Пролог
28 декабря 2024 г., 02:46
– Ха….ахха…. – вырвалось у Джисона сдавленное подобие стона, каждое слово резало горло. Боль, словно рой раскаленных игл, безжалостно пронзала его плоть, от макушки до кончиков пальцев. Желание… нет, потребность убивать, испить до дна алую, теплую кровь, змеилась в его сознании, с каждой неделей становясь все более властной, все более нестерпимой. Это уже не было мимолетной прихотью, а настоящим, звериным голодом, ненасытным и жестоким, словно ненасытное чудовище, поселившееся внутри него.
Ночь тянулась бесконечно, словно пытка в аду. Он корчился на полу, сжавшись в жалкий, дрожащий комок, бессильный перед этой неумолимой агонией. Каждая клеточка его тела, отравленная ядом этой чудовищной жажды, отчаянно кричала от страдания, моля о спасении.
Наконец, рассвет, словно милостивый палач, положил конец ночным мучениям. Хан, собрав в кулак остатки воли, из последних сил попытался подняться на ноги, чтобы добраться до кухни, где в заветном флаконе хранилось хрупкое подобие спасения – обезболивающие таблетки, единственное, что хоть на короткий миг притупляло этот кошмар.
Но ноги, словно налитые свинцом, отказались повиноваться. Парализующая слабость сковала его тело, превратив в безвольную куклу. Понимая, что иного выхода нет, он начал ползти, извиваясь словно раненый зверь, оставляя за собой жуткий, багровый след на холодном паркете – свидетельство его мучительной борьбы. Каждый сантиметр этого скорбного пути отзывался огненной резью в истерзанном теле, напоминая о цене его проклятия. Его целью был кухонный стол – призрачный оазис надежды в этом море боли и отчаяния.
“За что мне это? – прошептал он, истерзанный стоном, словно из глубин раненой души вырвался этот вопрос. – Почему я должен страдать? Каждую проклятую неделю… эта адская боль… эта неумолимая спираль отчаяния…”, – слова его, словно обломки разбитого зеркала, разлетались в тишине, не находя ответа.
Он не успел договорить. Некая невидимая сущность, словно пиявка, присосавшаяся к его душе, бессердечный паразит, угнездившийся в самом его нутре, с жадностью высасывала из него последние жизненные силы. Свет в его глазах начал меркнуть, словно догоравшая свеча, а мир вокруг закружился в зловещем танце.
И вот, тьма, густая и непроглядная, словно саван, накрыла его с головой, безжалостно погрузив в пучину беспамятства. Боль отступила, но вместе с ней уходила и надежда. Он перестал быть участником, став лишь зрителем собственного падения в бездну.
Пробуждение наступило лишь спустя мучительно долгие часы, вырвав Джисона из объятий забвения. Сознание возвращалось рывками, словно сквозь густой туман, и ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы осознать свое жалкое положение. Реальность обрушилась на него с жестокой силой: он катастрофически опаздывал на университетские занятия.
Боль, словно притихший зверь, всё ещё таилась где-то в глубине его тела, но, благодаря принятым таблеткам, немного ослабила свою хватку. Однако слабость, словно липкая паутина, сковывала его движения, не позволяя свободно вздохнуть. С величайшим трудом, опираясь на стену словно на костыль, он поднялся и, шатаясь, поплелся в ванную комнату.
Зеркало, словно бесстрастный свидетель его мучений, отразило бледное, истощенное лицо, с глубокими, фиолетовыми провалами под воспаленными глазами. Здравый смысл настойчиво твердил о необходимости немедленного обращения к врачу, но страх, словно парализующий яд, сковал его волю. Что, если врачи узнают о его… состоянии? О том чудовище, что скрывается внутри? Он не знал, что с ним происходит, но с ужасом подозревал, что это что-то выходящее за рамки обычного – сверхъестественное проклятие, возможно, или какой-то редчайший генетический сбой, мутировавший в невыносимые приступы боли и жестокие, кровожадные желания. Он был совершенно одинок в своей муке, потерянный в лабиринте страха и неведения, и не знал, к кому обратиться за помощью, кто поверит в его безумную историю. Каждый день превращался в отчаянную борьбу за выживание, безмолвную схватку с невидимым врагом, который поселился внутри него, отравляя каждую секунду его существования.
Но ему приходилось терпеть эти невыносимые муки, не имея возможности поделиться своим горем.
Собрав остатки сил, словно драгоценные крупицы, парень, покачнувшись, вышел из дома и направился на занятия.
Весеннее солнце, яркое и обманчиво ласковое в этот мартовский день – третьего числа, если быть точным – нежно пригревало землю, обещая скорое тепло. Но Хан, несмотря на солнечные лучи, чувствовал лишь ледяной холод, пронизывающий его насквозь. Это было не просто весеннее похолодание, а леденящая пустота, рожденная теми мучительными приступами, которые преследовали его вот уже несколько недель, становясь с каждым разом все более невыносимыми, все более всепоглощающими. Собрав в кулак остатки мужества, с трудом пересиливая сковывающую слабость, он вышел из подъезда, словно на казнь, и направился в университет.
Там его уже ждал Феликс – его лучший друг, практически брат, с которым они росли бок о бок, делили скудные обеды и школьные тетради, вместе познавая мир и поддерживая друг друга во всех начинаниях. Феликс, с первого взгляда заметив болезненную бледность и потухший, словно угасший уголек, взгляд Хана, сразу понял, что ночь снова была неспокойной, что кошмар вновь вернулся, оставив неизгладимый след на его измученном лице.
– Хан! Привет! – воскликнул Феликс, и его обычная, искрящаяся жизнерадостностью улыбка слегка померкла, словно отражение в мутной воде, когда он увидел подавленное состояние друга. Обеспокоенный взгляд скользнул по осунувшемуся лицу Хана.
– Пойдём скорее на пары, а то ворчун-препод снова устроит нам разнос за опоздание, – попытался Феликс придать своему голосу бодрость, натянуть маску беспечности, надеясь хоть немного развеять сгустившуюся вокруг Хана атмосферу тоски.
– А… хорошо… – эхом отозвался Хан, его голос был едва слышен, словно шелест опавших листьев. Он чувствовал себя совершенно разбитым, опустошенным, словно выжатый лимон. Каждый новый приступ, налетавший внезапно, словно разряд молнии, безжалостно выворачивал его наизнанку, обнажая самые уязвимые места, и оставлял после себя лишь пепел изматывающей слабости. Это было уже не просто физическое истощение; он ощущал, как болезнь, словно коварный паразит, подтачивает его изнутри, медленно, но верно высасывая жизненную энергию, оставляя лишь пустую оболочку.
– На тебе совсем нет лица, дружище. Ночью снова приступы мучили? – спросил Феликс, и его искреннее беспокойство за друга было невозможно скрыть. Он знал о загадочных проблемах Хана, был свидетелем его страданий, но чувствовал себя беспомощным перед лицом этой невидимой, неведомой болезни.
– Да… – прошептал Хан, и в его голосе отчетливо прозвучала дрожь отчаяния. – Такое чувство, что мои приступы с каждым разом становятся все сильнее и сильнее… – он замолчал на мгновение, словно собираясь с духом, а потом добавил тихим, полным ужаса голосом: – Каждая атака – это настоящая агония. Я бьюсь в конвульсиях, словно одержимый… ха-ха… – На лице Джисона появилась жалкая, натянутая улыбка, лишь слабая тень прежней беззаботности, отчаянтая попытка скрыть глубокую боль и леденящий душу страх. – Такое ощущение, что ещё чуть-чуть, и я просто… сломаюсь.
– Эй, ну не говори ты так! – попытался подбодрить друга Феликс, кладя ему ободряющую руку на плечо, чувствуя, как под его ладонью дрожат напряженные мышцы. Он знал, что слова вряд ли смогут исцелить его друга, но в такие моменты поддержка и сочувствие были важнее красноречия.
Хан лишь слабо кивнул в ответ, не в силах выдавить из себя ни слова, и они молча направились в аудиторию. Время для Хана растянулось в бесконечную, мучительную пытку. Голова раскалывалась, словно от ударов молота, кости ломило, а в ушах стоял монотонный, давящий шум, словно предвестник надвигающейся бури. Его состояние ухудшалось с каждой секундой, приближая его к грани, за которой он боялся переступить.
Спустя томительные десять минут ожидания в аудиторию вошёл преподаватель. Новый преподаватель – Ли Минхо, как представился мужчина – произвел эффект разорвавшейся бомбы. Все взгляды студентов, словно загипнотизированные, обратились к нему, словно мотыльки на свет.
Он был воплощением совершенства – резкие, словно выточенные из камня, правильные черты лица, обрамленные темными прядями волос, пронзительные, обжигающие глубиной темные глаза, в которых, казалось, отражалась вся мудрость мира, и обворожительная, располагающая к себе улыбка, заставлявшая замирать сердца. Идеально подобранная одежда, безупречного кроя, лишь подчеркивала его атлетическую фигуру, источая уверенность и силу. Его появление было столь неожиданным и ошеломительным, что Хан, на короткий миг позабыв о своей изнуряющей болезни, потерял дар речи, завороженно глядя на нового преподавателя. Красота Ли Минхо, словно мимолетное видение, словно глоток свежего воздуха, околдовала его, на краткий миг отвлекла от мучительной боли, превратившись в яркую, ослепительную вспышку среди сгущающегося мрака, среди хаоса мрачных мыслей и невыносимых физических страданий.
Но, увы, волшебство длилось недолго. Вскоре боль, словно назойливый кредитор, вернулась, настойчиво напоминая о себе острой, пронзительной пульсацией в висках. Хан, словно проснувшись от очарования, вновь погрузился в пучину мрачных раздумий. Он понимал, что ему отчаянно нужна помощь, что необходимо обратиться к врачу, раскрыть свою тайну, но парализующий страх перед неизвестностью, перед возможным ужасным диагнозом, словно невидимые цепи, сковывал его волю, не позволяя сделать первый шаг. Он до ужаса боялся узнать правду, боялся столкнуться с реальностью, в которой его болезнь может оказаться неизлечимой, беспощадно разрушая его жизнь.
Тем не менее, мимолетная встреча с Ли Минхо, как ни странно, стала крошечным, едва заметным лучиком надежды в его тусклой, полной боли жизни. Она, словно далекий маяк, напомнила Хану о красоте окружающего мира, о том, что жизнь всё ещё продолжается, несмотря на всю ту тьму, что поселилась в его душе. Возможно, этот новый преподаватель, этот красивый, сильный и мужественный мужчина, станет тем, кто поможет ему выбраться из этого ужасного периода, кто протянет руку помощи в момент, когда он будет готов сломаться. А, может быть, и нет. Но сейчас, в этот конкретный момент, ему просто нужно было сфокусироваться на чем-то другом, на чем-то прекрасном, что могло хоть на мгновение отвлечь от мучительной, беспощадной реальности, словно спасительный бальзам на кровоточащую рану.
Однако, за мимолетным чувством облегчения, за этой внезапной вспышкой красоты, пряталась глубокая, непреходящая тревога: как долго Хан сможет выдерживать эти приступы, эти ужасные, изматывающие атаки, которые с каждым разом становятся все сильнее, все невыносимее? Не сломается ли он под тяжестью этого непосильного бремени?
Занятие, наконец, подошло к концу, но физическая боль Хана ничуть не утихла. Мрачные мысли и терзающие страдания, словно кислота, продолжали разъедать его изнутри, не давая передышки. И вскоре пришло время обеда – короткой передышки перед следующим учебным испытанием. Феликс, с нежностью заметив страдания друга, помог ему собрать раскиданные по парте вещи и, поддерживая его под руку, направился вместе с ним в шумную, пропахшую едой столовую. Несмотря на дикие муки, терзающие тело и душу, шаги обоих парней были на удивление уверенными, словно они вместе бросали вызов всем невзгодам, готовые столкнуться лицом к лицу со всеми трудностями, что приготовила им судьба.
Феликс, с заботой и пониманием в глазах, протянул другу поднос с незатейливыми угощениями, выбрав для него самые легкие и аппетитные на вид блюда.
— Спасибо, – тихо отозвался Джисон, отводя взгляд от еды. – Но я совсем не хочу есть. Меня сильно тошнит с самого вечера… – в его голосе сквозила усталость и отвращение.
— Может, хотя бы немного попробуешь? – тихо произнес Феликс, с нескрываемой грустью глядя на осунувшееся лицо друга. Он прекрасно понимал, что Джисон нуждается в питании, как цветок нуждается в воде, но не мог заставить его есть против воли.
— Спасибо, Феликс, но я всё-таки откажусь… – едва слышно ответил Джисон, словно извиняясь за то, что причиняет беспокойство.
— Как знаешь… – вздохнул Феликс. – Но хотя бы дома поешь что-нибудь, ладно? Пожалуйста… – в его голосе звучала мольба.
— Я поем… когда приду домой… – пообещал Джисон, стараясь убедить в этом не только Феликса, но и самого себя.
Обед, вопреки ожиданиям, неожиданно быстро завершился, словно кто-то намеренно ускорил течение времени, желая поскорее избавить Джисона от страданий. Следом за ним, словно вереница печальных теней, подошли к концу и занятия.
— Феликс, я пойду домой, – тихо проговорил Джисон, чувствуя, как силы покидают его с каждой секундой.
— Хорошо, – ответил Феликс, с тревогой глядя на бледного друга. – Напиши мне, когда придёшь, ладно? Иначе я буду волноваться, – добавил он, словно умоляя Джисона не пропадать из виду.
— Хорошо, напишу… – пообещал Джисон, и они расстались, каждый погруженный в свои мысли.
К удивлению Джисона, по пути домой он почувствовал, как мучительная боль, словно испуганный зверь, понемногу отступает, оставляя после себя лишь слабое, едва ощутимое покалывание. Желая немного развеяться и отвлечься от мрачных мыслей, он свернул с привычного маршрута и зашёл в тихий парк, внезапно оказавшись в плену волшебства вечернего Сеула. В воздухе витал тонкий аромат весны, предвещая скорое цветение сакуры, когда парк преобразится в розовое облако, наполняя город красотой и нежностью. Прогулка, несмотря на усталость, оказалась яркой и насыщенной, позволяя насладиться красотой окружающего мира. Однако, даже в этом оазисе спокойствия, мысли Хана, словно магнитом, неумолимо притягивали два образа: гнетущая меланхолия мучительных приступов, словно темная, зловещая тень, и завораживающая, словно мимолетное видение, фигура Ли Минхо, оставившая неизгладимый след в его памяти.
Время проскользнуло мимо, словно сквозь пальцы, оставив юношу наедине с навязчивым ощущением тревоги и неясного, смутного страха, которые он старательно игнорировал, продолжая свой путь домой, в надежде на покой и отдых, которые так необходимы его измученному телу и истерзанной душе.
Вот он, наконец, и подошёл к знакомой двери, но вместо облегчения почувствовал лишь нарастающее беспокойство. Его руки, словно не принадлежавшие ему, предательски дрожали, когда он пытался вставить ключ в замочную скважину и открыть дверь. Замок, словно взбунтовавшийся механизм, упорно сопротивлялся, не желая поддаваться. Но после нескольких мучительных попыток дверь, наконец, с жалобным скрипом отворилась, впуская Хана в кажущуюся безопасной гавань его квартиры…
– Ну, привет)) – прозвучал незнакомый, жутко знакомый голос, словно зловещее эхо, нарушив тишину.
Это были последние слова, которые успел уловить Хан, прежде чем его сознание накрыла тьма, а тело оглушил мощный, внезапный удар, сваливший его с ног.
Его безмолвное забытье длилось, казалось, целую вечность. Но, увы, это «затишье перед бурей» оказалось лишь кратковременной передышкой. Спустя мучительный час он с трудом пришёл в себя от леденящей струи холодной воды, безжалостно облившей его лицо и тело, заставив содрогнуться от озноба.
– Ты же Хан, верно? – произнёс знакомый голос, в котором звучали одновременно насмешка и какая-то странная, пугающая заинтересованность. – Кажется, мы сегодня встречались… – добавил он с притворной задумчивостью.
Боль в затылке, словно раскаленный гвоздь, вбитый в череп, и тусклое, расплывчатое видение не позволяли Хану разглядеть, кто стоит перед ним, и что именно он говорит. Сознание, словно осколки разбитого зеркала, никак не хотело собираться воедино.
– Чёрт, похоже, я тебя крепко приложил, прости)) – с хитрой, зловещей усмешкой произнёс молодой человек, и в его голосе отчетливо прозвучали нотки садистского удовольствия. – Думаю, у тебя сейчас масса вопросов, так что я весь во внимании. Слушаю тебя, – добавил он, словно предлагая Хану сыграть в его жестокую игру.
С нарочитой небрежностью отодвинув стул, парень непринужденно уселся напротив связанного Хана и, не отрывая от него взгляда, закурил сигарету. Горький, едкий дым, словно змея, пополз по комнате, заполняя каждый уголок и, как ни странно, пробуждая Хана от оцепенения и недоумения. Но радость от возвращения в сознание оказалась мимолётной, как радуга после дождя: он с ужасом осознал, что связан по рукам и ногам, словно безвольная марионетка в чужих руках.
– Кто ты, чёрт возьми?! И зачем эти верёвки?! – в отчаянии и ярости закричал Джисон, пытаясь вырваться из пут. Его голос сорвался, выдавая его страх и беспомощность.
– Я? – удивленно вскинул бровь незнакомец, выпуская клубы дыма в потолок. – Я – Хонсу, но для тебя, дорогой, – он выдержал многозначительную паузу, – Ли Минхо.
В голове Хана, словно удар грома, пронеслось осознание:
– Ты же… тот самый… преподаватель из университета… – пробормотал он, не веря своим ушам.
– В самую точку, – подтвердил Хонсу, ухмыляясь.
– Но… как ты здесь оказался? Как ты… попал в мою квартиру?!
– Через окно, хаха, а как иначе? – рассмеялся Хонсу, и этот смех прозвучал в замкнутом пространстве словно вой шакала. – Я так долго тебя искал, ты даже не представляешь! Поэтому и пришлось вот так… импровизировать, – добавил он с нескрываемым сарказмом.
– Интересно… однако… – с недоверием и нарастающим ужасом пробормотал Хан, пытаясь осмыслить происходящее.
– Давай лучше сходим в какое-нибудь уютное кафе и спокойно обсудим всё, что тебя тревожит. Даже твои загадочные проблемы с приступами, – неожиданно предложил Минхо, словно читая мысли Хана.
– Откуда ты вообще знаешь о моих приступах? – настороженно спросил Хан, не доверяя своим ушам.
– А вот это я с удовольствием расскажу тебе… за ужином, – таинственно улыбнулся Минхо, словно дразня его.
Затем, ловким и неожиданно нежным движением, он развязал веревки, сковывавшие Хана, и, бережно поддерживая его под локоть, помог ему встать на ноги. Слабость всё ещё сковывала тело, но присутствие Минхо, как ни странно, придавало сил.
– Пойдём, – мягко произнёс Минхо. – На улице нас уже ждёт машина.
– Ладно… – неуверенно пробормотал Хан, поддаваясь его напору.
Минхо, проявляя галантность и заботу, аккуратно проводил Хана к ожидающему их автомобилю, чувствуя, как тот слегка покачивается от слабости. Усадив его на мягкое кожаное сиденье, Джисон с удивлением осознал, что его новый преподаватель обладает немалым достатком, позволяющим ему разъезжать на дорогих иномарках и посещать шикарные, фешенебельные рестораны.
– Могу я называть тебя просто Ханом? – неуверенно спросил Минхо, нарушая молчание, и в его голосе прозвучала какая-то странная, неприкрытая нежность.
– Да, конечно… – ответил Хан, всё ещё испытывая недоверие и пытаясь разгадать истинные мотивы этого загадочного человека.
Их поездка, на удивление, прошла в полной тишине, лишь изредка нарушаемой тихим шуршанием шин по асфальту, пока, наконец, они не достигли места назначения – изысканно оформленного ресторана, с приглушенным светом и приятной, расслабляющей музыкой.
Минхо, словно истинный джентльмен, вышел из машины первым и галантно открыл дверь перед Ханом, предлагая ему помощь.
– Выходи, – произнёс он с заботой в голосе. – Если тебе тяжело, я могу помочь.
– Спасибо, но я сам выйду, – с презрительной гримасой ответил Хан, стараясь скрыть свою слабость и неуверенность.
– Не стоит так переживать, – с довольной, словно самодовольной улыбкой ответил Минхо. – Я хочу лишь помочь, – добавил он, словно поддразнивая Хана.
Оказавшись в ресторане, Хан, не желая тянуть время, сразу перешёл к делу, пытаясь прояснить ситуацию и узнать, что на самом деле нужно Минхо.
– Ты сказал, что можешь помочь мне с моими приступами… И как же ты собираешься это сделать? – с нетерпением спросил он, пристально глядя в глаза Минхо.
Минхо, однако, не торопился с ответом, продолжая невозмутимо поглощать изысканные блюда, словно у него было уйма времени.
– Даже спустя столько лет ты так ничего и не понял? – наконец произнёс он, оторвавшись от еды и бросив на Хана пронзительный взгляд.
– Нет… – честно признался Хан, чувствуя, как нарастает раздражение.
– Твои родители… Они ещё живы? – неожиданно сменил тему Минхо, заставив Хана удивленно уставиться на него.
– Только мама… – ответил Хан, не понимая, к чему клонит Минхо. – Отец умер, когда я только родился… – добавил он с грустью в голосе.
– Как бы тебе объяснить… – задумался Минхо, подбирая слова. – Твои родители сбежали с небес на землю, нарушив древний закон. И если они когда-нибудь решат вернуться обратно, их ждёт суровая небесная кара… А ты, Хан, – он выдержал многозначительную паузу, – Кумихо, как и они.
– Ты сейчас серьёзно? – недоверчиво усмехнулся Хан. – Ты говоришь о девятихвостом лисе? – переспросил он, стараясь не показывать своего страха. – Мы, конечно, обсуждали на занятиях мифических существ, но я никогда не думал, что они… существуют на самом деле.
– Существуют, дорогой, – с уверенностью заявил Минхо. – Просто сам подумай: почему при каждом приступе тебя терзает такая нестерпимая жажда крови? Почему ты испытываешь эту неутолимую потребность в убийстве?
– Точно… – пробормотал Хан, пораженный откровением. – Но я… я не готов убивать людей! – воскликнул он с ужасом в голосе.
– А зря, – холодно ответил Минхо. – Кровь поможет тебе… усмирить зверя внутри, контролировать свою силу, выжить.
– Но… неужели нет другого способа? Неужели это… неизбежно?
– Боюсь, что нет, – ответил Минхо, качая головой. – Такова твоя природа. Но… – он выдержал интригующую паузу, – я могу помочь тебе и твоей матери выжить в этом мире. Могу научить тебя контролировать свою силу, сдерживать жажду крови… если ты сделаешь кое-что для меня.
– И что же ты хочешь взамен? – настороженно спросил Хан, предчувствуя недоброе.
– Отдай мне свои бусины, – просто ответил Минхо, словно речь шла о какой-то безделушке.
Эти слова, словно гром среди ясного неба, потрясли Хана до глубины души. Нечасто ему приходилось слышать подобные просьбы от незнакомых людей, да ещё и в такой… ситуации.
