Цикл "Игрушки богов". Часть 2. Обретение

Сначала она наивно полагала, что молитвы помогут ей обрести хотя бы подобие успокоения, но очень быстро поняла, что ее надежды тщетны. Теперь она просто приходила в церковь, опускалась на колени, молитвенно складывала руки, закрывала глаза и погружалась в размышления, которые с богом были абсолютно не связаны. Так ей никто не мешал. Монахини покупались на видимость и полагали, что она замаливает свои грехи, а она наконец получала немного, не сказать чтобы уединения — скорее некоторой приватности и даже в чем-то интимности, чего у нее тут не было вообще, потому что у монахинь была общая спальня и даже отправление телесных надобностей не давало такой возможности. Столкнувшись с насущной необходимостью во всем этом и найдя решение, Марион неожиданно вспомнила, что временами замечала за Робином такую же особенность. Только тот очень быстро находился с ответом и создавалось впечатление, что он о чем думал, то ей и говорил. И только сейчас Марион начала понимать, что это скорее всего было далеко не так. Однако ей пришлось довольно быстро придумать еще и другое: что именно говорить самой на исповедях, которых теперь было не избежать. И конечно же молчала она о своих снах, начавшихся вскоре после того, как она переступила порог обители. Марион вообще научилась о многом молчать и ловко обходить острые углы, которых в этом очень закрытом женском мире тоже было на каждом шагу. И еще она увлеклась врачеванием. В этой области ее уже имеющиеся знания принимали, не сказать чтобы серьезно, скорее, без искусно скрываемого и тщательнейшим образом завуалированного презрения и высокомерия, очень остро чувствовавшегося в остальном. Одной из положительных сторон лекарского дела было его некоторая обособленность. Им интересовалось меньшее количество народа, не так как в мастерских кружевниц, швей и вышивальщиц. К тому же к рукоделию у Марион не было никакой склонности никогда. Разбирая травы и готовя мази с настойками и отварами, под присмотром другой монахини, разумеется, она могла ненадолго найти отдохновение в этой довольно мрачной атмосфере бенедиктинского монастыря. И это была еще одна очень хорошая возможность поразмыслить во спокойствии, так ее задумчивость списывали на вспоминания деталей рецепта и концентрацию на процессе приготовления лекарства. Но на самом деле она пыталась разгадать тайны своих снов, вернее одного и того же сна. Она стоит в пещере Рогатого и держит в руках дымящийся кубок, такой же, как держал когда-то в руках Робин, а потом и Роберт. Ее запястья украшают массивные золотые браслеты и вязь из рун, нарисованных на коже синей краской. На шее висит торквес, она ощущает его тяжесть На алтаре перед ней лежит лук, но нет ни ларца со стрелой, ни Альбиона, там какое-то другое оружие — приглядевшись, она узнает меч своего отца… но что он здесь делает? Рядом с мечом лежит золотой серп с костяной рукоятью и какие-то инструменты, к алтарю прислонен посох с навершием. Она оборачивается и видит Хэрна. Он смотрит на нее и чего-то ждет, а она не понимает, чего и зачем она сама здесь. Может он призвал ее как свою дочь? Но тот качает головой, и Марион понимает, что дело не в этом. К тому же пророчество было о сыне, значит, о мужчине. И тут же получает безмолвный ответ, что нет никакой разницы, потому что Рогатый призывает сознание, то есть душу, а тело всего лишь его часть, причем малая. Но, может, тогда она здесь, чтобы сделаться его жрицей? И получает ответ, что жречество не цель, а средство. И главное, это все же цель, и только от нее зависит выбор средства. Не зная зачем, Марион пьет из кубка пряный отвар. Она понимает только, что если не сделает этого, то не сможет понять цель, ради которой она здесь... И в этот момент она просыпается. Что означает этот сон, она не знала. И почему она видит его в стенах монастыря, находящихся под властью христианского бога, она тоже не могла понять. Так прошла зима, наступила весна, и на Остару Марион проснулась посреди ночи с ясным пониманием, о чем спрашивал ее Хэрн и что лично для нее значит свобода, ради чего она жила в Шервуде и чего она так и не получила: следование зову своей внутренней сути. Но какой? Ведь если быть честной самой с собой, то с Робином она следовала за его предназначением и принимала свое вообще-то не что иное как служение ему, за свою внутреннюю суть, более того, она думала, что это был ее личный и осознанный выбор. С Робертом же… Она задумалась и поняла, что с ним все было настолько другим, что она не знала, как описать свои возникшие чувства, зато вдруг испугалась, что этим самым предала память Робина. Вот поэтому она так ответила на вопрос Роберта — если бы она любила его так, как ему хочется, то он бы не спрашивал. Возможно, она сама пыталась таким образом отгородиться от своих чувств к нему: раз она не любит Роберта так, как ему надо, то, значит, она не любит его по-настоящему, а значит, и не предает Робина. Вспоминая их чувства, Марион поняла одну вещь: она была настолько очарована, что истинная любовь и отношения воспринимались ею только в том виде, как было у них с Робином и никак иначе. А если что-то и снаружи, и изнутри выглядит и чувствуется как-то по-другому, то, значит, не может являться настоящим. Как потом выяснилось, она вообще не понимала ни что именно она чувствовала, ни что происходило на самом деле. И ее любовь оказалась чистой воды наваждением, а все эти фееричные всплески эмоций и наслаждение обществом друг друга… им с Робином нравились одинаковые вещи и занятия. Вот они с почти детским восторгом и непосредственностью и занимались этим вместе, только на самом деле не было никакого "вместе", а причина была вовсе не в Робине и не в ней самой. И уж тем более не в Роберте и остальных. К тому же эти самые остальные могли не понять ее новые отношения вовсе. Причина так думать у нее была, ведь она сама слышала разговор Маленького Джона с Робертом, что место Робина Локсли никто не может занять. Скорее всего, тут имелось ввиду не только место Сына Хэрна и Робин Гуда для всех, но в том числе друга лично для них и пары для нее… Только по ответу Роберта она поняла, что этот разговор у них с Маленьким Джоном уже не первый: — А я тебе говорил, и если ты забыл, то я напоминаю тебе еще раз, что я не собираюсь занимать его место. Ни в самом начале не собирался, ни тем более сейчас. Неужели ты еще не понял, что у меня здесь оно свое? Совершенно отличное от. Тогда они думали, что она не слышала, а она этим словам значения не придала. Она вообще очень многому не придавала значения и в поведении Роберта в том числе, а ведь этого человека искренне интересовало именно ее мнение и взгляды, ее вкусы и предпочтения во всем. И он учитывал все это. Теперь она понимала, что когда Роберт спрашивал ее о чувствах, он всего лишь изучал ее язык любви, чтобы распознавать его и научиться говорить на нем с ней, чем никогда не занимался Робин. В их паре это делала она, потому что это Робин был для нее и ее жизнью, и ее миром, и всем вообще, а вовсе не наоборот, как сам сказал, и только когда она его спросила, что она значит для него. Потом ответ на этот вопрос, который так и не ушел у нее из головы — она просто перестала его вслух задавать — ей заменяли этот мистический флер его избранности лесным богом, благородная цель и тот факт, что он выбрал себе в спутницы именно ее. И восторг вперемешку с завистью, с которым на них смотрели все остальные… и особенно женщины. А также улыбки Робина и его сияющие глаза. Как у ребенка. При этом она старалась не замечать, что когда он хотел зачем-то произвести впечатление на кого-нибудь и очаровать, он становился великим мастером таких вот улыбок и взглядов. Он внимательно следил за человеком, выдавая ему то, что подействует наиболее эффективно, а это было всегда то, что человек хотел видеть. Каким образом он это узнавал? Каким внутренним чутьем? Может, и в самом деле в нем уже тогда было что-то… нечеловеческое? И ради нее Робин не делал исключения — в истории с ведьмой, когда он на самом деле выбрал целью вернуть Стрелу, а не ее любовь, она это особенно почувствовала. И очень этого испугалась, тут же постаравшись забыть и всю эту историю, и свои ощущения, и мысли с догадками. Только потом, значительно позже, она поняла, что это невозможно... А еще ответом на этот животрепещущий вопрос для нее был почти публичный флирт Робина с ней. А еще его страсть в соитиях. При воспоминании, во что они превратились после его "возвращения", она снова содрогнулась. В довершение всего, теперь она понимала: если бы она была для Робина этим самым "всем", то такой вопрос как "кто я для тебя?" если бы даже пришел ей в голову, то быстро оттуда улетучился и не возвращался бы больше никогда… а этого не случилось. Но все эти размышления c воспоминаниями так и не смогли помочь Марион понять и пробудить свою внутреннюю суть. Как это сделать, она даже не представляла. А вот Рогатый ответ на этот вопрос знал точно. И с самого начала. О своем решении уйти из Кингс-Мид Марион не стала никому говорить, просто воспользовалась случаем, когда все готовились к Пасхе и никто не заметил сразу, что среди снующих туда-сюда монахинь и послушниц на одну стало меньше. Она не хотела, чтобы кто-то помешал ей, а это легко могло произойти, потому что ей уже не раз намекали, что было бы очень хорошо принять постриг. Мотивы монастыря были вполне понятны: она была наследницей земель и манора своего отца, которые церковь уже давно пыталась разными способами прибрать к рукам. Управляющий в Лифорде был потрясен до глубины души, когда увидел на пороге усадьбы ее настоящую владелицу в монашеской рясе и с тяжелым посохом в руках. И еще больше он изумился, когда она самолично выбрала в кладовой простое платье, плащ и сапоги. И потребовала приготовить ей ванну и оставить ее в покоях одну. Но когда служанка принесла ей ужин, то окно в хозяйской спальне было открыто, как и сундук рядом с кроватью, откуда исчез кинжал сэра Ричарда и его меч. А в камине догорала монашеская ряса...

***

Марион некоторое время неподвижно смотрела, как над усадьбой Лифорд-Грандж заходит солнце…. Где-то в глубине себя она точно знала, что она сюда еще вернется, потому что здесь ее дом, настоящий дом, а не лес, который она привыкла считать за. Когда она покидала это место много лет назад, она была одинока и беспомощна, беззащитна и уязвима как малое дитя. И она была согласна спрятаться от всего этого в Кирклисе, но, как оказалось, монастырские стены никогда никого и ни от чего и ни от кого не защищают. Только отбирают жизнь и силы, желания и стремления, убивают день за днем, высасывая это из души, как упырь кровь… Сейчас она это знает как никто, но тогда перед лицом страшной опасности в виде Беллема она надеялась на защиту Кирклиса, только в результате от этой опасности ее уберег Робин, появившийся в ее жизни как… чудо, солнце в небе после страшной темной ночи, как ее рыцарь в сияющих доспехах! Она тогда еще не знала, что это всего лишь искусно разыгранный красивый спектакль, где им обоим была отведена весьма ограниченная роль. Но на тот момент она всерьез думала, что именно с Робином перестала бояться жить, наконец. Только потом выяснилось, что это другая сторона того же самого страха и что к нему прибавился еще один: потерять уже Робина. В результате это и произошло, только задолго до того дня, когда он умер для всех и для нее тоже. Тогда ее дом и отец приняли ее без упреков и назойливых вопросов, окутав как коконом защитой, заботой и любовью, пока она приходила в себя. Но она снова покинула их ради… Ради чего? Или ради кого? Она побоялась тогда честно ответить себе на этот вопрос и снова бегала по лесам от себя, своего страха взглянуть правде в глаза, и от жизни… И вот сейчас она снова покидает свой дом, но она вернется. Обязательно вернется! Только чтобы у нее была возможность это сделать и жить дальше свободной, она должна закончить одно очень важное дело. Без этого не получится. И решительно развернувшись, она шагнула в подлесок, исчезнув в лесных сумерках.