазах наблюдает за тем, как открывается чужой рот в удивлении. Субин еще некоторое время то открывает, то захлопывает губы, и ниндзя спокойно ждет, пока тот переварит, наконец, информацию. — Хватит, а? — Прости… — каллиграф тянется к отставленной чашке и делает крупный глоток чая, чтобы промочить горло. Тот оказывается уж слишком горячим, так что Субин в панике плюет все обратно, морща лицо и высовывая пекущий язык наружу, пока Енджун рядом заходится в звонком смехе. Ниндзя задорно хохочет, но проворно оказывается возле чана с водой, вычерпывает оттуда добротный ковшик и несет покрасневшему парню. Субин принимает спасительное средство и делает большие глотки прохладной воды, перекатывая ее в обожженном рту. Язык побаливает, но, в целом, терпимо, о чем он и говорит беспокоящемуся, но все еще хихикающему парню. — Ладно, вернемся к теме. Твоя… твой избранник, какой он? — Смешной, — тут же отзывается Енджун и снова умилительно хихикает. — Я постоянно смеюсь рядом с ним. Он очень забавный, совсем как ты. — Спасибо, — бурчит Субин и закатывает глаза. Вроде об избраннике говорят, а все равно Енджун с комплиментами по поводу и без. Ну, наверное, это можно считать за комплимент? Субину все равно приятно, но он даже себе в этом признаться боится. — А еще он постоянно ворчит на меня, пытается прогнать, когда я к нему прихожу, но всегда по итогу все, что я попрошу, делает! — Ну я его понимаю… Ты же тоже ко мне постоянно в гости приходишь без спроса, а потом тебя не прогонишь, — в задумчивости тянет Субин и все не может разгадать эту хитрую озорную улыбку. Что за чрезмерно игривое настроение сегодня у ниндзя, остается только гадать. Тот уж слишком хихикающий даже для нормального своего состояния. Может, просто так нервничает перед признанием? — Ладно, что еще? — Он красивый… — вдруг серьезнеет Енджун и смущенно отводит взгляд, вглядываясь в тихо горящую свечку. Настроение как-то сразу меняется, и Субин весь подбирается, готовый слушать тихие признания, адресованные не ему. Странное чувство. — Высокий, выше меня, представляешь? Вот так, — отмеряет какое-то расстояние от своей головы, показывая рост неведомого парня, и Субин отгоняет мысли о том, что с такой же высоты прямо сейчас смотрит на Енджуна. — Плечи широкие, длинные ноги, большие ладони, — ниндзя берет чужую ладонь, ставит себе на колено и начинает мелко массировать, проходя подушечками от самого запястья до кончиков пальцев. Субин в первый раз замечает, какие маленькие ладони у Енджуна по сравнению с его. — Он меня если придерживает за талию, я клянусь, готов упасть! Ноги совсем не держат. Как будто у меня не было всех тренировок по выдержке и стойкости. У него вытянутое лицо, хорошенький нос, большие глаза, щечки… и милые ямочки еще! Как у тебя, — совершенно очаровательным тоном голоса так влюбленно проговаривает ниндзя, что Субин мягко улыбается до тех самых ямочек. Енджун сразу же легонько и чересчур радостно тычет в них пальцем. В голове вырисовывается образ стройного высокого красавца, и каллиграф искренне радуется за… друга? Енджун ему, наверное, все же друг. — Ладно-ладно, я понял, чуть приостановись, — смеется тихо Субин, и ниндзя так смешно смущенно поджимает губы. Даже в крохотном свете от свечей виден его румянец, и это так волшебно-мило, что каллиграф готов Енджуна затискать. Тот будет бурчать и отводить взгляд, еще больше краснея, но явно плавиться от прикосновений. Субин мотает головой, отгоняя таким образом не в первый раз лезущие мысли. — Характер? — Самый замечательный, — вздыхает Енджун, придвигается поближе и кладет голову на чужое плечо. — Он такой спокойный, Субин-и, ты даже не представляешь. Я такой спокойный только во время заданий, а он всегда. Он так меня уравновешивает! Если я завожусь, то просто говорит: «Хен…», и я сразу успокаиваюсь, — Субин только сейчас замечает бешено колотящееся сердце. Как-то это все слишком интимно, ласково, тепло и неправильно. Будто бы Субин не должен это слышать. Не для него эти влюбленные слова, нежный чуть дрожащий от бушующих эмоций голос и поплывший взгляд необычных глаз. — Он спокойный, но при этом так хорошо шутит, поддерживает меня, дает советы, не упрекает за то, кто я есть, а просто принимает это. Обрабатывает раны, если я к нему прихожу ночью… Всегда ворчит, говорю же, но все делает. Я как дурак к нему лечу, даже если был далеко на заказах. Всегда ставлю срок чуть подольше, если понимаю, что есть шанс к нему забежать. Меня в деревне за это потом так ругают, но я ничего с этим поделать не могу… Глава уже привык. — Тебе что, достается от сельчан и главы? — Енджун лишь угукает в ответ и трется щекой о теплое плечо. — А то, что ты со мной вот так сидишь после заказа и не возвращаешься? Тоже глава наругает? — И накажет, да. Но там ничего серьезного. Он меня обычно просто… либо медитировать весь день заставляет, либо ставит на тяжелые сельские работы, либо нагружает тренировками. Это просто, скорее, потому что правилами надо. А так, я же говорю, все давно привыкли. Ждут, когда я те-… его уже приведу. Маме не терпится познакомиться, — мечтательно выговаривает Енджун, а затем вдруг серьезнеет, переплетая пальцы с чужими в крепкий замок. — Я его звал, знаешь… У меня так сердце ломается, когда я вижу его за работой. Он так ее любит, всего себя отдает, а ему в ответ ничего. Нам бы тоже в деревне нужен был ка-… человек его профессии, но он думает, что я шучу. Не воспринимает меня всерьез. Вот что мне делать? И в голосе столько боли и каких-то неозвученных чувств, столько затаенного желания, заботы и отчаянья, что Субин поджимает губы и часто промаргивается, отгоняя непонятно откуда взявшиеся слезы. Вообще, каллиграф избранника Енджуна понимает. Тот ведь часто шутит на самые разные темы, так что его намерения порой совсем непонятны. Вот Субина ниндзя тоже зовет время от времени к себе в деревню, открыто улыбаясь и смеясь при этом. И каллиграф всегда шутит в ответ, что вот прямо сейчас возьмет, соберется, да придется Енджуну жить с ним в одном доме, спать на одной кровати, кормить и обеспечивать. А в ответ только насмешливое «А может быть, я этого и хочу?»… — Можем начать с письма. Можешь, то есть, — поправляется Субин. — А то мы что-то отошли от темы. Он должен понять, что ты серьезен. — Хорошо, давай, — кивает Енджун, поднимается с плеча и допивает чай большим глотком. Субин достает и поджигает еще одну свечу, а то первая уже совсем дотлела. В больших ладонях оказывается тоненькое перо, и каллиграф вопросительно смотрит на думающего ниндзя. — Нет, я не могу… всякий бред лезет в голову. Не могу я вот так открыто и прямо… — Как можешь, — беззлобно усмехается Субин и видит, как начинает переживать и нервничать Енджун, заламывая пальцы. Каллиграф кладет на них левую руку и выдыхает. — Хен… — Ладно, — тут же успокаивается ниндзя и кивает. — Мы же сейчас все равно набросаем, а потом ты перепишешь красиво? Тогда ну… с чего там, говоришь, начинают? — С ласкового обращения обычно. «Милый мой», «Любимый», «Дорогой»… — Да не то. Я придумал! — щелкает пальцами Енджун и довольно хихикает. — Пиши: «Мой глупый дурачок». Субин эмоционально всплескивает руками и злобно смотрит на него. Кто начинает письмо с оскорбления? Пусть и в уменьшительно-ласкательной форме, но блин! Хочется, чтобы неведомый высокий красавец ответил взаимностью, и Енджун прискакал в следующий раз весь счастливый и радостный, а тут… «Мой глупый дурачок». — Пиши-пиши, — пару раз кивает ему ниндзя, и Субин нехотя начинает писать, параллельно высказывая под нос все, о чем думает. — Так и пиши, не переживай. Он реально дурачок — я уже столько раз намекал, а он все никак не поймет. Да я уже почти в открытую говорю, даже сегодня. У него вообще ноль понимания. Такой же тупенький, как и ты. — Хен!.. — смешно возмущается каллиграф, хмуря брови, и Енджун снова смеется. — Я не дурак! — Да, потому что ты намного хуже… это я еще ласково, потому что люблю тебя, — хихикает парень, и Субин резко сжимает его ляжку под грубой темной тканью. Все тренировки и внимательность ниндзя забываются в этот момент, и тот вскрикивает, морщась от боли и хватаясь за руку. — Я ему признания в любви, а он меня бьет! — Избраннику будешь в любви признаваться! — Так я только что. — Хен!!! — возмущению Субина нет предела. Он, конечно, не хочет думать о Енджуне плохое, но если тот вот так направо и налево всем в любви рассыпается и заигрывает со всеми подряд, то… Плохой из него самого избранник, и от этого как-то гадко и неприятно на душе. — Хватит так шутить — мы с тобой письмо так никогда не напишем, а мне еще работу доделывать. Тем более, если ты собираешься в любви признаваться, то тебе не стоит даже шутить подобным образом со мной. Это нечестно по отношению к твоему возлюбленному. — Глупый… — тепло усмехается Енджун, и каллиграф одаривает его грозным «Я все слышу». — И дальше? Сразу писать «Я тебя люблю, придурочный. Очнись, идиот»? Потом точку, «прощай», подпись «Ниндзя-Енджун» и дату? — Ты дурак? — вспыхивает Субин и замахивается на несильный подзатыльник. Енджун легко может уйти от удара или заблокировать его, но спокойно принимает большую ладонь на затылке. Только обиженно смотрит. — Ты бы ему тогда еще пельмешку отправил с запиской «На здоровье». — А так можно? — и глаза такие… щенячьи, как будто выпрашивает косточку, оставшуюся после супа. Субин сейчас себе лицо отобьет ударами по собственному лбу от негодования, злобы и безнадежности из-за чужой тупости. Все его спокойствие и хладнокровие каллиграфа улетучивается. Лишние мазки туши уже давно на листе, хотя там из содержательного только три слова. Точно потом надо будет аккуратно переписывать. — Нельзя! Хен, у тебя только еда на уме! — Неправда, — дуется ниндзя. — У меня еще ты… — запинается вдруг парень, исправляется, а после начинает тараторить со скоростью света. — …он на уме. Точно! — счастливо улыбается тот, кивает часто и с жаром подсаживается поближе. — Так и напиши: «Я знаю, что ты думаешь о том, что у меня только еда на уме. Но ты не знаешь, что между мыслями о фо и о тебе я всегда выбираю второе. Потому что фо можно покушать всегда, а с тобой увидеться я могу не каждый день. И именно ты, а не тарелка горячей лапши, заставляешь меня бежать с заказов»! Субин молча сверлит его нечитаемым взглядом пару секунд. — Хен, только ты мог так мило и так по-тупому начать любовное письмо, — усмехается он наконец истерически и промачивает перо в туши, чтобы записать это гениальное творение. Вот повезло же кому-то этого идиота в себя влюбить. Зато с ниндзя точно не будет скучно. — Ты сказал писать от сердца! — скрещивает Енджун руки на груди и надувает губы. И вот этот один из самых сильных ниндзя в своем тайном ниндзя-клане и ниндзя-деревне? Субин иногда думает, что конкретно так приложился обо что-то или Енджун искусно водит его вокруг пальца. Но стоит тому прийти всему перемазанному в крови (хорошо, когда в чужой), то все сомнения отпадают. — Прости, пожалуйста. Не обижайся, — поглаживает каллиграф плечо в грубой темной ткани и улыбается до милых ямочек на щеках, на которые Енджун имеет свойство залипать. Ничего Субину ниндзя не сделает, потому что все его обиды забываются, как только он снова видит ямочки на чужом лице — это вечный круговорот и правило, которым каллиграф хитро пользуется. Вот и сейчас парень рядом заметно расслабляется и снова принимает спокойную позу. — Давай продолжим тему еды, если ты так любишь покушать и любишь избранника. Может, попробуешь сделать какой-нибудь комплимент? — Ну-у-у, — тянет Енджун задумчиво и умилительно склоняет голову вбок. — Я без него будто не целый… Знаешь, как я себя вдали от него ощущаю? Как рис без кимчи — так же пресно и безвкусно. — Так и запишу, — не сдерживает Субин смешка. — Нет, но кто так в любви признается? — Рот закрой, — затыкает его Енджун недовольно. — Пиши давай. — Хорошо, — каллиграфу остается только громко засмеяться и приняться за письмо. Хен у него просто невозможный. Эти аналогии с едой… Честно? Будь Субин на месте невиданного избранника, то расплавился бы от этого похлеще, чем от всяких «любимый», «сладкий», «милый» и других подобных слов, от которых у него всегда чуть кривится лицо. Потому что в фразочках о еде будто весь Енджун: они такие же простые, безобидные, забавные и в то же время красивее и трепетнее всяких романтических обращений, потому что действительно идут от сердца. От сердца ниндзя, который так любит покушать. — «Ты для меня как кимчи к рису». Что еще? «Как ким в кимпабе»? — И «как ток в токпокки», — подхватывает его смех Енджун и хлопает в восторге в ладоши. — Я же говорю — мы друг другу подходим, Субин-и. Ты меня всегда так понимаешь! Еще напиши… И следом прекрасный мозг Енджуна выдает милейшее сравнение возлюбленного с вкуснейшим блюдом и завершает тем, что избранник для него лучше, чем кимчичиге после выполнения заказа. Субин тепло смеется и приговаривает, что это уж совсем за гранью — даже он бы не устоял. Енджун тут же стреляет сюрикеном шутки-признания в ответ, пока каллиграф все скрупулезно записывает, боясь что-либо упустить. Его почерк становится слишком кривым и нечитаемым для его профессии, но как тут писать ровно, если они постоянно хохочут? — Этого хватит? — чешет голову Енджун и смотрит блестящими темными глазами. Серьезно, Субин готов этому котеночному ниндзя все, что угодно, простить и подарить. Слишком уж тот выглядит невинно, нервно и так по-глупому влюбленно, как будто прямо сейчас сидит рядом с избранником и проговаривает признание ему вслух, жутко волнуясь и запинаясь, а не пытается просто надиктовать каллиграфу. Енджун, скорее, из тех людей, кто пишет признание на листочке, учит, а потом пытается дрожащим голосом произнести лично, но плюет и считывает по итогу с клочка бумаги. Слишком мило. — Для простого признания — да. Но ты же хотел показать серьезные намерения, так что… Может, подумаешь, о чем бы еще хотел ему сказать? — Субин-а, это слишком сложно! — хнычет Енджун и разваливается на полу, потирая лицо ладонями. — Я так много хочу сказать, как это все уложить на листе? — Скажи самое важное, — мягко улыбается Субин, видя страдания ниндзя, не сдерживает отчего-то на этот раз импульсивное желание и перебирает темные чужие волосы. Те совсем не мягкие и пушистые, какими кажутся на первый взгляд, а довольно жесткие. Наверное, сам его хен тоже такой же — милый, забавный и глупый паренек, и никто никогда не раскусит, что тот сильный, внимательный и хладнокровный воин. Слишком много за сегодня Субин думает о Енджуне, и эти мысли плавно перетекают в то, что каллиграф от самого себя не ожидает. Наверное, так на него влияет признание хена в любви незнакомому парню. Отчего-то Субин не допускал мысли, что тот может быть настолько увлеченным и горящим по кому-то, и это сторона Енджуна кажется ему слишком интимной и привлекательной. — Наверняка ты что-то уже говорил ему, тем более, ты упоминал, что даже сегодня с ним встречался. — Я сегодня многое говорил ему уже, да… — вздыхает ниндзя и снова выпрямляется, когда Субин перестает перебирать темные волосы и возвращается обратно к письменному делу. — Давай я так и запишу? «Я сказал тебе сегодня много разных слов»… — …но я уверен, что ни одно из них ты не воспринял всерьез и не переложил на себя, — грустно договаривает Енджун, и каллиграф старается поскорее это записать. — Я не знаю, что происходило у тебя в голове, когда я сыпался комплиментами и любовными речами рядом, — голос ниндзя вдруг становится совсем тихим, и Субин невольно хмурится. Что это значит? Енджун все-таки проговаривал вслух признания в любви рядом с избранником? Может, тот его отверг, и теперь хен пытается завоевать доверие обратно и показать, что серьезен? Тогда понятно, почему тот так болезненно надиктовывает слова, которые Субин механически записывает, не понимая их смысл за собственными мыслями. Каллиграф пытается игнорировать неприятные намешанные чувства в груди, потому что все никак не может разгадать их причину. Они появились в тот момент, когда Енджун попросил написать письмо, и все никак не хотят зачахнуть. — …Нет, не шутка. Я должен показать тебе, что я серьезен, и ты сам сказал, что письмо мне с этим поможет. Субин крупно вздрагивает. На листе остается длинная неровная уродливая линия от дерганья руки. Каллиграф вздыхает, поднимает взгляд на Енджуна, чтобы попросить прощения и уверить в том, что он все обязательно перепишет. Заготовленные слова не срываются с губ. Енджун смотрит прямо на него, а не куда-то в смущении в бок или в сторону, как делают это другие заказчики любовных писем. И пока ниндзя надиктовывал, то эти необычной формы глаза явно были целиком прикованы к каллиграфу. В его взгляде все те же эмоции, которыми люди смотрят на возлюбленных. Теплота и забота, ласка и щемящая сердце нежность, легкая нервозность и крохотная грусть. А еще отчего-то рвущаяся наружу боль и, конечно, где-то на самом дне надежда на счастливую взаимность. Она упрятана дальше всего, чтобы не расстраиваться в случае отказа. Кто-то накрывает ее темным покрывалом прошлого плачевного опыта, кто-то собственной неуверенностью, застенчивостью или наигранным безразличием. Это вовсе не означает, что крохотная надежда не горит ярче всех остальных чувств, даже под толстым слоем темного покрывала. Все это Субин читает в чужих глазах и напряженном лице, и не может почему-то представить, как Енджун смотрит так на кого-то другого. Как будто этот взгляд предназначается только каллиграфу. Субин теряется, путается в этой темной одежде ниндзя, утыкается в его глаза, как будто кроме них на лице ничего не видно. Он не может не отметить то, какая все еще интимная атмосфера стоит в его маленькой комнатке, где с трудом помещаются они двое, как ласково горят свечи и как они перемешиваются с начинающим светлеть небом за задвинутыми окнами. Ниндзя никогда не оставался так поздно. Сегодня его, должно быть, накажут сильнее обычного. — Я действительно хочу тебя уберечь… — вдруг тихо продолжает Енджун, и Субин не может заставить себя оторваться от манящих глаз и возвратиться к записи. — Я хочу, чтобы ты меньше времени проводил за работой, больше гулял и путешествовал. Изучал новое, развивался в своем мастерстве — я готов возить тебя по самым разным учителям. Я хочу тебя полноценно поддерживать и давать тебе все эти возможности. Пожалуйста, я молю тебя, правда молю, — Енджун вдруг с жаром поддается вперед, складывает руки в молящем жесте и все смотрит-смотрит-смотрит блестящими глазами. Только сейчас каллиграф понимает, что бликуют там не свечи, а слезы, наполнившие чужие глаза. — …подумай над моим предложением по переезду в мою деревню. Мама уже любит тебя как родного сына, а глава клана выдохнет, когда ты наконец поселишься в моем доме и я перестану опаздывать с заказов. Мои сельчане будут относиться к тебе с уважением и любовью, потому что мы правда ценим друг друга в клане. Не как в твоей деревне. Субин промаргивает отчего-то выступившие на глазах слезы. Слишком много параллелей он видит со своей жизнью, с тем, что происходит и у них с Енджуном тоже. Каллиграфу становится жалко неизвестного парня, и он чувствует с ним какую-то странную духовную близость. Отличие лишь в том, что Субин погряз в вечной одинокой жизни, и никакой ниндзя не придет его спасать от жалких отвратительных будней теплыми чувственными словами. Каллиграф прячет собственный болезненный взгляд в неоконченном письме и пытается быстрее записать то, что услышал. Получается плохо, потому что он все никак не может из-за собственных странных эмоций воспроизвести красивые слова на бумаге в правильном порядке, но общий смысл вроде сохраняется. — Хен, прости, я не успел… — виновато произносит он, закусывает губу и жмурит глаза от охвативших его непонятных чувств. Енджун только придвигается еще ближе и запускает пальцы в беспорядочные волосы на чужом затылке. Субин чувствует легкое нежное прикосновение, ласковый перебор и поглаживание кожи и совсем теряется, вновь обращая растерянный взгляд на Енджуна. — Ты получишь это письмо вечером, — продолжает ниндзя, как ни в чем не бывало. Субину маниакально кажется, что он обращается к нему. — Я дам тебе два дня на обдумывание. Я не потревожу тебя, не приду к тебе, хотя мне будет очень сложно. Придется вспомнить и использовать всю ниндзя-выдержку, — усмехается он, и каллиграф болезненно улыбается тоже. — После третьей ночи от получения письма, вечером, я приду. Не закрывай окно, слышишь? Я хочу, чтобы ты ответил мне на два вопроса: Готов ли ты переехать ко мне? Можно ли мне тебя поцеловать? — Хен, это… — «правда красиво»? «Очень трогательно»? «Чувственно и прекрасно»? Что Субин хочет сказать? И хочет ли он сказать именно это, а не что-то еще, что ростком с шипами болезненно лезет из груди, прорывая себе, наконец, свободу? — Ничего не говори мне сейчас. Просто запиши, — улыбается ему грустно Енджун и вдруг нежно гладит щеку, спускаясь вниз, к шее. Проводит по ней кончиками пальцев, пуская мурашки, и убирает руку. Субин не может дать себе ответ на вопрос, был ли этот жест в реальности. Все это ощущается мороком, и Енджун, любовно смотрящий на него, кажется ненастоящим. Каллиграф просто устал от тяжелых рабочих дней («Я хочу, чтобы ты меньше времени проводил за работой») взаперти («…больше гулял») и от того, что его не ценят («Мама уже любит тебя как родного сына»), только и всего. Признание прекрасного ниндзя просто подействовало на его усталое тело и на жаждущее ощутить любовь сердце, вот и все. Субина никто просто не полюбит так же искренне и красиво — лишь это причина его взвинченного состояния. — Я-я… сейчас все красиво перепишу, — дрожащим голосом произносит каллиграф и достает новый лист из стопки, приготавливает тоненькую кисточку, проверяет тушь — делает все, чтобы себя чем-то занять. — Как подписать письмо? От кого? — «Твой влюбленный хен». — Дату сегодняшнюю? — пальцы почему-то очень-очень дрожат, а в ушах шум и стук сердца, как будто оно пытается выпрыгнуть наружу и скрыться, как и ниндзя, в ночной темноте. — Не ставь. Он поймет, когда было написано письмо. Стоит признаться — Субин совсем ничего не понимает. Каллиграф тщательно переписывает письмо, а в голове столько самых разных противоречивых мыслей, к которым он боится даже на секунду прислушаться. Енджун, наконец, оставляет его в покое, потому что знает о нужде сосредоточенности при письменном деле. Ниндзя устраняет признаки нахождения здесь: тихонько убирает вторую пару обуви обратно, вытирает следы городничих, поправляет постель, сворачивает испорченные рубашку и штаны, кладет их куда-то себе за пазуху (явно чтобы постирать и вернуть чистыми), подметает крошки возле стола, чуть отодвигает окно, чтобы впустить прохладный воздух. Каждый раз при уходе ночного гостя, когда все эти живые мелочи исчезают, становится одиноко и тоскливо. Субин чувствует, что сегодня будет слишком тяжело. На грани отчаяния. — Нужно, чтобы подсохло… — спустя время проговаривает каллиграф, но ниндзя отрицательно мотает головой, натягивая капюшон и скрывая нижнюю часть лица за плотной тканью. — У меня нет времени, Субин-а. Когда светло, мне тяжелее оставаться незамеченным, поэтому лучше уйти сейчас. Можешь аккуратно сложить? Тяжелый вздох срывается с губ. Субину не хочется сегодня отпускать Енджуна, тот какой-то слишком притягательный сейчас, слишком трепетный, кажется слишком красивым и будто бы нереальным. Хочется прикоснуться к теплым ладоням и узкой талии, чтобы убедить себя в том, что парень не является миражом. Что он настоящий — этот жутко романтичный сильный воин, состоящий из стольких противоречий, которые так четко собираются в одну композицию. Енджун словно тень: неуловимый, призрачный, видный только на свету, и в то же время всегда находящийся рядом, готовый укрыть. Субин аккуратно прижимает письмо с двух сторон еще листами, боясь размазать тушь, медленно сворачивает и обвязывает бечевкой. Так бережно он не относился еще ни к одному написанному листу. — Спасибо, — тихо проговаривает Енджун, принимая законченное письмо. Его плохо слышно за грубой тканью, но каллиграф все равно улавливает теплоту и нежность в голосе. — Да пустяки, хен. — Я не за письмо благодарю. Спасибо за то, что ты есть, и за то, что появился в моей жизни, — вдруг бьет под дых ниндзя и вонзает в сердце острый ножик ласковых слов. — Прости, но я только через два дня смогу прийти к тебе снова. — Заказ? Енджун отрицательно мотает головой и плавно подходит к окну, открывая его ровно настолько, чтобы протиснуться за него и скрыться в светлеющей улице. — Поймешь сегодня вечером. Субин отчего-то впервые после ухода ночного гостя ощущает себя покинутым.

***

Старейшина деревни на него накричал. Вывески оказались не доделанными в срок, потому что Субин все никак не мог взять себя в руки и наконец-то довести их до ума. Свечи догорели, а он все так и просидел с пером в руке и начатым новым листом. Он лег в постель и проспал до обеда от физической усталости и почему-то от морального истощения. Когда пожилой мужчина входит за работой, каллиграфу впервые так все равно на незаконченное дело. Старейшина плюется ядом, как и всегда, срывает сохнущие листы и кричит о том, что не заплатит за это ни гроша. Субину честно все равно: что есть эти самые крохи монет, что их нет, все равно погоды это не сделает. Мужчина замечает отсутствие даже малейшей реакции со стороны тихо сидящего на матраце помятого парня и все же спрашивает, что с ним. — Заболел, — коротко отвечает ему Субин и безучастно ложится обратно на постель, утыкаясь взглядом в потолок. В груди странная пустота, а в голове так много мыслей, преследующих его с ночи, но цепляться за них так не хочется. Субин тогда совсем раскрошится, сломается где-то ровно посередине, где отчаянно бьется сердце, и больше не сможет встать. Старейшина оставляет его в покое, а вечером в дверь кто-то настойчиво стучится. Каллиграф, кажется, пролежал целый день, не шевелясь. — Субин-щи, здравствуйте, — в дверном проеме оказывается макушка паренька, раздающего письма, и он коротко кланяется, пока тянется к корзинке со свертками. — Вам письмо. Руки почему-то крупно дрожат, в ушах тот самый громкий шум, а сердце настойчиво пытается пустить трещины по грудной клетке. Там просто новый заказ из соседней деревни, уверяет себя Субин. Кто-то всего лишь не захотел ехать до него, а знакомых нет, чтобы передать поручение. Каллиграфу нужно только вежливо отклонить очередной заказ, сослаться на болезнь и уйти в спячку на пару дней, пока он переосмыслит собственное жалкое существование. Так происходит раз в пару месяцев, а после он встает снова на ноги. Ведь у него есть одна ночная причина, которая дает ему силы продолжать жить. Он запинается о маленький стол и летит на пол, когда видит два слова на конверте.       

«Глупому дурачку»

— Не смей, Чхве Енджун, — вздыхает остервенело Субин и дрожащими руками открывает конверт, сидя на полу. — Просто не смей. Это шутка. Там в письме просто благодарность за помощь, это глупая, несмешная, шутка… Субинов аккуратный почерк. Чуть смазанные где-то буквы, потому что тушь не засохла, а ниндзя явно не просто тихонько шел себе по дороге, пока скрывался по светлеющим улицам. Каллиграф чувствует себя счастливым безнадежным глупцом.       «Мой глупый дурачок,       Я знаю, что ты думаешь о том, что у меня только еда на уме. Но ты не знаешь, что между мыслями о фо и о тебе я всегда выбираю второе. Потому что фо можно покушать всегда, а с тобой увидеться я могу не каждый день. И именно ты, а не тарелка горячей лапши, заставляешь меня бежать с заказов. Ты для меня как кимчи к рису, как ким в кимпабе, как ток в токпокки — я без тебя не целый. Ты не любишь готовить, но даже не подозреваешь, что являешься самым вкусным блюдом для меня, потому что мне хватает одного взгляда, чтобы почувствовать себя лучше. Так хорошо я не чувствую себя даже от маминого кимчичиге после тяжелого заказа. Только ей не говори об этом, пожалуйста!       Я сказал тебе сегодня много разных слов, но я уверен, что ни одно из них ты не воспринял всерьез и не переложил на себя. Я не знаю, что происходило у тебя в голове, когда я сыпался комплиментами и любовными речами рядом, и тем более не знаю, что происходит сейчас, когда ты это читаешь. Ты точно думаешь, что это шутка. Нет, не шутка. Я должен показать тебе, что я серьезен, и ты сам сказал, что письмо мне с этим поможет.       Я действительно хочу тебя уберечь. Я хочу, чтобы ты меньше времени проводил за работой, путешествовал и учился у разных мастеров. Я буду тебя поддерживать. Пожалуйста, подумай над моим предложением по переезду в деревню. Мама уже любит тебя как родного сына, а глава клана выдохнет, когда ты поселишься в моем доме и я перестану его подводить. Мои сельчане будут относиться к тебе с уважением и любовью. Не как твои.       Ты получишь это письмо вечером. Я дам тебе два дня на обдумывание. Я не потревожу тебя, не приду к тебе, хотя мне будет очень сложно. После третьей ночи от получения письма, вечером, я приду — пожалуйста, не закрывай окно. Я хочу, чтобы ты дал мне ответы на два вопроса:       1. Готов ли ты переехать ко мне?       2. Можно ли тебя поцеловать?       

Твой влюбленный хен.»

Субин перечитывает письмо снова. И снова. И снова. Как будто не он ночью писал все это под диктовку. В голове тихий влюбленный голос Енджуна проговаривает все слова и напоминает те, которые расходятся с написанными в письме. Ниндзя вчера говорил более чувственно вторую половину письма, с бо́льшим жаром, и Субин еще корил себя за то, что не смог все передать. Каллиграф переворачивает письмо и прикрывает глаза на секунду, чтобы совладать с бушующими эмоциями. На обратной стороне — крохотное послание чужим корявым почерком:       «Напишу здесь еще кое-что. Прости, что не твоими золотыми точеными буковками. Зато мой почерк, хоть и корявый, но любовный! Вдруг ты все-таки меня, дурачок, не понял: ты — мой избранник, Субин-а. Да, именно ты, Чхве Субин с фамилией как у меня, высокий мастер каллиграфии с милыми ямочками на щеках и большими ладонями, которые сводят меня с ума. Я никогда не шутил насчет тебя. И все признания были серьезными. Я не сыплю словом «люблю» всем подряд. Только тебе. Если ты ответишь мне отказом, то я все приму. Потому что я очень уважаю и ценю твои чувства. И отсутствие чувств — это тоже чувства.»        — Хен, зачем мне три дня? — усмехается Субин со слезами в глазах и ложится на матрац, укрываясь с головой. — Я знаю ответы на твои вопросы уже сейчас.       

***

Последующие два дня Субин проводит в сборах. Он покупает на рынке тканевые мешки и небольшие сундуки, наскребывая на них из жалких запасов, и без тени вины или сожаления нагло врет в глаза сельчанам о том, что ему необходимо уехать на некоторое время (навсегда) в другую дальнюю деревню. Его младшая сестра (у него нет сестры) очень сильно больна, вчера пришло письмо, и ему нужно присмотреть за ней. Скоро за ним приедет друг (они больше с ним не будут друзьями), который отвезет его. Кто-то сочувствует ему вполне себе по-настоящему и желает скорейшего выздоровления сестре, и каллиграф даже уверенно нервничает и бледнеет под этими взволнованными взглядами. Правда, не из-за страха перед тяжелой болезнью несуществующей родственницы, а перед приближающимся вечером, после которого вся его жизнь, похоже, изменится. В его голове всплывают еще отголоски заверений собственного разума о том, что все происходящее — несмешная шутка разыгравшегося хитрого ниндзя. Но Субин позволяет себе не отгонять, наконец, другие мысли, которые все больше и больше открывают ему правду. Слишком смущающийся Енджун на редкие комплименты, постоянное желание их обоих касаться друг друга, жмущийся ближе по поводу и без хен, его восхищение и странная дрожь в голосе, когда тот хвалит, поддерживает или уверяет каллиграфа в том, что все будет хорошо. Субин всегда верил Енджуну на слово, и сейчас тоже собирается. Пусть очень сентиментально, глупо и наивно, но сомневаться в том, кто так искренне говорил прекрасные любовные слова в ночи, кажется самым неправильным решением. Так что Субин в течение этих дней аккуратно укладывает стопками всю немногочисленную одежду, бытовую утварь и, конечно же, в отдельный сундук кладет принадлежности для каллиграфии. Перья, более утонченные кисти, листы разного размера и качества, тушь… Субин даже не отдавал себе отчета в том, как много у него всего — из маленького сундука пришлось аккуратно перекладывать все в более вместительный. Собранные вещи в мешках по истечению дней оказываются сложенными в углу комнаты, и каллиграф окидывает взглядом крохотную каморку, в которой ему приходилось ютиться. Различных ваз, кружевных салфеток, статуэток он не держал — не было места, да и, если быть до конца откровенным, ему просто не хватало на них денег. Субин не чувствует грусти из-за расставания с комнатой, не ощущает тоски по селу и не страшится новой неизведанной деревни, скрытой от любопытных глаз где-то в чаще леса. Хен всегда рассказывал про дом только самое теплое и счастливое, и каллиграф отчего-то уверен, что его там ждут даже больше, чем он себе может представить. Три бессонные ночи в раздумьях и анализа отношений между парнями, два дня в беготне и сборах, и вот Субин лежит поздним вечером в постели и все пытается унять бушующее сердце. Окно приоткрыто на самую малость, чтобы не замерзнуть от ночной прохлады. Он уверен, что проворному ниндзя хватит даже этой крохи приглашения внутрь, чтобы наглейшим образом оказаться в чужой комнате. Енджун точно так же проник и в сердце, где раньше было место только для письменного мастерства. Субин лишь немного приоткрывал ему душу, но тот так пронырливо залезал в нее все больше и больше, маленькими шалостями и смехом в ночи проникал глубже, ближе, трепетнее. Настолько тихо и аккуратно это все проворачивал, что каллиграф слишком поздно позволил себе думать правильно, воображать то, что является действительностью, и чувствовать, наконец, эту желанную любовь. А избранник Енджуна, оказывается, был постоянно рядом, хотя сам и жаловался в письме на то, что неведомый высокий парень так далеко. — Ты все-таки спишь, что ли?! — доносится звонкое со стороны окна, и Субин вздрагивает, рывком садясь на матраце. Он и сам не понял, когда и каким образом умудрился уснуть, но о себе дали знать беспокойные прошедшие ночи. Так что каллиграфу хватило на секунду прикрыть глаза от нечего делать, и вот результат. — Не сплю! — Субин подрывается было с постели, чтобы зажечь свечи, но понимает, что они уже горят на подставках. То есть, ниндзя явно не только что в окно пролез. — Ты давно здесь? Енджун гневно смотрит на него, сложив руки на груди, а Субин лишь виновато поднимает на него взгляд. Да так и замирает. Потому что его встречает не грубый темный костюм, скрывающий практически все участки кожи. На Енджуне простые штаны, которые носят все сельские парни. Отличие лишь в том, что ниндзя явно обвязал несколько раз пояс вокруг талии, чтобы мешковатые штаны не слетели вниз при ходьбе. На нем свободная белая рубашка, очень мягкая, приятная и довольно дорогая на вид, если судить по росписи у краев рукавов и воротника. Какой-либо жакет, верхнюю накидку, куртку — все это Енджун проигнорировал, но тот и упоминал как-то, что не любит надевать все это. Он привык чувствовать себя свободно в одежде, а лишние слои только раздражают его и загоняют в ловушку. Субин тогда в шутку упрекнул ниндзя в вульгарности, но тот лишь закатил глаза и выдал то, что каллиграф просто его не видел в обычной одежде. Вот сейчас видит, получается. Стоит признать — появись вот так Енджун на сельской площади, капризные богатые девушки бы начали вить хитрые сети, чтобы выйти на потенциального жениха и отправить к нему сватов. Ну, еще бы ниндзя прокляли бабки с дедами, назвав того лесным дьяволом и шайтаном-бесстыдником, но это Субин умолчит. — Красивый? — улыбается вдруг Енджун широко и с блеском озорства в глазах. — Да, — машинально отвечает каллиграф твердым и спокойным голосом. Так что вместо смущенного Субина получается смущенный Енджун. Ведь он легонько краснеет в щеках и в кончиках ушей и вмиг теряет все ночное превосходство, с которым пришел поздним вечером. Субину правда очень нравится характер этого ниндзя — вроде дерзкий и наглый, и в то же время милый и дурашливый. А уж как легко его смутить или вызвать нервное хихиканье, это вообще отдельная приятная история. — Я жду ответы, Субин-а, — тихо проговаривает Енджун и, хоть и отчаянно смущается, но не отводит взгляд, пытливо всматривается в чуть помятое после недолгого сна лицо. И каллиграф на этот раз тоже смущается, а еще чувствует поднимающийся из груди трепет, небольшой легкий страх, смятение и, конечно же, предвкушение чего-то прекрасного. Все эти чувства прорываются наружу из маленького росточка в груди, которому он с самой первой встречи с ниндзя не давал расти как положено. И вот теперь запоздало нежно подставляет его под лучики солнца и относится к нему, наконец, с нужным вниманием. Остается только тихо дать Енджуну то, что он так настойчиво просит: — Да. — На какой из вопросов? — На оба. Субин только успевает моргнуть, а проворный лис в виде Енджуна уже оказывается рядом на матраце. Аккуратно приглаживает чужие помятые после недолгого сна волосы, убирает лезущие в глаза прядки и вновь нежно касается щеки. У Субина снова идут мурашки от легких ласковых прикосновений, но на этот раз он не задумывается о том, настоящие ли они. Потому что точно знает — реальнее них ничего на свете нет. Даже собственная профессия кажется выдуманной и ненастоящей по сравнению с тем, как любовно касается его Енджун. — Я не умею… — выдыхает Субин вдруг очень тихо и жутко смущенно в крошечное расстояние между ними. Ну не было времени у каллиграфа заниматься любовными делами: сначала он изучал письменное мастерство, а затем набивал руку на разных заказах. После переезда в эту деревню мысли о женитьбе вообще не посещали его голову, только лишь редкие мечтания о настоящей любви грели душу, когда становилось совсем одиноко. Жалеет ли он, что сердце трепещет от нахождения хена рядом? Да, потому что давно уже нужно было понять, наконец, все эти странные эмоции при появлении ниндзя в ночи. Давно надо было прислушаться к искренним жарким словам и понять чужую серьезность. Но люди говорят: «Лучше поздно, чем никогда». Субин в это верит. — Просто повторяй за мной, — тепло, но так несдержанно произносит Енджун. Каллиграф его не винит — непонятно, сколько ниндзя вот так сдерживался. Теперь можно полностью поверить в эту хваленую выдержку ночных убийц. Субин чувствует себя остолопом и дураком. Енджун нежно накрывает его губы своими, тихонько двигает ими, придерживает за затылок и легонько скользит второй рукой от щеки до подбородка и обратно. А каллиграф просто… сидит по стойке смирно. Собственные губы ощущаются не своими, а приколоченными кем-то прямо к лицу, да и вообще те больше походят сейчас на две пельмешки, которые с радостью бы отправил ему хен вместо признания. Субин старается немного расслабиться и отмереть, и вроде, у него это даже получается. Настолько, что он прикрывает глаза и позволяет себе раствориться в моменте. В ласковых доверчивых поглаживаниях, в Енджуне, жмущемся ближе, в легком ветерке с окна, в горящих свечах и мягких простынях, на которых они сидят. Каллиграф всегда очень внимательно относился к урокам мастеров, поэтому чутко улавливает все движения хена, позволяет ему себя вести и потихоньку учится, набирается смелости. С этим страшным ночным убийцей, который кошмарит окрестные деревни и постоялые дворы, так легко и спокойно, и Субин не чувствует совершенно никакого давления. Только приятные чувства в груди, которые с каждой секундой поцелуя раскрываются все больше и больше, затапливая собой все сердце и даже переливаясь через край. Таким живым каллиграф себя давно не ощущал. Енджун с громким звуком отстраняется, весь красный от кончиков ушей до проглядывающих скул на остром лице, мягко улыбается и утыкается в чужое плечо. Каллиграф зарывается носом в пушисто-жесткие волосы и окольцовывает узкую талию большими ладонями. Первый поцелуй — вещь жутко сомнительная, потому что очень смущающе, непонятно и странно. Так описывали Субину его редкие знакомые. Каллиграф, конечно, этого не отрицает, но все эти неприятные чувства были в самом начале. Потом же только трепет и гулкий стук сердца, жар, от которого краснеют щеки, дрожь ресниц, сбившееся дыхание и ласковое тепло внутри. — А ты до этого целовался? — спрашивает Субин и вдруг ловит себя на мысли, что совсем не смущается этой темы. Енджун реагирует намного эмоциональнее его, пряча горящее лицо куда-то в сгиб шеи, что, в принципе, свойственно его характеру. Милый. — Только во время заказов. Ну, знаешь, когда нужно было сыграть женатую пару или возлюбленных… — тихо проговаривает Енджун и громко вздыхает, когда Субин несдержанно перебирает пальцами по его талии. — Вообще, для тех случаев, когда нужно действовать в людных местах, перевоплощение во влюбленных — самое легкое решение. Никто никогда не подумает на молодоженов, где жена плачет после совершенного преступления, а муж слишком зеленый и невинный, чтобы быть причастным к чему-то подобному. Я привык считать, что настоящего поцелуя у меня все же не было, так что это тоже мой первый… — отодвигается Енджун и заглядывает во внимательные спокойные глаза. — Но это не значит, что я буду и дальше участвовать в таких заказах. Придется Юнджин искать нового напарника для этого… Субин смотрит на него пристальным немигающим взглядом. Енджун вновь смущается под прицелом этих спокойных глаз, на дне которых теперь видит то, о чем грезил. Будто бы легкое приятное свечение, идущее откуда-то изнутри, и ниндзя впервые не прячется в тени, а выходит навстречу этому свету. Они только что позволили себе в полной мере жить в охвативших их чувствах, и как же приятно больше не скрываться, не отгонять такие правильные мысли, не прикрываться перед друг другом. Енджун так нервничал все эти дни, пока пытался не сорваться к чужому окну, а еще больше страшился того дня, когда решил, наконец, действовать. И все это только ради больших ладоней на собственной талии, да пристального взгляда с любовью где-то на дне. — Ладно, я вроде все запомнил, — кивает вдруг Субин серьезно, и Енджун успевает издать только удивленный писк, когда его чуть грубовато притягивают за затылок к себе, чтобы вновь увлечь в трепетный, но более настойчивый поцелуй. Им все еще местами неловко и непривычно, но к концу ночи, несмотря на онемевшие зацелованные губы, становятся понятны несколько вещей. Первое, они больше не смогут друг без друга, потому что это теплое чувство в груди становится жизненно необходимым источником для таких разных, но похожих ниндзя и каллиграфа. Вряд ли бы кто-то когда-то подумал, что такой союз вообще возможен. И второе, маме Енджуна, кажется, придется денек подождать знакомства, потому что им явно нужно будет успеть насытиться друг другом. Субин наконец-то начнет жить, а не существовать. И будет беситься только с одного: с этого насмешливого прилипшего «глупый дурачок» сиплым голосом при любом удобном и неудобном случае.