Незаметно

Стоя у алтаря, Дазай всё ещё не может поверить, что Чуя согласилась на это. Она явно не испытывает к Дазай подобных чувств, нет, только не Чуя. Не для Чуи заниматься подобным. Не для неё эта сопливая романтика, эти чувства, эти краснеющие щёки, звонко стучащее сердце. Но дело в том... Дело в том, что Дазай чувствует – её собственная грудная клетка сейчас разломится под ударами сердца. Она чувствует, как щёки будто поливают кислотой. Она чувствует, как пальцы неестественно дрожат, грозясь выронить букет. Она чувствует это и пытается скрыть так, чтобы это не было заметно никому. Особенно Чуе. Чуя смотрит ей прямо в глаза, одновременно с этим кивая на сползающую перчатку Дазай, намекая поправить. «Особенно Чуе» – но поняла одна лишь Чуя. «Особенно Чуе» – но Чуя единственная заметила её состояние. «Особенно Чуе» – но скрывать от неё своё состояние было изначально пропащей идеей. Изначально бесполезно было скрывать от неё свои чувства. «Поняла одна лишь Чуя» – но Чуя не понимает её чувств. Сколько бы они не были знакомы, как хорошо бы Чуя ни знала Дазай, сколько бы про них не говорили как об одной душе в двух телах, как о чём-то недосягаемом, как о невозможном – Чуя не понимает. И Чуя не знает, но Дазай готова говорить о ней как о совершенной. Чуя не знает, но Дазай готова упасть на колени перед ней – только перед Чуей. Чуя не знает, но Дазай яростно отводит взгляд, боясь, что она заметит. Чёрт. Она заметила. Но рыцарка всё ещё не догадывается о том, почему щёки Дазай чуть краснеют. Она никогда не поймёт. Дазай удушливо вдыхает, чувствуя, как внутри что-то жжёт. Она не знает, обида ли это, а может волнение, смешанное с тем, что Чуя стоит перед ней, что они обе стоят у алтаря, что Чуя перед ней в белоснежном свадебном костюме. Но Господи... Как же она красива. Как же Дазай слаба. И она всегда была слаба – во всём своём бесполезном флирте, в своих незаметных взглядах на Чую, в своих чувствах, которые не замечает никто, особенно она, особенно Чуя. – Согласны ли вы скрепить ваши жизни узами брака? ... Её прекрасная, сильная Чуя, которая всегда несётся вперёд опасности. – Согласна, – отчётливо произносит Чуя. И отчётливость эта хлынет на Дазай, снося волной уверенности. Взгляд её ещё хуже – Дазай боится смотреть, вдруг насмерть. Задохнётся. Отчётливость эта отражается у неё перед глазами улыбкой Чуи. Зацепляется навсегда её голосом. Остаётся перманентно, так, что – невозможно. – Согласна, – будто шёпотом разносится Дазай. Будто на последнем издыхании. Священник угрожающе близится к завершению речи. Чтение его монотонно пролетало между ними двумя, уходя дальше, уходя туда, где их никто не слышит. Туда, где нет никого, кроме них. Дазай надеется, что книга выпадет из его рук. Или фейерверк грянет раньше времени. Кто-нибудь нападёт на них, сорвав всё и не позволив случиться главной чуиной ошибке. Дазай надеется, что хоть что-нибудь пройдёт не так, ведь не может всё быть настолько идеальным. Только лишь Чуя. Идеальной может быть лишь она. Возможно, ещё речь священника. Она нескончаема и льётся нетерпением, выливается на Дазай целым ведром лавы, сжигающей щёки. Осталось немного. Скоро они будут вместе. Осталось совсем чуть-чуть... Она слышит, как священник вдыхает в последний раз, чтобы завершить всё, чтобы закончить, чтобы они стали единым целым,чтобы Осаму Дазай и Чуя Дазай, чтобы – навсегда. Чтобы – последний вдох Дазай. Самый последний. Совсем... – Тогда, силой данной мне, я скрепляю вас узами брака. С этого часа, Осаму Дазай, принцесса нашей великой империи, будущая правительница, и Чуя Накахара, сильнейший слизняк... Что, нет, подождите!.. * * * – Это не было смешно, – фыркает Чуя и закрывает за ними тяжёлую дверь. На губах её Дазай видит лёгкую улыбку, такую невозможную, такую, которую Чуя старается скрыть, но Дазай – хочет. Хочет увидеть. Хочет прикоснуться. Хочет больше. Хочет, но нельзя. Разрешено лишь смотреть. – Да ладно тебе! – Дазай смешинкой отводит взгляд потому что смотреть на неё она, оказывается, тоже не может. Не в силах. – Смешно! – Только тебе, – говорит Чуя, но тут же хмурится, и Дазай видит, как она сомневается, прежде чем исправить себя. – Нам. Было смешно только нам. Пресловутое «нам» красным огнём высвечивается в разуме Дазая. Среди них всегда было «нам», но теперь это ощущается чем-то особенным. Теперь это не просто заседает в разуме, как раньше, теперь – огнём. – Нам было весело, – Дазай дует губы, отводя взгляд. – Это наша свадьба, она не имеет права быть скучной. На самом деле в разуме лишь Чуя. Только ей повзолено быть там. – Осаму Дазай, принцесса нашей империи, правительница в будущем и бинтованная скумбрия в настоящем, – усмехается она, церемониально взмахивая руками. – Я бы это написала если бы не была главой личной королевской стражи, смекаешь? Если бы Чуя не была главой королевской стражи и не готовилась к этому посту с самого рождения, то не случилось бы многое. Их свадьба, в частности. Но... Честно, тогда бы они не познакомились. Тогда бы маленькая Дазай не смотрела бы на маленькую Чую, хлопая глазами. Тогда бы подросшая Дазай не хотела бы взять подросшую Чую за руку, чтобы увидеть покрасневшие от гнева щёки. Тогда бы взрослая Дазай не сделала бы взрослой Чуе предложение, увидев удивлённое лицо и расширившиеся глаза. Потому что когда Дазай сказали выбрать кого-нибудь, Чуя не ожидала, что выбор падёт на неё. Потому что когда они стали готовиться к свадьбе, Чуя не ожидала, что и в этом деле они будут делать всё вместе. Потому что когда Чуя лежала в своей кровати за день до свадьбы, пытаясь заснуть, она представляла их первую ночь вместе. Ведь они будут жить в одной комнате. Они будут делить одну на двоих кровать. Они теперь вместе. Чуя удушливо вдыхает, стараясь справиться с головокружением. Пытается не смотреть назад, потому что знает – один взгляд, и конец. Один взгляд, и выхода нет. Один взгляд, и... И мертва она. Её ничто не могло сломить, но дело в том, что в этой вселенной существует Дазай. В этой вселенной они находятся рядом, близко-близко, невозможно, чересчур. И Чуя не завидует себе из другой вселенной – ведь тут, прямо сейчас, Дазай рядом с ней. Всегда. И Дазай рядом. Очень близко. Чуя хочет коснуться её – как и всегда. Как и всю свою жизнь. Когда Чуя думает: «Дазай рядом» – она не лжёт. Когда Чуя думает: «Дазай рядом» – она смотрит на неё и не может отвести взгляд. Когда Чуя думает: «Дазай рядом» – она хочет стать ещё ближе. Вплотную. – Мы спать? – Дазай намеренно зевает и потягивается. «Мы?» «Спать как раньше?» «Как когда ты прибегала ко мне по ночам потому что не могла заснуть?» – Ага, – резко говорит Чуя. Они идут спать. В этом смысле. Спать вместе, да. В этом смысле. В том самом. Не в том смысле, который царил между ними раньше – теперь в новом, неизведанном. Теперь всё по-новому. Теперь не так. Она её жена. Дазай – её жена. Дазай теперь не просто девчонка, которую она знает с детства. Не просто девчонка, которую она должна защищать. Не просто девчонка, которая «Наверное потому, что я люблю тебя», но после сводит всё в шутку. Странные у неё оказались шутки. Примерно до женитьбы. Настолько странные, что довели до алтаря, держа под ручку. До кровати решили не доводить – так, скинули. Или Чуя сама упала на их кровать, она не знает. Она только лишь смотрит на Дазай, которая и не думает смотреть на неё – куда угодно, но не Чуя. Она хотела упасть на беспорядочно раскиданные подушки, но тело её упало в поглощающую мягкость, и глубже, глубже, глубже. Туда, где Дазай не достанет, туда, где ни единого пути обратно. Скрыться. Чуя хочет скрыться. Но дело в том, что Дазай найдёт – как всегда было. Это прятки, в которых Дазай знает весь план местности. Это бой, в котором Дазай знает все слабые места Чуи. Это свадьба, которой они обе, вроде бы, не должны были хотеть, но Чуя ожидающе садится и подгибает под себя ноги, стараясь не свалиться на пол из-за мягкости кровати. (Она хочет свалиться). – Ну, – тихо фыркает Дазай. – надеюсь, этой ночью ты не потеряешься среди подушек, Чиби! После этих слов она поворачивается и шагает в противоположную от жены сторону. Она идёт к месту, задёрнутому лёгкой занавеской – там, как знает Чуя, находится диван. Большой диван, мягкий почти настолько же, насколько и их кровать. Неужели... Чёрт. Неужели Дазай хочет спать там? Неужели в их первую брачную ночь? Неужели в этот раз что-то по-другому, не как раньше, не как когда Дазай сбегала к ней и ночевала в её комнате, её кровати? Неужели... Неужели она, стуча сердцем, не думала об их первой ночи – той самой? — Дазай, — отзывает её Чуя. И Дазай послушно поворачивается. Она идёт на негнущихся ногах, смотрит наверх, переводит взгляд вправо, упрямо пялит куда-то под чуиными ногами. Не на Чую. Она не смеет. — Чуя, — упрямо отзывается Дазай. Чуя переминается на коленях, чувствуя просачивающуюся насквозь неловкость. Неловкость эта въедается, но Чуя может её побороть. Чуя может всё. Чуя... Чуя правда может. Потому что – сколько бы ни огрызалась, она предана. Сколько бы не закатывала глаза – верна. Сколько бы не отводила взгляд – краснеет, не позволяя показывать себе этого. Сколько бы ни спорила, ни смеялась, ни дралась с ней в тренировочных боях – она её первая подданная. И она всегда готова принадлежать ей. – Ты... Не будешь ничего делать? – слышится тихое. И Дазай не знает, что ей делать с этим. Что вообще с этим можно сделать? Только желать безболезненной смерти от чуиного взгляда. От её ожидающего голоса умереть можно. Слишком болезненно. – Что... Что я должна делать? – хриплостью отзывается Дазай. – Теперь я твоя жена, – она сглатывает. – А ты моя. «Ты моя». «Моя». Я твоя. Я всегда была твоей, если честно. Просто ты об этом не догадывалась, Чуя. – Я знаю, глупая Чиби, – в темноте не видно её краснеющих щёк. Но видно, как она пытается отвести взгляд. – Я предложила тебе пожениться, вообще-то. – Теперь мы женаты, – намекающе шепчет её рыцарка. – Я знаю, – так же тихо отвечает принцесса. «Я знаю». «Я знаю, ведь подобные мысли слишком долго были в моей голове». «Но я не знаю, как они стали реальностью». «Я не знаю, как мы оказались с тобой в одной комнате. В нашей комнате». «Я не знаю, почему ты говоришь подобное... Я вообще ничего не знаю, понятно, Чуя?». «Бесполезна я сейчас. Слаба. И ничего не знаю». — Ты выглядишь так, будто собралась жаловаться о том, какая у тебя плохая жена, — бормочет Чуя, стараясь в шутку. Получается в удар под дых. Они обе садятся на кровать. По разные стороны, сминая под собой заботливо устелённые простыни. И Дазай знает — ей хочется жаловаться. Ей хочется тихо шептать в ночь, стараясь не перейти на крик. Ей хочется жаловаться, что недостаточно. Ей хочется жаловаться, что Чуя не додаёт. А Дазай знает, что та может дать многое. — Ты не плохая, — мотает головой принцесса. — Достаточно хорошая собачка, на самом деле. Умелым, отточенным временами движением, она ловит летящую в неё подушку. Кидает обратно в свою жену и глушит смех. Нельзя смеяться. Запрещено. — Меня повысят до командующей батальона, — шепчет Чуя. — Ну, знаешь, так как я теперь жена наследницы и всё такое. «Всё такое». Дазай хочет ненавязчиво узнать, что же это за «всё такое». Хочет сдуть пелену, укрывающее это словосочетание. Хочет сорвать простынь и умереть от ужаса. О, она так умрёт. Если, конечно, это не тахикардия. — Теперь я не смогу облить тебя сахарной водой с утра? — шепчет Дазай, когда её жена падает на кровать. Она мягко тонет в простынях, хотя явно привыкла ударяться о кровать и лечить потом синяки. — Нет. — Называть тебя слизняком перед другими? — Забирать твою уродливую шляпу и показывать всем, какая ты низкая ведь не можешь достать её из моих рук? — Нет, Дазай, нет. — А помнишь как я заменила твой гель для волос на слизь улиток? — Дазай, заткни свой рот, — выдыхает она, будто это то, что хранилось на её языке все эти годы. «Ну так заткни,» — хочется ответить Дазай. Знает — Чуя не заткнёт. — Это плохой способ обращения со своей женой. — Ты не жена, — шепчет Чуя благоговейно. — Ты ебучий гибрид. Ты создавалась в ужаснейших алхимических экспериментах. Дазай склоняется над ней. Чуя лежит смиренно, подпуская Дазай к себе, как пугливый кролик охотницу. Её рыжие волосы разбросаны по подушке и Дазай хочется заправить их, хочется вырвать свои в припадке безумия и свернуться калачиком. И чтобы Чуя пожалела. И чтобы её губы, глупые, прекрасные, наверняка такие мягкие губы... Дазай понимает — она пялится. Она палится, ох как крупно палится перед Чуей. Она поджигается, горит, пылает, хочет кричать в агонии. Но получается лишь смотреть своей рыцарке в глаза, надеясь — она посмотрит в ответ, удостоит одним лишь взглядом, ниспустится до неё и... И Чуя губит первая. Чуя целует её. Чуя поднимается на локтях и врезается губами в губы Дазай — точно, без промаха, прямо навылет. Это конец. Ситуация вдох-выдох. Ситуация вдох-выдох-сдох. Ситуация гипервентиляция. Чуя губит первая — испивает до дна. Её губы двигаются мягко, с неловким нажимом, чтобы если что Дазай могла отстраниться. Но Дазай не отстранится. Она не дура чтобы отстраняться от поцелуя Чуи Накахары. Дазай тонет первая — издыхает. Она хватает линию челюсти Чуи пальцами и хочет вмяться в неё. Хочет с трещинами и пробоинами. «Что ты делаешь, что ты делаешь, что ты, чёрттебявозьми, делаешь» — хочет прошептать, проговорить, прокричать принцесса. Она чувствует себя отлично. До отупляющего ужаса хорошо. Она готова делать это вечно. Её рука скользнула вниз с шеи Дазай. Остановилась у края ночнушки, прямо над бешено бьющимся сердцем. Дурацкое сердце. Лучше бы остановилось. Замерло, ровно как его хозяйка. — Бьётся, — бормочет Чуя, будто это сюрприз какой-то. Грустная неожиданность. — Знаешь, как быстро бьётся? А Дазай чувствует. Оно бьётся в ушах, в висках. Набатом, накатом, словно кто-то настойчиво избивает колокол. Жарко. Опаляюще горячо, и поэтому Дазай не видит другого выхода, кроме как ответить: — Тебе просто захотелось полапать королевские сиськи. Чуя с пару секунд обдумывает чушь, сказанную женой. Моргает, выдыхает. — Закрой свою недумающую... — Да нет, — помотала головой Дазай и обольстительно улыбнулась. Колбаса так улыбается кошкам. Ненавязчиво намекает. — Мне это понравилось. Её рука перехватывает руку Чуи — с коротко стриженными ногтями, с упорно наработанными мозолями, и, о, Дазай видела, как она управляется этими руками и пальцами. Дазай направляет её на место, на нужное место, где этой руке самое место. Она удостоверяется, что Чуя чувствует сердцебиение, находящееся прямо под её ладонью, что при желании Чуя может вырвать её сердце и унести с собой. Вместо этого её рыцарка делает всё намного хуже. Она целует линию челюсти Дазай, она рушит этот мир и все его законы. Чуя смотрит на неё дурацкими преданными глазами. И Дазай не знает, что на это ответить. — Ты моя жена, — повторяет она шёпотом вроде как давно установленный факт. — Мы можем... — выдыхает Чуя. И Дазай хочет заткнуть её. Они обе знают, что могут всё. — Мы можем сделать это. Или не делать. Или сделать. По мнению Дазай это глупое утверждением. Они всегда могли сделать это. По мнению Дазай, слова говорят лучше действий. Поэтому в следующую секунду она надавливает на ладонь Чуи, заставляя её сжать пальцы вокруг королевской груди. Всё королевское должно находиться под охраной, хочет сказать она. «Кошмарчтоянатворила», — выходит у неё подумать. — Пиздец, Дазай! — Нет, пиздец чуть ниже... — начинает мило увещевать она, будто не её руками дело сделано. — Нет. Пиздец — здесь, — закатывает глаза рыцарка и тычет пальцем в голову Дазай. — Плохое обращение с женой, — напоминает Дазай. — Наказание... Домашний арест. Вы арестованы, леди Чуя. Сдайте все свои полномочия. — Нет такого ни в одном акте, — фыркает. — Правильно, в таком случае ты была бы на пожизненном. Пару секунд Чуя раздумывает. Кусает губу, и она, наверное, думает, что это сексуально и всё такое. Правильно думает. — А ты покажи, — наконец шепчет она. Воздух в её легких отчаянно просится наружу. Рвётся на свободу. — Покажи, как я должна обращаться со своей женой. Дазай сглатывает. «Прикладом можешь» — думает. «Навылет можешь» — хочет сказать. «Под дых. Знаешь, что находится ниже дыха? А ещё ниже? Правильно, подземное царство» — хочет промолить. — Чего ты такой слащавой стала , — жалуется Дазай, будто ей это совсем не нравится. «Жена». Всего четыре буквы, зато какое сочетание. Под взором Чуи она осторожно смещается на середину кровати и тянет ту к себе, чтобы не чувствовать себя так одурело. – Можешь показать, как ты обычно трогала себя? – говорит Чуя. – А, Осаму? Дазай замирает испуганным оленем. На неё нацелили приклад, и она знает — не извернуться. Не убежать. Знает — её поймали. Охотница оказалась проворнее встократ. Давайте честно. У неё нет другого выбора. Только подчиниться. Нет тут других вариантов. Не предусмотрено подобного. Она откидывает голову назад и глубоко вдыхает. Чувствует терпкий, тяжёлый запах волнения и чего-то ещё. Одурелой глупости, наверное. Хочет задохнуться. Удавиться. Внимательный взгляд Чуи пялит на неё, и Дазай чувствует себя неразумной, пойманной бабочкой, которую прикололи за крылышки. Рассматривают, направив любопытный взор. Это странно. Это Чуя должна её трогать. Дазай хочется едко бросить: «А свои ручонки занять не хочешь?» Удаётся только лишь потянуться пальцами между неловко сдвинутых ног. Глупо касается ляжки. Чувствуется неправильно. — Тьфу, нет, — фыркает она. — Это стрёмно. Давай ты... — и замолкает, когда рука Чуи послушно присоединяется к её руке. Она приподнимает ночнушку, чертит тазобедренную кость и её пальцы находят пальцы Дазай. Чуя делает это медленно, словно раздумывая, словно смакует каждое прикосновение и неосторожный вздох Дазай. Она заправляет рыжие волосы жене за ухо и шепчет что-то дурацкое. Им обеим это нравится. Они давно хотели этого бессмысленого дурацкого шёпота, который бы осел между ними. Её рука касается чуиной груди, ведёт по растяжкам и неловко полутычет сосок. В ответ Чуя фыркает, и Дазай вынуждена крыть смешок. Ни в одной партии так ещё не крыла. Чтобы скрыть неловкость, она сжимает её грудь. Ну, так, по-подружески. Как самая заботливая жена. — Я думала они меньше, — тихо призналась Дазай. — А теперь они, ну. Королевские. — Не веди себя как дура, Осаму, — сказала она и Дазай даже подумала что она сейчас соберётся и уйдёт. «Простите, нам не понравилась ваша вагина». Но Чуя просто коснулась её между ног и неловко размазала влажность. Дазай знает — она ведёт себя как дура. Она действительно ничего не понимает. Она не понимает, почему Чуя обцеловывает её шею, почему её рука находится там, где находится, почему она шепчет очаровательную чепуху и прощает всю сказанную чушь. Почему она называла её Осаму. Нет, Дазай не понимает. Она чувствует движение пальцев и успевает лишь закрыть глаза и свой дурацкий, непослушный рот. Потому что понимает — иначе она натворит дел. Иначе она всё испортит, понимая, что и так испорчено всё что можно. Волосы Чуи ниспадают Дазай на плечи, а её дыхание чувствуется где-то у уха, и Дазай пытается сосредоточиться на этом, а не на том, что делает её рыцарка. Чуя целует её в губы. Она мягко скользит по клитору, надавливает и Дазай всё. Дазай издыхает. Дазай хочет свернуться, прижаться к Чуе, и всё, что она может — это прошептать её имя. Чуины пальцы осторожно изгибаются, трут кругами, и всё, что она может — прикрыть глаза и медленно закончиться. Иссякнуть. Из-под полуприкрытых век посмотреть на Чую и возродиться вновь. Прийти в себя у неё занимает долгую минуту. За это время её мозг крутится, бегает, делает сальто. Хочет сброситься с обрыва. Она чувствует обволакивающие её простыни, холодящий кожу ветерок, проходящий сквозь открытое окно. И Чую, нависающую над ней. Она не может повернуться к Чуе. Ей остаётся лишь желать этого, чувствуя, как руки рыцарки обхватывают её живот и прижимают к ней. – ...Дазай? «Никакой Осаму». От осторожного «Осаму» остался лишь след. Осталось что-то неуловимое, но Дазай так хочет поймать это. Наверное, ей просто показалось. Наверное, она слишком поздно понимает, что хочется ей многого. Запрещено хотеть столько. В желаниях максимум – только Чуя. — Знаешь, — говорит она. — Я готова была запереть тебя на домашнем аресте, но потом ты назвала меня по имени, и я подумала, что позволю тебе попресмыкаться предо мной ещё. Она говорит это и происходит самая глупая, самая невозможная вещь во вселенной. Чуя не отвечает. Они долго лежат в полной тишине, хотя изредка принцесса слышит кричащих птиц. Им нужно спать. Птицы в это время должны спать. Она смотрит в окно, на чёрное небо с дурацкими звёздами. Дазай всегда казалось, что они издеваются. — Чуя? — осторожно говорит она. — Тебе... понравилось? — шепчет в ответ. Как будто больше нечего ответить. — Это то что ты хочешь сказать? — хмурится Дазай. Яростно выдыхает. — Ты... Ты буквально... Со своими руками, и ртом, и... — И? — И после стольких лет просто... Ничего! После стольких лет «ничего» ты просто делаешь это, и... — И я не жалею, — наконец шепчет рыжая. — Ни о всех этих годах, ни о браке, ни о том, что ты жмуришься, когда тебе хорошо. Дазай молчит. Действительно молчит. — Во-первых, — резко начинает она. — Это конфидециальная информация. Она тянет на новый срок. Во-вторых. Я... — Ты моя жена, — моляще шепчет Чуя. — Ты моя жена, — так же отупело повторяет принцесса. Когда Дазай целует Чую, её губы мягкие. Дазай готова утопать в них. Утопиться. Она чувствовала, как Чуя улыбается в этот поцелуй, чувствовала, что сама такая же, что она дура, что ей это нравится, что она хочет упасть в это и не подниматься. Чуя обнимает её, и хватка эта крепка настолько, насколько крепко может обнимать глава королевской стражи. Честно, Дазай не знает. Она не обнимала так много глав стражи, чтобы делать выводы. И она чувствовала себя до одурения хорошо, когда Чуя прошептала: — Я люблю тебя. Чуя явно самая лучшая глава стражи в сфере объятий. В других сферах она тоже хороша. Жена-на-все-руки. Но Дазай ей об этом не скажет, нет-нет. Вместо этого она обхватит Чую руками и смешком выпалит ответное: — Я тоже люблю тебя, да пусть смерть разлучит нас. — Это было необязательно. — Это было мило. — Предлагаю пересмотреть значение слова «мило» в словарях. В ту ночь Дазай спала спокойно. Ей не мешало ни открытое окно со сквозняком, ни чирикающие птицы, ни постоянно мерцающие в темноте неба звёзды. Чуя Дазай, на самом деле, сияла намного ярче.